Пей со мной, сукин сын

      — Жители Вашингтона и граждане Соединенных Штатов Америки! Сегодня великий день!       Полуденное солнце воняет жаром собственного безжалостного света, попкорном и похотью. Многотысячная толпа, затаив дыхание, ждёт перед широкой, деревянной трибуной, спрятанной под надстроенным навесом. Его тень держится ровно в границах помоста, лишь немного растягиваясь в стороны обеих боковых лестниц — снять их всех парой-тройкой четких выстрелов не составит большого труда, вот о чем Баки думает последние семь минут с момента, как они приезжают на черном бронированном G-Wagen’е к постаменту Вашингтону.       Его самого. Капитана Америка, что ждёт собственной очереди взойти на трибуну. А ещё обоих директоров ЩИТа — прямо сейчас именно они стоят там. И слово Александра Пирса звучит, накрывая толпу волной цунами, что несёт справедливость, справедливость, справедливость:       — Не мы с вами начали эту войну, но мы с вами были свидетелями ее начала! И мы не повинны в том ответе, который нас вынудили дать на всю жестокость и всё бесчеловечное насилие со стороны наших врагов!       Сто двадцать семь агентов, переодетых в гражданское, рассредотачиваются в толпе ещё задолго до их приезда. Все мероприятие обсуждается вчера на протяжении трех часов — этот брифинг становится самым долгим из всех, на которых Баки присутствует. Но вряд ли самым худшим? Именно таковым. Потому что от Стива пасет Броком, пока от Брока, что вновь садится в трех креслах от него, пасет настойчивым, наглым удовлетворением, и Баки старается просто не думать об этом. Не размышлять. Не медлить. И, кажется, что-то третье. Это начинается не вчера и отнюдь не позавчера. Где-то в середине прошлой недели Стив просто довозит его до квартиры, а после, стоит Баки покинуть салон автомобиля, без единого лишнего слова трогается с места и уезжает.       В тот вечер и, впрочем, в тот день от него уже пахнет. Плотное, плавкое удовлетворение и предвкушение. А ещё Брок — Баки не смотрит на Стива дольше двух секунд в течение всего рабочего дня, потому что и так слишком хорошо видит каждый оставленный им след, каждое, будто дымящееся место его прикосновения. Запах от Стива тянется плотный, медленно обживающийся у него внутри, и поцелуи явно пахнут не так. Ни поцелуи, ни объятья, ни что-либо другое.       Они трахаются.       Ежедневно или каждые два дня они трахаются, а каждые три ночи Стив уезжает к нему, не отдавая Баки ни единого слова или объяснения. Не то чтобы Баки желает спрашивать и не то чтобы ему нужно уточнять — он, наконец, получает возможность не шарахаться в ночи по Вашингтону, спасаясь от близости Стива. Он просто остается в квартире. Чтобы смотреть Netflix, заказывать доставку, дрочить… И то и дело перехватывать собственное металическое запястье на единой, однообразной мысли: он знает, где Брок живет, и он может дойти дотуда пешком за два часа времени. На той территории его уже видели, на той территории уже был его запах, а значит он имеет право вломиться туда. Он имеет право на что угодно, потому что их со Стивом фарс продолжает держаться на верхней отметке собственных возможных значений, но все, что он делает — остается в квартире. Бродит по ней в первую ночь отъезда Стива.       Во вторую же — просто дрочит в его постели, не меняя за собой белья.       Его выдержки явно хватает ненадолго, но Стив не сможет ни уличить его, ни почувствовать запаха. Стив не волк. Стив человек и Капитан Америка. И прямо сейчас Стив стоит прямо напротив него, у основания противоположной лестницы трибуны. Из громадных колонок разносится жестоко и воодушевляюще:       — Я являюсь Председателем Совета мировой безопасности, но так же я являюсь гражданином этой страны. И я являюсь человеком. Как и все вы!       Голос Пирса набирает обороты быстро, но неспешно, неторопливо и настойчиво. Он оглядывает многотысячную толпу, переводит собственный взгляд к Фьюри, что стоит подле его плеча. А от мелкого пацана, бездумно жрущего попкорн в первых рядах, отворачивается. Пацан жарится на полуденном солнце под черной кепкой, точно надетой ему на голову его тупыми, такими же бездумными, как и он, родителями. У северо-восточного сектора толпы еле заметно происходит небольшое движение, но никто не оборачивается. В ухе звучит:       — Я сняла, забирайте. Транквилизатор двойной дозы. Если не сдохнет, значит наш кадр, — засевшая на крыше монумента Линкольну Мэй отчитывается чётко и кратко, но в ответ никто ничего ей не отвечает. Баки даже головы не поворачивает куда-то туда, себе за спину, где весь СТРАЙК стережет порядок и всю эту тошнотворную чистоту: крови, популяции, ублюдства. Баки так и смотрит вперёд, прекрасно видя.       К падающему без сознания мужчине кроме двух агентов в штатском никто из толпы не оборачивается.       И Пирс говорит:       — И я обещаю вам — мы победим! Мы не позволим волчьему отродью истребить нас так же, как они истребляют травоядных в своих изгаженных лесах! Мы, люди, наивысшая звено цепочки эволюции!       Толпа вскидывает головы к залитому солнечным светом небу вместе с боевым, раззадоренным криком, Баки же не двигается и не переводит к Пирсу собственного взгляда. Его слух дразнят низкочастотные волны, разносящиеся по всей округе из-под пола трибуны. Его нюх раздирает — от Брока, стоящего у основания лестницы, меньше чем в двух метрах от Баки и на траве, пахнет второй подкуриваемой сигаретой, а ещё сексом. И Стивом. Потому что теперь они трахаются. Потому что теперь они ебутся там, где хотят, и так часто, как хотят. Броком прованивает весь кабинет Стива, Стив прованивается Броком. Как долго это будет длиться? Баки не смотрит дольше двух секунд, потому что чувствует мелкие нити аромата боли — у Стива точно искусаны плечи и бедра. У Брока синяк и след от зубов на боку.       Как скоро Стив заметит собственные метки, сходящиеся с чужой кожи слишком быстро, является лишь вопросом времени и ничем большим. Брок уже подставляется. Брок скоро покажется Стиву на глаза. Но страхом от него не пахнет, и Баки хочется просто спуститься. Сойти с трибуны прямо сейчас, отозвать его с собой для проверки периметра, а после загнать к основанию мраморного кресла Линкольна. Трахать его, слыша, как плавятся кожа, мышцы и кости обвиняемого, под натиском руки Стива, под всей жестокостью раскалённой гарроты. Трахать его и вгрызаться в загривок, рыча.       «Думаешь, ты победил теперь, Брок?»       «Трахаешь его и думаешь, что самый нахуй умный здесь.»       «Только посмей сказать ему.»       «Только посмей сказать ему и я утащу тебя за собой, Брок.»       «Я утащу тебя — и тебе это понравится.»       Пацан в первом ряду кричит тоже, вместе со всеми остальными, и с большими, жаждущими одобрения глазами оборачивается к своему отцу. Тот его даже не замечает, взревая что-то о смерти, о наказании и о возмездии за всех тех, кого они потеряли в этой войне с волками. Пацан все смотрит, и смотрит, и смотрит… Пирс говорит:       — Привести заключенного.       И его голос разносится по равнине, трогая виднеющиеся вдалеке воды Чесапикского залива. Несколько черных катеров службы быстрого реагирования не вздрагивают. Вся та цепь агентов, переодетых под полицейских, что стоит между трибуной и первыми рядами, не двигается с места тоже. Пара-тройка выстрелов, которыми их всех с легкостью можно будет снять здесь, никогда не произойдет и никогда не случится. Резким, искрометными рывком воздух рассекает новый дротик. В его ухе звучит:       — У самой трибуны, северо-запад. Двойная доза. Забирайте, — Родригес откликается собранно и чётко. Подобно Мэй не хвалится, Баки же просто не размышляет, уже видя, как Брок подает сигнал, вскидывая пару пальцев в воздух. У припаркованного за трибуной черного фургона раскрываются задние двери, сразу же высыпая из себя пятерых агентов в полной экипировке и масках. Баки не оборачивается, потому что он здесь, чтобы следить за обстановкой и обеспечивать безопасность Стива. Баки все равно слышит.       Шестой агент выпинывает альфу из фургона и спрыгивает в траву сам, пока кто-то другой поднимает его на ноги, ухватив за металлический ошейник. Тот врезается собственной пластиной в кадык, заставляя оборотня захрипеть. От боли и унижения? Брок затягивается второй сигаретой поглубже и не смотрит на него с того момента, как они приезжают сюда почти десять минут назад. Брок курит, Брок следит за периметром, а ещё следит за своими людьми. Мэй с Родригесом удостаиваются чести залечь на крыше со снайперскими винтовками и месячных запасом транквилизаторов, переодетого Джека отправляют в южный угол толпы, Таузиг — становится в цепи остальных ненастоящих полицейских, что охраняют трибуну. Брок просто курит и вряд ли руководит, но делает именно это.       Прямо сейчас отступает в сторону, давая путь всему экипированному табору, что протаскивает оборотня по лестнице чуть ли не лицом. Тот отлично идет и сам, а ещё отлично не спотыкается, но среди всего низкочастотного писка противооборотнической системы Баки слышит слишком хорошо треск электричества в его ошейнике и наручниках. А ещё чувствует запах — прорезиненных перчаток агентов.       Они не поранятся, электрический ток не тронет их, но точно может тронуть сам Баки. Перехватить первого за автомат и перебить прикладом нижнюю челюсть, а после швырнуть его шаром для боулинга в Пирса и Фьюри. Второго отстрелить, третьего столкнуть ударом ноги в грудь с лестницы. Что дальше? Но, впрочем, есть вопрос и получше.       — Что мы будем делать завтра? — вот что он спрашивает у Брока в ночи с неделю назад и на следующий день Брок кончает под Стивом или заставляет Стива кончить под собой. Они не заботятся ни о чем, используя кабинет, и после Баки так и не удается даже притвориться спящим, когда он заходит к Стиву около двух. Ложится на диван все равно. Выжидает полчаса, а после поднимается и выходит. Западный зал на юге семнадцатого этажа оказывается пуст ему на удачу и согласно расписанию и Баки остается там до самого вечера. Никто не ищет его и никто за ним не приходит.       Глазок камеры, закрепленной под потолком, мигает каждые восемь секунд, следя за ним вместе со Стивом.       Баки ещё не знает. Баки старается вести себя, как обычно, чтобы просто не выдать — он чувствует запах их спермы в кабинете Стива, потому что он волк. Он чувствует и он хочет так сильно, до скрипа доски чужого рабочего стола, вжать Стива в него лицом и заставить задыхаться под собой. Стив ведь хочет этого? Стив хочет этого точно и даже после того, как Брок успевает позаботиться о нем. То есть выебать. То есть повысить ставки. То есть на пару сантиметров провернуть вентиль — и начать медленно перекрывать Баки подачу кислорода.       На верхнюю ступень лестницы приговоренный оборотень вваливается, подобно мешку с дерьмом. Дерево досок поглощает звук удара его коленей и лица, в то время как шлепок ладоней поглощать не приходится — скованные за спиной руки не позволяют ему защититься или спастись от этого. Выломанный от удара нос уже роняет пару капель… Баки отступает в сторону и не отводит глаз от беснующейся толпы, потому что это — его приказ на эту миссию. Наблюдение за обстановкой. Реагирование. И сдержанность.       Вся та, что понадобится ему, когда двадцатая минута закончится, и истинно волчье раздражение начнёт плескаться внутри, реагируя на низкочастотный звук. Вся та, что будет ему необходима, чтобы не выдать себя, ни на кого не кинуться и не показать — всего собственного бешенства, что точно способно собраться у него во рту белой, пузырящейся пеной. Ее хочется запихать Броку в глотку, а после смотреть, как он выблевывает ее, притворяясь, что в его крови нет точно такой же.       Яростной.       Дробящей кости в порошок каждым новым биением сердца.       — Сегодня великий день! Новый день, в котором все мы живы и в безопасности! Я обещаю вам! Как человек! Как гражданин этой страны! Так останется и дальше.       Громогласные аплодисменты и вскидываемый в воздух попкорн провожают свою справедливость, а ещё приветствуют смертника. Баки не опускает к нему глаз, Баки не делает и единого шага назад, ближе к лестнице, и просто смотрит в толпу, пока Фьюри с Пирсом отходят вглубь трибуны. Они переглядываются, кивают друг другу. И Пирс — улыбается. Пока за его спиной к слепящему солнечному свету вскидывается победоносный крик, пока кто-то среди толпы вновь незаметно для остальных падает, потому что звучит:       — Центр. Сняла двоих. Двойная доза, — а ещё пока альфу опускают на колени в самом центре трибуны, перетянутой спасительной прохладой тени. Пирс улыбается широко, нахально и кровожадно. Пирс, конечно же, знает то, что знают они все.       Альфу зовут Лиам. Его ловят случайно где-то на окраине Вашингтона полторы недели назад. Не в полнолуние и даже не во время разбоя. В одной из подворотен он покупает у подставного дилера блистер с вересковыми жвачками, потому что ещё за два месяца до — начинают ходить слухи. Новый законопроект, новое прикосновение к вентилю подачи кислорода. Это придумывает не Стив, — Баки знает это точно, — но Стив будет тем, кто поддержит это так же, как поддерживает и все остальное, когда оно прозвучит. Очистительные системы, отвечающие за проточную воду, заменят на новые, с прокладками из аконитовых стеблей внутри турбин. И каждый прячущийся оборотень, и каждая паршивая шавка, и весь Вашингтон, и каждый город в этой блядской стране — это называет инновация. Это называется идти на шаг впереди планеты всей. Это называется.       Вести мир за собой в светлое будущее.       Альфу зовут Лиам. Им рассказывают об этом вчера на брифинге. Показывают его фото, раздают копии его личного дела. Послужной список тянется ещё откуда-то с прошлого века и начинается с самого первого привода за убийство главного детектива. Имя не упоминается, оставляя им всем только краткие инициалы.       Дж. Р.       Отца Стива зовут Джозеф и Баки теряет многое за все прошедшие десятилетия, но определенно не теряет голову. Ни сейчас. Ни вчера. Ни завтра? Он пробегается по чужому личному делу глазами, слушая, как монотонно и твердо Стив зачитывает: убийство, разбой, дезертирство в военные годы, снова убийства, только теперь во множественном числе, после захват заложников. Вот за что его якобы вяжут, а ещё, конечно же, за волчью кровь, но все это не имеет ни малейшего значения. Баки хватает фотографии.       Баки просто хватает.       Пока Стив делает первый, тяжелый и грозный, шаг, начиная подниматься по деревянной лестнице.       Его зовут Лиам и в человеческих — ему сто тридцать пять. В волчьих всего пятьдесят четыре и он выглядит хорошо. Как и любой другой альфа, как и любой другой из тех, кто готов реагировать на лишний шум, звучащий в квартире среди ночи. Кто готов биться до последнего удара собственного сердца? Они ловят его за попыткой купить вереска, чтобы просто не подохнуть от интоксикации, когда через трубы пустят аконитовую воду, но то, конечно же, является фикцией. Всего лишь слух. Всего лишь провокация. Она поднимается в воздух взвесью дыма, от закинутой кем-то в помещение гранаты, и благодаря той взвеси отлавливают дохуя шерстяных комков. Взрослые, подростки и старики. Беты чьей-то стаи, громадное количество омег, но альфа — только один.       Его зовут Лиам и его заставляют опуститься на турбину на колени лицом к толпе, что уже орет на него и пытается засыпать попкорном за неимением гнилых овощей. Это, конечно же, пресекается разом, когда Брок говорит:       — Оружие наизготовку, — и его приказ рассыпается жалящими огненными искрами по всем коммуникаторам в радиусе километра. Его приказ выполняется неукоснительно и без задержки, вынуждая толпу волной качнуться прочь и от трибуны, и от заграждения, а ещё напоминая — они здесь не для унижения собрались. Они здесь для того, чтобы увидеть, как самому сильному и самому грозному зверю снимают голову с плеч прямо под тенью навеса и против всего, жалящего чужие головы солнечного света.       Баки остается единственным, кто приказу не следует. У него есть свой, у него есть личные вводные. Позаботиться о безопасности символа справедливости, убедиться, что его туша будет в порядке, когда начнут стрелять и когда Баки закроет его своей. Стив уже поднимается. Мерным, твердым шагом, что пахнет неприкосновенностью, властью и твердой рукой справедливости. Он сжимает ее крепко и без единого сомнения, пока из колонок уже звучит приговор.       Его зачитывает не Стив.       Но Баки все равно мыслит — если бы зачитывал он, его голос бы не вздрогнул ни на едином звуке.       Потому что Брок, как минимум, идиот, а ещё потому что сам Баки — последний кретин. Показательная казнь, вся эта работа, что угодно другое… Все существующее напоминает: всегда есть что-то пострашнее того, что уже было. Всегда найдется что-то ужаснее. Вот, к примеру, альфа и его зовут Лиам и Баки не требуется дополнительная информация на него, чтобы помнить, как Стив знакомится с ним в баре где-то во всей довоенной суете прошлого века. Там Стив ещё мал, пускай и достаточно высок. Там он астматик. Там он чрезвычайный зануда и фрик. Там они со Стивом — он сам и Стив, Стив и он, — только-только съезжаются, чудом найдя недорогую квартиру на окраине Бруклина и арендодателя, который согласен терпеть на своей территории двух вроде бедных, а вроде и нет студентов.       Это случается именно там.       Пока Стив знакомится с Лиамом, Баки затаскивает какую-то в достаточной степени пьяную и в достаточной степени трезвую девчонку в туалет. Он не помнит ее имени нахуй, но помнит, как Лиам угощает Стива выпивкой. Они обсуждают искусство и наброски Стива, потому что вот она правда — Стив Рождерс именно тот человек, который потащит с собой блокнот с набросками в бар. И он будет пить. И он, конечно же, будет рисовать. А ещё не будет бояться поздно в ночи возвращаться домой, потому что он все-все знает и ничего не боится.       Ещё его отца зовут Джозеф. И будучи одним из главных детективов, расследующих убийства совершенные якобы оборотнями, он умирает от оборотня сам. От оборотня по имени Лиам.       — Всем быть наготове. Мэй, Родригес, сменить транквилизаторы на патроны, — Брок швыряет потухший бычок в пачку и сплевывает ком слюны в траву, а после разворачивается лицом к лестнице. Освободив руки, он цепляется обеими за перила и взбегает по ней быстрым, громким шагом, а ещё стонами — деревянных половиц. Баки не поворачивает голову, но прекрасно видит.       На трибуну они со Стивом поднимаются с противоположных сторон, но одновременно.       Оба в черном и почти без опознавательных знаков, если не брать в расчет большую черную звезду на капитанском костюме Стива. Она давно уже не кричит и теперь уже только шепчет. Справедливость, справедливость, справедливость — чистота популяции. Кратко кивнув обоим директорам, Стив оглядывает разошедшихся по краям трибуны агентов, но шага не замедляет. Он здесь власть. Он здесь наивысшая инстанция. Баки же просто не смотрит и взгляда не отводит, продолжая вглядываться в толпу зевак.       Стоящий в первом ряду пацан закидывает в рот ещё горсть попкорна. Тощий в сравнении с собственными толстокожими родителями. Конечно же, светлокожий. В черной кепке. Он выглядит почти счастливым, вглядываясь в окровавленное лицо оборотня, что стоит перед ним на трибуне. Он выглядит так, будто это сраное Рождество, а ещё, быть может, рассчитывает, что на него попадёт хотя бы пара капель крови. Не из чужого сломанного носа, но когда случится казнь…       Крови не будет. Баки знает это, стоя крепкой, нерушимой статуей подле лестницы. Баки знает это, а ещё чувствует — от Брока, останавливающегося рядом с ним, пахнет Стивом. Теперь они трахаются. Теперь они долбятся в десна и долбят друг друга там, где захотят. Ему хочется тоже, но его никто не спрашивает — это, конечно же, ложь. Стив предлагает поговорить пару раз ещё в начале самого первого месяца, как находит его. Стив выглядит так, будто волнуется, но Стива больше не существует, потому что смотрит он сталью и твердостью. Все это, все происходящее и его черный, плотный пуленепробиваемый костюм в частности, ему чрезвычайно подходит. Нравится ли?       Баки не задаёт вопросов, потому что может задать лишь единый:       — Что мы будем делать завтра?       В том завтра Брок трахает Стива прямо в его кабинете и точно у стены. Или Стив трахает его. Запах все равно тянется именно оттуда, а ещё именно там плотнеет. Баки не смотрит, почти видя следы от спермы на стене, Баки не вглядывается, прекрасно чувствуя — следы укусов под их одеждой. Гематомы, оставленные от зубов. Их не столь много и этим собственным минимальным количеством они показывают достаточно прозрачное: участники не дерутся. Они наслаждаются. В том завтра. В каждом последующем дне. Брок повышает ставки, но ничего не добивается.       Теперь у него есть секс.       Сейчас — он говорит:       — Джеймс, — и прежде отключает коммуникатор. Краткая помеха бежит через слух Баки, не вызывая беспокойства — свой собственный он отключает стоит им только подъехать к трибуне. Потому что у него есть задание. Потому что он знает, что должен сделать. И потому что ГИДРА хорошо его натаскала. Теперь он исполнительный. Теперь он дохуя всего умеет, а ещё прекрасно знает, что всегда может быть страшнее.       Брок называет его имя.       Пока Стив поднимается на помост и, направляясь к дрожащему от электрического тока оборотню, снимает с пояса гарроту. Баки такие знает, пускай никогда не использовал. Плотная, металлическая нить скрепляется металлической пластиной почти у самых своих концов. Ее нужно просто надеть жертве на шею, вытянуть концы прочь, а после нажать на пластине кнопку и та нагреет основную проволку, но не тронет концы. Пацан в первом ряду ждёт крови и зрелищ, потому что попкорн у него уже есть, только крови не будет — раскалённая добела проволка отрежет смертнику голову, попутно не забыв прижечь все кровотоки.       Расстроиться, впрочем, пацан не успеет. Он давится всей той горстью, что закидывать себе в рот. Он роняет свое ведро с попкорном и тянется к горлу. Никто не обращает на него внимания, Баки же отмалчивается и не бьет тревогу. Судя по вовлеченности толпы, пацан умрет быстро и болезненно. Быть может, одновременно с казнью. Быть может, даже раньше, потому что шаг Стива уже отвечает на каждый невысказанный вопрос — он никуда не торопится.       Баки смотрит на задыхающегося от попкорна и затапливающей взгляд паники пацана. Баки просто мыслит — это будет один-один. И эта мысль ему чрезвычайно нравится.