Пей со мной, сукин сын

      Шоколадная медалька благодарности на вкус, как его сперма поверх кожи его высочества. Теплая, вязкая, смешавшаяся собственным запахом с ароматом Стива — Брок слизывает ее, не спрашивая разрешения так же, как до этого никто нахуй не спрашивает его, но чувствует все равно.       Стив подбирается за его спиной, когда Брок берет его за запястье. Стив ждёт угрозы. А ещё не целует, но в свете последних событий и хорошего, прожаренного до хрустящей корочки и кровавого нутра оргазма это вряд ли имеет какой-то вес.       Вряд ли имеет его для кого-то кроме Брока и его волчьего нутра, что облизывается сыто, только недостаточно. Ему хочется больше, оно точно зарывается и путает берега, но, впрочем, отказать ему… Все, что есть у Брока, и все, чем он является — он обязан этим напрямую собственной сути. Та желает Стива сейчас и они находят для нее Стива. Та желает посмотреть на резервации изнутри в прошлом веке и они позволяют забрать себя в алжирскую. По нраву она в итоге им так и не приходится, но дает лучшее понимание общей картины.       Мир меняется.       Стив выключает протокол экстренного реагирования.       А после и правда гонит его, будто нашкодившую шавку? Брок обоссыт ему берцы за такое жесткое обращение с животными, потому что, если Стив и правда закончил, он сам ещё даже не начинал. Он ещё только готовился. Он ещё только изучал обстановку. И пускай именно так вряд ли можно было назвать это ощущение подкатывающего оргазма от чужих толчков и мерных ударов покачивающейся гарроты о бедро, но, впрочем, в этом помещении явно не было никого, кто мог бы осудить его. Или действительно сделать ему выговор.       Уволить его? Только если Стиву очень хотелось остаться с неприкрытой жопой и одним чрезвычайно злопамятным врагом. Кусачим к тому же.       Но все же чрезвычайно благодарным.       — Не понимаю, о чем вы, Рамлоу, — Стив оборачивается к нему с привычной сталью в голосе, что оказывается собранна даже раньше, чем Брок успевает до конца застегнуть штаны. Теперь те издевательски липнут к бедрам с внутренней стороны, белье влажно цепляется к перемазанной чужой спермой коже под яйцами. От него точно пахнет Стивом, его спермой, его слюной, а ещё его потом, и Брок еле сдерживает самодовольный оскал, мысля о том, как сильно это взбесит Джеймса, когда тот почувствует.       Это сдернет его? Спровоцирует? Джеймс держится хорошо, лучше, чем Брок может себе позволить или с собой согласиться — напротив самой гордости нации уж слишком велик соблазн. Опуститься на колени, вылизать его поверх ткани брюк, оставить откровенное влажное пятно собственной слюной. Он получает шоколадную медальку уже, вовсе без хрусткой обертки из фольги и определенно без единого шоколадного вкуса, но мир меняется и мир требует — выдирать клыками все то, что принадлежит по праву.       А ещё — затаиться, не показываться на глаза и ждать; только здесь эта часть тактики не работает вовсе. Стив оборачивается к нему точно насмешливо, но встречает его прищуренный глаз собственным прямым и крепким взглядом. Он поднимает голову чуть выше, сплетает руки на груди. Бастион мерзкой справедливости и вряд ли китайская стена власти — Броку слишком влом делать подкоп, да и штурмовать уже вовсе не за чем. После каждого следа чужого языка, после каждого зудящего на коже шеи укуса. Больше всех достаётся плечу, но явно не больше чем ему самому — этого запаха, душного и плотного среди всей отключенной нахуй вентиляционной системы. Он ведет Стива к волчьей яме и Стив тянет его за собой, но все, что Броку достаётся — газовая камера собачьего кайфа.       Как после такого Стив может настолько нагло пиздеть ему прямо в глаза? Ой, нахуй. Да с легкостью.       — У вас есть ко мне ещё какое-то дело? — расставив ноги чуть шире для устойчивости, он выносит грудь вперёд и не отводит взгляда. Брок усмехается. Брок прикрывает глаза, качая головой. Это точно отказ, но вряд ли табу. А у него нет проблем. Он себе проблем даже не ищет. Только вновь и вновь те находят его сами по велению его волчьего нутра.       Оно, правда, не ошибается ни единожды.       И поэтому Брок говорит:       — Как интересно получается… Я тебя спаиваю и ты мне позволяешь, — первый шаг случается легко, Стив же ещё просто не понимает. Он здесь человек и всё человеческое здесь его, но Брок — волк. И все волчье он уже пометил. Его руки, его член… Оставалось разве что пометить его рот, грудь, спину и дальше по списку. Чтобы Стив пах им полностью, и вряд ли лишь ради издевки над Джеймсом. Ради успокоение нутра. Ради осмотра территорий. И ради плана. У Стива тот был точно, потому что Брок не собирался верить — во всю его дрожащую на грани, удерживающуюся на ней жестокость после всех перевезенных им за границу канадской резервации оборотней. После всех убитый, отловленных, будто волки хоть когда-то были пушным зверьем. Чтобы поймать их требовалось что-то побольше силков или модифицированного ошейника. И Стив отлично справлялся с этим, жаль только во всем происходящем не было вовсе ничего чистого. А ещё Брок хотел дотянуться до какого-нибудь безобязательного минета, раз уже шоколадная медалька ему уже перепала. Ну и как он мог себе отказать? — Я лапаю тебя за задницу и ты позволяешь мне это. Я выгоняю тебя из собственного дома, и ты выматываешься нахуй. На что ты рассчитывал, а, Стив?       «Что я уйду так просто теперь, Стив?»       «Что я откажусь попробовать всю твою власть и всю твою справедливость на вкус, Стив?»       «Ну же, не беги, Стив.»       «Я обещаю не кусаться пока что.»       Сделав новый шаг, Брок поднимает голову вновь и пожимает плечом, прекрасно чувствуя, как каждое его невысказанное слово повисает в воздухе. Стив уже не пахнет — ни яростью, ни похотью; но тот запах, что тянется от него, Брок знает слишком хорошо. Стив хочет ещё. Стиву вовсе не хватило. И делать с этим хоть что-нибудь он явно не собирался, а ещё козырял собственным статусом, но будто бы хоть что-то из этого могло затормозить Брока или напугать.       Для чего-то подобного он слишком хорошо знал свое место.       Его местом было место альфы.       — Если у вас нет ко мне вопросов, которые не терпят отлагательств, покиньте мой кабинет, Рамлоу, — Стив откликается ему бескомпромиссно и не тратит ни единого лишнего усилия на достаточные движения губ. Те поджимаются сразу же, как только он договаривает, пока ситуация повторяется, обращаясь к Броку зеркальным отражением. Только разница присутствует, не собираясь выметаться — он просто дразнится, Стив же обороняется.       Что Брок может сделать ему?       Выпотрошить, например. Выдрать кусок глотки или сердце. Четвертовать. Растянуть на стене поздравительную растяжку для Джеймса из всех метров кишок Стива, а ещё выковырять когтями его глаза. Джеймсу они точно нравятся. Холодные, твердые и острые, глядящие с завидным высокомерием и слишком отчетливой угрозой. Глядящие с припрятанной то ли на глубине зрачка, то ли в рукаве похотью. В трусости или нерешительности Стива обвинить не получается даже мысленно, но Брок уже давно, ещё с рождения, чрезвычайно болен — он не переваривает сомнения.       Ни свои собственные. Ни чужие.       Поэтому подходит, но скорее подкрадывается. Неспешно. Развязно. Не хватает разве что лап и влажной от росы листвы — и вот он весь, какой есть. Самый настоящий и самый истинный. Стив не отшатывается, оставаясь на месте, только руки сжимает в кулаки. В такой позе его сиськи смотрятся выгодно и достаточно дорого, чтобы Брок позволил себе подобную покупку. Но бедра все же у Джеймса будут получше — в таком деле самое главное не продешевить понапрасну. Забрать себе самое лучшее. Забрать себе всё.       Выгрызть, если потребуется, но забрать и не забывать — мир меняется и все те, кто не меняется вместе с ним, подыхают быстро и отчаянно.       — Думаешь, сможешь трахать меня и продолжать звать вторым именем? Так мы с тобой точно не договоримся, — качнув головой вновь, Брок останавливается почти что впритык, а после поднимает руку. Медленно, спокойно — этого человеческого зверя он не желает спугнуть и определенно не собирается ему отказывать. Завтра утром, конечно, придет вряд ли. У него там тренировка, какое-нибудь сомнительное и нарочное опоздание к началу рабочего дня, а ещё он просто любит выебываться. Но Стив привыкнет, потому что и сам любит ничуть не меньше.       Что давить.       Что быть продавленным.       Глядя ему прямо в глаза, Стив не вздрагивает ни единой мышцей лица, когда Брок опускает ладонь ему на щеку. Но запах дергается, плотнея в пространстве. А ещё дергается сердечный ритм. И где-то под плотными линзами его собственные глаза загораются ярким, алым и кровавым, потому что жертва уже здесь и совершенно плевать, что охота не то что закончилась — ее вовсе и не было. Он не собирался ни жрать на месте, ни нести в дом новую тушу на ужин. Он просто хотел заманить Стива в волчью яму.       И тот попался в нее так идеально, как вряд ли можно было даже предположить.       — Иди сюда, большой мальчик, я научу тебя постельному этикету, — он не шепчет, но понижает собственную интонацию. И Стиву нравится. И Стив же не шевелится вовсе. Он отдает всю работу ему, и та работа определенно не такая уж поганая. Она очень даже хорошая, а ещё Брок умеет выполнять ее — на отлично. Потянувшись вперёд, он не закрывает глаз лишь ради того, чтобы увидеть, как Стив делает это первым за пару секунд до того, как Брок накрывает его рот собственным. Его руки расплетаются не сразу, но губы двигаются, приоткрывается жадный, почти похабный рот. Брок вылизывает его, запуская внутрь собственный язык без стеснения и без спроса, а после чувствует, как на его плечо ложится ладонь.       Действительно оттолкнёт?       Определенно нет. Прикосновение ползет по плечу, поднимается к шее и обнимает ладонью затылок слишком знакомо, чтобы можно было ошибиться. Стив матерится ему в рот, Стив подступает ближе. Быть хорошим для него и быть хорошим у него внутри — Брок определенно не собирается разделять, собираясь властвовать, и опускает свободную руку ему на бедро, почти сразу находя пальцами крепкую ягодицу. Протокол экстренной ситуации уже выключен, дверь открыта разве что не настежь, а значит к ним могут зайти, но это — лишь формальность.       В данном кабинете существует вся гордость и вся справедливость, и никто никогда не посмеет зайти к ней без стука и разрешения. Они боятся ее из трусости. Они опасаются ее из предприимчивости. Что второе, что первое у Брока точно отсутствует, потому что он давит большим пальцем на чужой подбородок и влажно вылизывает его высочеству слизистую, а после трогает язык собственным. И тот отвечает ему ничуть не меньше, чем подающиеся вперёд бедра, что ищут столкновения, ничуть не меньше, чем весь Стив, подступающий на единый шаг.       И на второй тоже.       Он начинает теснить его к стене отнюдь не неожиданно, но если бы Брок так просто позволял всем вокруг делать, что им хочется, он давно уже был бы мертв. Сейчас позволяет — компромисса ради. Запах возбуждения Стива плотнеет, вновь жалит обоняние, а следом звучит сдавленный, дрожащий в голосовых связках стон, когда их языки сплетаются. Ему точно нравится, вот о чем Брок успевает подумать с насмешкой, когда врезается лопатками в стену. Стив обхватывает его бок крепкой ладонью, уже пытаясь вытянуть футболку из-под края его брюк, а ещё скребет ногтями у затылка и это точно ощущается, как каждое его:       — Хорошая работа, Рамлоу, — или: — Вы отлично постарались, Рамлоу, — и Брок не отказывает себе в удовольствии подтащить его задницу ближе. Притереться к нему бедрами — идея настолько же библейская, как вся та кухня в домике Брюса, пускай отнюдь не с нее все начинается.       Но позволить ему вновь то же самое — не столь заманчиво прямо сейчас, как предложить кое-что другое.       — Ну уж нет, здесь мы уже были, — только почувствовав прикосновение голой ладони к собственному животу, Брок отстраняется, облизывает влажный рот и сглатывает. Стив на вкус оказывается ещё лучше, чем он мог предположить, а ещё его явно размазывает. Брок видит это по глазам, слышит по мелким выдохам, вырывающимся меж его губ. Они влажные от слюны и они не закрываются, они ждут его назад. Стив же успевает разве что проморгаться, когда звучит: — Давай-ка попробуем наоборот.       Брок толкает его в плечо одной ладонью, обнимая другой за бок, вынуждает двигаться и в пару шагов разворачивает их. Того, что точно может быть лучше шоколадной медальки благодарности или безобязательного минета не существует вовсе, но Брок находит это совершенно случайно — то неподдельное удивление, с которым Стив приоткрывает рот и смотрит на него. Он успевает растерять всю свою сосредоточенность, вот почему не целует его сам, и это так мелко, так нелепо против всей его гордости и всей высокомерной справедливости, что Брок просто отказывается — запрещать себе ухмыляться, запрещать себе потянуться рукой к его шее. Под его большим пальцем оказывается кадык, и Стив сглатывает, отдавая в ответ это движение.       Отдавая в ответ себя?       Определенно точно, потому что Брок говорит — и Стив пьет с ним, и Стив бегает за ним, и он будет делать это так долго, как будет необходимо, пока Брок не скажет:       — А теперь сидеть, ваше высочество. Сидеть и, сука, молчать.       Но сейчас говорит совершенно иное:       — Нахуй завтрашнее утро, — сдаваться так быстро явно против правил, но правила сосут, потому что им никто никогда не следует. Государственные каналы пиздят о равноправии и о защите гражданского населения — потому что резервации это вынужденная мера. Потому что на самом деле никто никому не желает зла, а публичная казнь, она только для нарушителей правопорядка, но, впрочем, только для оборотней. На ту, что планируется на следующей неделе, билеты раскупают в первые шесть часов подчистую. Все деньги вроде как должны пойти на благотворительность и помощь пострадавшим от волчьего бесчинствования.       Но таких давно уже не существует.       Теперь волки покладистее домашних псов: на луну не воют, в волчью форму на людях не обращаются, а ещё держат собственные языки так глубоко в задницах, что глубже только рудники в канадской резервации. Или яма смерти в алжирской? Брок там был и мог сказать почти с ученой точностью — она охуеть какая глубокая. И хуй из нее выберешься. И падать вниз за три метра до земли — значит успеть в полете тоскливо подумать именно о том, что Джеймс спрашивает у него в прошедшей ночи, но скорее требует.       — Что будет с нами завтра?       Брок мысленно обещает ответить ему чуть позже, вначале заботясь о том, чтобы обустроить с удобством волчью яму для него и его лучшего друга Капитана Америка. Брок выполняет собственную работу на отлично. Стив — просто проваливается. Стоит его ладони оказаться поверх горла его высочества, как светлые ресницы мелко вздрагивают, запах возбуждения уплотняется. Они ещё определенно не закончили, как бы Стиву ни хотелось выдать то за правду, и в ближайшие минут десят закончат вряд ли, потому что Брок тянется вперёд, прижимается к его груди собственной, а после предлагает:       — Сегодня вечером. У меня. Дорогу ты знаешь. С тебя презервативы, — Стив не откажет, потому что любая постель всегда лучше любого стола, но отнюдь не та, что уже кто-то успел попользовать. У Брока же все чистенькое. Хороший дорогой матрас, новое постельное белье и две подушки. Там понравится даже Джеймсу, потому что там никем не пахнет.       Но лишь пока и ровно до момента, в котором Стив запрокидывает голову, отдавая ему собственное горло в безвозмездное пользование. Он выдыхает, он прикрывает глаза, стоит Броку мелко прикусить забавную, вряд ли напуганную яремную вену. Ещё он обнимает ладонью его за поясницу и пробирается пальцами куда-то под пояс брюк. Бросает флиртующее:       — Даже не накормишь меня ужином? — отзвук его слов урчит у Брока под губами, а может урчит он сам. Стив на вкус равняется с кофе, равняется с шоколадной медалькой — он источает лишь на время утихомирившуюся ярость, а ещё похоть. То самое возбуждение, подаваясь которому невольно стонет, когда ему не удается пропихнуть собственную ладонь Броку под брюки сзади. Ногти только царапаются где-то поверх копчика и ткани белья. Вторая ладонь скребет у затылка.       Завтра и после всей будущей ночи Родригесу явно окажется предоставлена честь уточнить, откуда это Брок вывалился таким помятым, но, впрочем, он может успеть отловить ее и сегодня — если тот укус, который Стив оставляет ему на плече, не сойдёт до конца рабочего дня. Не то чтобы Брок на это рассчитывает, но привилегия трахать саму гордость самой нации определенно добавляет ему пару очков в этой несуществующей игре, где никакие правила не соблюдаются и где о волках с высокомерной жалостью якобы заботятся, не глядя на то, какой вред они причиняют людям.       Весь тот вред, который, конечно же, упс и ах, совершенно отсутствует.       Весь тот вред, говорить о котором необходимо, потому что наличие общего врага отлично вынуждает население сплотиться и просто позволить — ублюдкам, засевшим на вершине этой горы из дерьма, контролировать каждый их шаг.       — Я приготовлю тебе и ужин, и завтрак, Стив, — он прихватывает губами теплый, острый скос чужой челюсти, а ещё прижимается бедрами. Стив довольно мычит, притираясь в ответ, и вовсе не знает — Брок правда сделает это. Брок приготовит ему оленину. И когда Стив спросит, Брок ответит ему, глядя прямо в глаза: он хороший охотник. Он знает все повадки и все модели поведения той дичи, которую гонит. Он умеет загонять жертву так долго, как необходимо, для того, чтобы в итоге просто насытиться — вкусом сырого мяса и ещё горячей крови, стекающей по пасти на землю и прямо в глотку. Присутствие гормонов страха в крови не помешает и определенно добавит важного, необходимого вкуса. А ещё с удовольствием вновь напомнит — кто он есть и кем собирается быть до самого конца. Отдавать все это Стиву за просто так слишком правильно, но не попросить ничего взамен — слишком глупо. И Брок просит, но требует. И Брок отстраняется, говоря: — Если ты прямо сейчас опустишься на колени и отсосешь мне.       Он работает не за похвалу. Мир вокруг просто меняется и это начинается ещё до его рождения. Об этом пишет ещё Ницше: бог мертв и он больше не придет. Их волчий, жестокий бог оставляет их, не оставляя им надежды, но и не забирая слишком дорогого подарка. Свой собственный Брок держит поближе к телу, и учится, и мечется, и рычит.       До момента, пока обращение волчью форму не становится безболезненным. До момента, пока глаз не зажигает ровным, альфьим цветом подожженной крови. До момента — пока каждый новый человек, которого он встречает, не признает его за своего.       Стив делает это точно так же, как и все остальные. Стоит Броку отстраниться назад, стоит Броку только взглянуть — прямо ему в глаза и не отворачиваясь; как он влажно, звучно сглатывает под его ладонью, а после медленно, ничуть не удивленно усмехается. Ему приходится все это по вкусу, как Брок и предполагал, но сам он Броку подходит вряд ли — именно так, как нашептывает волчье нутро. Торопиться с этим все равно не приходится. Мир меняется, он же не ошибается и не видит вокруг ничего хоть сколько-нибудь чистого.       Правдивого.       Корректного.       Стив просто вытягивает ладонь из-под его футболки, а после развязно толкает его в грудь, заставляя отступить ещё на шаг. Это ощущается почти лениво, необременительно, а ещё насмешливо. Во всей его громадной гордости не находится места для песчинки совести — когда он опускается перед Броком на колени и прижимается приоткрытым ртом к его ширинке.       Вот она, принадлежащая Броку шоколадная медалька благодарности, и вот он, его безобязательный минет. Стив сжимает себя ладонью сквозь ткань брюк, разводит бедра шире, скользя коленями по ковролину, а ещё вылизывает его, точно нарочно оставляя влажное пятно на брюках. Будто Броку будет западло идти с ним до раздевалки — никогда. Не теперь. Не после этого.       Он получает все принадлежащее ему, он получает все то, чем успевает овладеть ещё месяцев девять назад. И больше быть просто не может, дальше явно остается только смерть или что-то подобное.       И хорошо даже получается — что подыхать он точно не собирается.