Пей со мной, сукин сын

      Они трахаются.       Месяца три или четыре. Лиам отказывается вязать его, потому что он сопливый обмудок, но вновь и вновь оправдывается тем, что у Стива якобы астма, а ещё сотня других противопоказаний. Это совершенно точно не мешает ему втрахивать Стива в кровать по четвергам и вторникам, когда у Баки стоят дополнительные пары в университете, а ещё не мешает влюбленно смотреть на него в каждом другом дне, когда они встречаются. Он нравится Лиаму и не заметить этого не получается.       Лиам — нравится ему.       — Лиам Мартерес, вы обвиняетесь…! — из поставленных по бокам трибуны колонок громогласно звучит голос невидимого судьи, честь быть которым Стиву не отдают. Не то чтобы он требует или хотя бы просит. Он здесь власть, он здесь наивысшая инстанция — он просто получает распоряжение. Вначале получает личное дело, после получает гарроту и в конечном итоге получает распоряжение: приехать, провести казнь, уехать и не подставляться, если начнутся волнения в толпе.       Делать что-либо подобное Стив не собирается, но именно эта часть приказа возвращает его в ту реальность, где ничего настоящего не существует. Потому что она лживая. Потому что на самом деле его труп будут только рады найти со следами когтей и вспоротыми чужими клыками венами.       Сердце Лиама, уже стоящего на трибуне на коленях, бьется медленно и спокойно. Он контролирует себя. Он прекрасно знает, что происходит и что случится. Но помнит ли он его? Определенно и без сомнений. Заступая на первую ступень деревянной лестницы, Стив слышит, как он кратко, сквозь сжатые от боли зубы хмыкает собственным сломанным носом. До этого, Стив слышит, как он валится лицом на трибуну. А ещё — видит, как его выталкивают из фургона.       Они успевают пересечься взглядами.       И Лиам широко, клыкасто скалится ему в ответ.       Вязки так и не случается. Лиам заботится о нем и очень его бережет. Ещё — не хочет, чтобы он шел служить. Когда Стиву говорят об очевидной негодности, Лиам радуется за себя, но вовсе не за него, и это становится той причиной, почему они быстро и просто расходятся благодаря единому, твердому:       — Пошел нахуй из моей жизни, — Стив произносит это тогда, сейчас же молчит и просто поднимается на трибуну. Он ровняет спину на третьей ступени, на пятой мыслит — при всех средствах, что есть у ЩИТа, они могли бы озаботиться более крепкой конструкцией. Не деревянной. Стальной и жесткой. В этом, конечно, не было определенного смысла, потому что любой металл в определенной степени глушил ультразвуковой отпугиватель для оборотней, установленный под трибуной, но из-за него вся она выглядела помостом для казни откуда-то из прошлых веков.       Балки, правда, были повыше.       И охрана была уже отнюдь не с копьями или мечами.       Теперь у них было оружие, у них были транквилизаторы, а ещё Стив ни в коем случае не должен был подставляться — это было ложью и глупостью. Они ждали его и они ждали, когда он ошибется, желая проверить его на весь перечень списка пригодности. Верность, послушание, преклонение и слепая вера. Такая же слепая, что та самая луна, случающаяся по весне, на Белтейн.       В этом году она позволила им ловить пятьдесят оборотней.       В следующем — Стив очень рассчитывал, что она будет взорвана нахуй.       Не планировал. Не надеялся. Но рассчитывал на нее. Ровно так, как рассчитывал и на Баки, и в особенности на Брока. Последний на поверку трахался ровно так же, как выполнял свою работу: качественно, выверено и до еле сжимаемого меж губ скулежа. Стив не очень помнил, как так вышло, что он оказался под ним в первый же вечер приезда в его дом. Много лучше помнил, как опустился на колени.       Много лучше и почти так же — как Лиама. Тот был хорошим партнером, участливым любовником, а ещё классным парнем. Они ходили в кино раз десять. Ему нравились рисунки, которые Стив ему показывал. А ещё ему очень нравилось его кормить — это точно было что-то волчье, но, впрочем, если действительно было таковым, Баки был урожденным оборотнем тоже. Он всегда отлично готовил и любил наблюдать за тем, как Стив есть, а ещё любил слышать, как Стив его хвалит.       Где-то там — в прошлом веке и в прошлой реальности.       Баки, конечно, оборотнем не был. Он был просто хорошим парнем, хорошим другом, смелым и бравым сержантом, а ещё крайним ублюдком и, пожалуй, это тоже было причиной их с Лиамом расставания. Когда тот обрадовался результатам, и Стив выгнал его нахуй. Когда тот не ушел и завязался скандал.       Его отец всегда говорил: нет тела, нет дела; и Стив усвоил это намного лучше чего-либо остального. Волчий закон главенствовал ещё задолго до его рождения. Волчий закон, вероятно, был самым первым, что родилось на этот проклятой планете. Он требовал к себе уважения, а ещё выдавал руками его отца знание. Волка гневить — значит самолично взойти на помост. Протянуть топор. Опуститься на колени. Склонить голову. И позволить ее отрубить, но, впрочем, это было лишь присказкой к тому реальному миру, который существовал в годы его взросления. Процент преступлений, совершенных волками, устойчиво держался на минимальных отметках, — как бы трусливые люди ни пытались прикрыть ими собственные жопы, — в полнолуния во избежание происшествий все оборотни либо сидели по домам, либо выкупали себе место в огороженном заповеднике на окраине Нью-Йорка. Они вели себя мирно и никогда не пытались вступить в конфликт, потому что прекрасно знали о собственной слабости.       Стив знал тоже. Но когда Лиам швырнул ему в лицо:       — Уверен, твой чудный Баки справится получше меня в том, чтобы быть с тобой. Ах, нет, погоди… У него же нет чертового узла, а, Сти-ив?       Обвинение в неподтвержденных сексуальных предпочтениях было унизительным и определенно жестоким, и Лиам знал это. За те три или четыре месяца Лиам узнал о нем многое и был правда хорошим. Парнем или оборотнем. Любовником. Партнером на поверку оказался, правда, ебанным и чрезвычайно ссыкливым, и пускай тогда Стив ещё не знал, как ярко ему светит генномодифицированная сыворотка, это определенно не меняло положения дел.       Потому что он — мог изменить все.       И теперь был здесь.       — Ваше признание вины во всех перечисленных преступлениях было учтено Апелляционным судом США по округу Колумбия. Вы приговорены к смерти посредством удушения. В исполнение приговор будет приведен Капитаном Америка, Стивеном Грантом Роджерсом.       На мгновения замершая в тишине толпа исходит волнами приветственного клича и аплодирует его появлению ещё на девятой ступени лестницы. Та скрипит, будто бы отдавая последнюю мольбу, но Стив здесь вовсе не за тем, что что-то подобное слушать. Ему отдают указания, а ещё отдают приказ не подставляться и это имеет определенное значение, среди всей той лжи, которую ему методично скармливают — только черный шлем Стив все равно не надевает, скидывая его на руки одному из агентов, что раболепной кучкой остаются ждать его у подножия лестницы. У придурка, которому он вверяет собственный шлем, дрожат руки и кажется он находится в нескольких секундах от того, чтобы обоссаться. Он явно стажер. И работать ему с такими вводными остается точно не долго.       Не при его, Стива, власти.       — Тебе же нравится это, а, Стив? Черт побери, как же тебе это, сука, нравится, — последняя ступенька встречается его взглядом Брока, что ступает на трибуну одновременно с ним, и притягивает за шиворот весь свой шепот Стиву в голову. В самый центр. В самое адское пекло. Брок шепчет это в ночи, трахая его тремя пальцами и голодными движениями вылизывая спину. От того, как он двигается, на ногах поджимаются пальцы и колени разъезжаются в стороны. Брок оставляет ему укусы на обоих бедрах, а ещё вылизывает его задницу и точно издевается, переворачивая на спину и седлая вместо того, чтобы трахнуть. Эту его издевку Стив видит в его глазах и слизывает с его губ, хватая за бедра.       А после прикрывая глаза — ничего настоящего, настоящего, настоящего…       Он заступает на трибуну первым шагом и Брок поднимается одновременно с ним, но не подходит. Он остается подле Баки, что замер прямой, нерушимой фигурой у задней стены. С момента, как они приехали, он не пошевелился, кажется, ни единожды. Что бы сказал ему… Что скажет? После того, как это закончится. После того, как Стив поднимет высоко-высоко отрезанную волчью голову. После того, как толпа заревет.       Крови не будет, но ту, что уже осталась на досках от сломанного носа Лиама, никто убирать не станет. После них здесь будет концерт и празднование до самого заката. ЩИТ тратит все те непомерные деньги, уплаченные за билеты и в качестве налога на существование в виде человека, чтобы заказать время десятка артистов, а ещё заказать фейерверки. Ещё Пирс выдает ему гарроту. А Фьюри говорит — не подставляться; и это, конечно же, приказ, это, конечно же, указание.       Лиама, конечно же, обвиняют во всем. В его личном деле значится каждое преступление. Те, что являются убийствами, подписаны именами. Первым, вторым, но напротив имени его отца никто не ставит эмодзи значка полицейского. Удивительно даже, ведь в этом веке их так сильно любят. Эмодзи, стикеры, весь сраный электронный прогресс. В прошлом они с Лиамом всегда договариваются о встречах заранее. В прошлом его отец вновь и вновь повторяет: нет тела, нет дела; пока они с Лиамом трахаются, они встречаются и Стив очень хочет все-таки пройти медкомиссию.       Когда не проходит, Лиам радуется за себя, но не за него, а ещё говорит, что это было очевидно.       Когда к его родителям в квартиру вечером вместо отца приходит патрульный, они с Лиамом уже не вместе. Он оставляет себе все волчье, но теряет статус любовника. Вместе него приобретает — обвинение в убийстве старшего детектива полиции прямо на месте происшествия. Это выглядит шуткой или издевкой, а ещё в это так чрезвычайно просто поверить. Вот они встречаются, вот они ругаются, вот Стив шлет его нахуй из той съемной квартиры, в которую не так давно заселяется вместе с Баки. Отец успевает сказать ему многое за все те годы, что Стив знает его, а ещё говорит о волчьем законе: не провоцировать волка, не злить, ни в коем случае не поворачиваться к волку спиной и не бежать. Стив все ещё помнит, что делает в тот вечер у родителей — он готовит вместе с матерью шарлотку и получается у него просто отвратительно. Мама смеется, обнимает его за лицо перемазанными мукой руками и, целуя в лоб, говорит, что у него все получится.       Он ещё всему научится.       Он ещё изменит этот мир.       Прямо здесь и прямо сейчас Лиам стоит на коленях в окружении шестерых полностью экипированных агентов. Больше сотни других затерялись в толпе, в ожидании нападения. На крыше постамента Линкольну Мэй с Родригес сняли уже… Сколько? Кажется, четверых, но Стив не считает. Проходится взглядом по Броку, будто тот пустое место. И не смотрит на Баки. Он здесь власть, он здесь справедливость и в этом нет ничего личного — никогда больше уже не будет. Как не будет и крови, потому что гаррота тоже часть всего того технического прогресса, который он пропускает.       Сейчас подойдет.       Сейчас накинет ее Лиаму на шею и затянет.       После нажмет кнопку, но забыть себе не позволит — как его мать начинает рыдать в прихожей, прямо у него на глазах. Мука осыпается с ее ладоней и пальцев, звучит душераздирающий крик. Стив просто смотрит патрульному в глаза и видит — как тот пожимает плечами, будто говоря:       «Не беда, пацан.»       «Каждый день такое бывает, пацан.»       «Оборотни — наш главный враг, пацан, не забывай.»       Его тонкокостное телосложение и худоба дают людям вокруг него привилегии в прошлом веке ровно так же, как забирают их все сейчас. Теперь он власть. Теперь он наивысшая инстанция. Он снимает гарроту с крепления и слышит, как замирает речь невидимого судьи. Толпа рукоплещет, свистит и призывает его: показать им всем, но не именно им. Показать этим блядским волкам. Показать всем этим кровожадным чудовищам. Внушить им страх и трепет, а ещё пообещать — они найдут каждого. Они выкурят волков из собственных нор, они отстрелят их партнеров, они линчуют их всех, пока не останется ни единого, как было с медведями.       Медведей больше не было.       У Стива была гаррота. А ещё была память.       И, конечно же, все те привилегии, которые другие забирали себе, радуясь за выданный ему медкомиссией отказ или лживо горюя по его мертвому отцу. Его мать давно уже была мертва. Ее крик давно уже не снился ему ночами. Но с прошлого века — ничего так и не изменилось. Лиам вновь был обвинен, у самого Стива вновь был хороший секс. Брок не был волком, но трахался почти как они. Яростно, жестко и без толики жалости. Без любой попытки забрать себе все его привилегии.       В этом было все дело, Брок же знал свое место, каким бы ублюдком ни был.       Среди всего того настоящего… Им всегда был Баки. И как бы то ни уязвило нутро Лиама, это было правдой. Баки готовил ему, Баки заботился о нем, а ещё всегда напоминал о таблетках так, будто Стив забыл купить себе мороженое или новый блокнот для набросков. Тогда Баки был настоящим и мир вокруг был настоящим тоже, пока среди вечера и уродливой, приготовленной им лишь наполовину шарлотки, к ним не постучали в дверь. И его мать кричала. А Баки позже — просто обнял.       Когда узнал о большой-большой трагедии будущего дня, рыдать по которой Стив не собирался никогда…       Рыдать по тому дню, в котором оборотень вырезал к чертовой матери весь участок, в котором десятилетиями работал его отец.       — Давненько не виделись, — голос Лиама звучит сипло от боли и зудящего во включённом ошейнике электричества. Этот — новый. Один из тех, над которыми Стив просит поработать Тони. Один из тех, которые тот улучшает. Сейчас же просто подходит. Твердо и жестко наступает со спины, чтобы потянуться рукой и прижать отпечаток пальца к сканеру. Лиам шепчет много тише, чем щелкает металлический замок, но много громче — всей той гробовой тишины, в которую проваливается многотысячная толпа, замершая перед трибуной. Только какой-то тощий пацан в первом ряду шумно задыхается.       Никто не замечает.       Но видит Стив.       Видит и слишком хорошо знает, как это чувствуется. Астматический приступ, строгая диета, обследования каждый месяц и отказ в вязке. Лиам не соглашается на нее, потому что Стив не его пара, и это нормально, Стив нахуй не претендует на подобную чертовщину, потому что Лиам классный, милый, заботливый и все такое, но они не останутся навсегда. Это становится понятно ещё в первую секунду их знакомства в том баре, где Баки привычно бросает его, утаскивая какую-то девку в туалет. Стив его никогда не спрашивает о них, Стив держится крайней границы всей той линии их дружбы, у Лиама же просит и Лиама уговаривает — не щадить его. Не забирать собственной пастью те привилегии, что ему может дать слабое здоровье Стива.       Тогда это на самом деле чрезвычайно просто для всех, кроме его матери, отца и разве что Баки. Тогда это совершенно легко. Недооценивать его, смотреть с жалостью на каждый приступ его астмы или, простят его все мертвые боги, целовать его, чтобы этот приступ купировать, серьезно? Баки для этого всегда носит с собой запасной ингалятор, потому что Баки знает — Стиву не нужна ни жалость, ни послабления. Стив, блять, не желает чувствовать себя униженным, когда Лиам целует его, чтобы он не задыхался.       Стив чувствует все равно.       Как ярость поднимается у него в груди, когда ошейник с металлическим грохотом валится на деревянные доски трибуны. Фьюри говорит ему не подставляться, но Пирс выдает гарроту. Ошейник, конечно, снимать не обязательно. Но обязательно дать понять — и агентам, и обоим ублюдкам-директорам, и толпе, и каждой пушистой шавке, что в ней пытается затеряться.       Он здесь власть.       Он здесь мощь.       Он здесь вхож в любые двери.       Он здесь наивысшая инстанция для обращения.       И он — точно знает, что может всё изменить.       — Последние слова, — вот что он говорит, отдавая уважение и лживую иллюзию милосердия. Его здесь нет. Здесь нет вообще ничего настоящего. Есть лишь он, гаррота у него в руках, а ещё Лиам. В этот раз он стоит на коленях, но в прошлый — просто сидит, скованный кандалами по рукам и ногам. Это случается ещё в том веке, где нет технического прогресса, нет специальных ошейников для оборотней, а аконит только начинают изучать более тщательно.       Но его отец все продолжает, и продолжает, и продолжает говорить: нет тела, нет дела. И патрульный пожимает плечом, пока его мать кричит от сердечной боли и валится на колени прямо в прихожей. Патрульный будто бы говорит именно со Стивом.       «Ты же знаешь, пацан.»       «У нас опасная работа, пацан.»       «Твой отец был крутым детективом, пацан.»       И Стив не слышит этих слов, Стив их додумывает, но точно знает, что, как минимум, последнее — ложь. Потому что его отец был лучшим. Потому что среди их соседей были четыре небольшие волчьи стаи и они всегда знали, что могут прийти к нему за помощью по любому вопросу и даже в полнолуние. Посоветовать им что-то, защитить их или взять всю предложенную ими помощь на благо здоровья Стива. Никто об этом не говорит ни в тот вечер, ни позже, на групповых похоронах. Десятки людей рыдают над вырытыми могилами полицейских, а он не приходит. Он в тот день, кажется, готовится к экзаменам вместе с Баки. Они смеются, шутят и у Баки на глазах он запивает таблетки газировкой.       Баки грозится поссать на его могилу, если Стив сдохнет от этого.       И Стив смеется так, что вся газировка идет носом.       Стив смеется, не собираясь никогда в собственной жизни забывать: вот он приходит в участок, пряча под поясом брюк запасной отцовский пистолет. И ему улыбаются человеческие, жалостливые глаза всех тех, кто забывает о важном — нет тела, нет дела, вот как всегда говорит его отец. Все эти глаза позволяют ему навестить ублюдка-оборотня, который убивает «крутого детектива» и человека, работавшего на «опасной работе». Все те глаза наставляют его.       Близко не подходить.       Не провоцировать.       Но врезать можно — Лиам скован по рукам и ногам, цепи приварены к стене. У Лиама в крови аконит. У Лиама завтра переезд в место временного содержания для оборотней.       Прямо сейчас у Лиама на затылке широкий след от электрического ожога, что оставляет ему ошейник, а ещё руки в кандалах. Он не рыпнется и не попытается подняться. Он не будет нападать больше. Он — уже приговорен. И Стив оставляет ему возможность для последнего слова, потому что толпа должна чувствовать: они делают благое дело. Они не убийцы и не линчеватели. Они просто наказывают преступника, который на самом деле ни в чем не виноват, только кого ебет, верно? Стива теперь ебет Брок. Качественно, с оттягом и смаком. С привкусом пота, катящегося по лицу и заползающего собственными каплями прямо в уголки глаз. С привкусом спермы на языке и без лишнего привкуса чего-либо настоящего. Ещё Брок кормит его ужином и всегда с обещанием целует, когда Стив уходит от него утрами.       В том обещании значится — безжалостно, бесчеловечно и бесстыдно.       Совсем, как Баки? После второй ночи, что Стив проводит у Брока, он находит на собственной простыни пару новых пятен. Баки хочет его, Баки мучается, но это продлится недолго — Стив не сомневается. Сейчас нужно лишь выждать, после убедиться, что они не будут драться за него друг с другом, как долбоебы. С этим проблем, конечно, не будет, потому что Брок умен и знает свое место, а Баки это… Его не существует больше. Или, как минимуму той его версии, что смеется вместе с ним где-то в прошлом веке, обещая нассать на его могилу, если Стив умрет. В этом — Баки флиртует со всеми и всем улыбается кусачей, обворожительной улыбкой. Он помнит их старый курс? Какого хрена он так долго молчит?       — Я клянусь тебе… Слышишь? Я клянусь тебе, Стив, это был не я… Посмотри мне в глаза, Стив… От них… От них пахнет его кровью, я клянусь тебе, это был не я, посмотри на меня, я умоляю, посмотри мне в глаза, я бы никогда так не поступил и тем более не с тобой, Стив, ты слышишь меня, пожалуйста, Стив, от них смердит его кровью, я чувствую ее, я чувствую человеческую кровь на их рукавах, я клянусь тебе… — Лиам встречает его в собственной камере больными глазами и лязгом цепей, которыми его приковывают к стене. За руки и за ноги, но цепь длинная и он пытается подползти к нему на четвереньках. Все, что Стив знает о нем, никого никогда не спасет и ни на что уже не влияет. Они трахались. Лиам был неплохим парнем, хорошим любовником и отвратительным партнером.       Стив — был слишком слаб здоровьем и все в том участке очень рассчитывали, что вдобавок ко всему этому он также окажется идиотом. Что он подойдет ближе. Что Лиам кинется и на него, подтвердив собственный статус бешеного, неуправляемого животного.       Его отец вновь и вновь повторяет: нет тела, нет дела; но тело есть. То тело хоронят в гробу в прошлом веке. Пройдёт ещё пара десятилетий и грянет целый век с момента его смерти. Стив переживает это и переживет ещё многое, потому что в вечер прихода патрульного его мать обнимает его за щеки перемазанными в муке ладонями. Потому что его мать говорит — он ещё всему научится. Но отнюдь не тому, что знает уже и так. Отнюдь не тому, что ему рассказывает отец. Про волков, про людей, про тела… Его последнее расследование заводит его в тупик, потому что он пытается оправдать очередного волка, но не находит улик. Тот волк безжалостно и кроваво убивает жену одного из старших офицеров. Тот волк сбегает в другой штат, но все равно оказывается пойман. Его приговаривают к сотням лет, пока отец — пытается.       И пока Лиам почти воет собственным шепотом:       — Посмотри на меня, я прошу тебя, посмотри на меня, посмотри мне в глаза, я чувствую этот смрад, я чувствую его, Стив, и это не я, клянусь тебе и луной, и солнцем, и звёздами, я бы никогда, никогда, никогда… — в собственном скулеже он выглядит жалко, а ещё пытается подползти к нему, даже когда цепь дает отпор. Она крепкая. Она с толстыми звеньями. И она точно выдержит волка. Так же, как Стив — выдерживает это.       Так же, как Стив, подняв отцовский запасной пистолет и взведя курок, говорит:       — Тогда докажи это, — и Лиам почти ссытся трусливо себе в штаны. Убого и жалко. Вязка? Нет уж, спасибо, а ещё спасибо, что не было. Подобное Стиву не нужно. Напротив всей его твердости и всей его силы — они не смогли бы встречаться с Лиамом слишком долго. Секс был хорош, как и свидания, как и все его шутки. Но трусливое нутро было видно уж слишком издалека и это было неприемлемо. Тогда у Стива даже власти не было, а теперь была. Но ни она, ни что-либо другое не могло позволить ему забыть, как его рот произнёс, будто выплюнув толстый, стальной прут: — Убей их. Убей их всех.       Он выстрелил тогда четырежды, даже не поморщившись — отец научил его многому. И собственной смертью забрал с собой все то настоящее, что было, но Стив не собирался горевать об этом и единой минуты. Сунув пистолет обратно за пояс, он вышел тогда из камеры, не обернувшись. Прямо здесь и прямо сейчас Лиам кратко, звучно усмехнулся. А ещё сказал:       — Не облажайся, — вот чем было его последнее слово. Он получил свое уважение. Он забрал свое милосердие. И вряд ли имел в виду, что Стив не сможет справиться: накинуть ему на шею толстую металлическую нить гарроты, затянуть, нажать кнопку. Нет-нет и определенно да-да — Лиам больше не беспокоился об этом. Лиам уже был на коленях, но вряд ли помнил хуже, чем помнил сам Стив.       Когда он открыл тогда дверь камеры и вышел из нее, по коридору к нему уже неслись, а ещё бежали и требовали.       «Какого черта, пацан?»       «Ты что, блять, сделал, пацан?»       «Мы засадим тебя, нахуй, так глубоко, что ты сможешь достучаться до своего папаши, если ты грохнул нашего подозреваемого, пацан!»       Баки всегда звал его «Стивом», а ещё никогда не плакал вместе с ним, потому что сам Стив делал именно это. Вот чему отец научил его. Вот чему отец учил его долгие-долгие годы: нет тела, нет дела. Лиам же был хорош, а ещё чрезмерно заботлив и он вряд ли заслужил, но Стив не мог — просто оставить его. Не преподать ему урока за всю его жалость. Не воздать ему за все те привилегии, которые Лиам выжрал из него, пытаясь спасти от астматического приступа поцелуем. Это было унизительно и мерзко, а ещё слюняво. Он чуть не помер тогда.       И Лиам, конечно же, извинился. Лиам все понял. Лиам — ничего не поменял.       И вряд ли смог позабыть, как направляясь прочь из участка и прямо по коридору, Стив сказал:       — Он ваш, офицеры.       Все были так сильно заняты очевидным трупом, который больше не мог прикрыть их задницы, что даже не остановили его. Они думали, что смогут его найти. Они думали, что смогут привлечь его к ответственности. Но стоило ему пересечь невидимую черту середины коридора, как со спины прозвучал громоподобный рык и переполненный болью ор. Отец всегда учил его только важным вещам, а ещё учил волчьему закону.       Не провоцировать.       Не лезть на рожон.       И врезать, конечно же, можно, но для чего бить невиновного?       То дело было самым крупным и жестким в последний год перед войной. Взбесившийся оборотень-альфа, выгрызший к чертям весь полицейский участок где-то в Бруклине? Определенно да и определенно заслужено. Стив не пошел на похороны. Стив оставил запасной отцовский пистолет себе. Он прошел с ним войну, он с ним канул во льдах, но больше вовсе не собирался мучиться от кошмаров, в которых его мать рушится на колени и кричит, пока мука обсыпается с кончиков ее пальцев.       Теперь он был здесь. Он был властью. Он был наивысшей инстанцией по обращению. И без лишнего слова накидывая Лиаму гарроту на шею, он точно знал.       В этом совершенно не было — ни капли личного.