Пей со мной, сукин сын

      — Заберешь на выходные Лили к себе? — вот что Джек спрашивает у него, пока они едут на свидание с Линкольном. Он не упоминает таких слов, как «полнолуние», «обращение», «прогулка по лесу» или «волчье дерьмо». Он не отдает конкретики, но все же добавляет: — Она скучает по тебе.       Брок лишь пожимает плечами, отказывая, но так и не произнося: он видит, что все нечисто. Он знает, что что-то происходит.       Лили уже шестнадцать и она хорошая, умная девочка, а ещё крепкая волчица. Она пахнет омегой и она в самом центре переходного возраста, но Кейли считает, что им нечего опасаться. Гормоны — да. Всплески гнева — в ту же коробку. Но у них в роду не было ни единого альфы и потому бояться им вовсе нечего. Это все пройдёт. Это все закончится. Да к тому же, кто не знает о важном — становление альфой всегда случается около двадцати волчьих.       Броку было двенадцать по волчьим меркам. Броку было тридцать по человеческим. Война уже гремела и уже ждала за углом, с лживой улыбкой обещая не трогать именно их — город, или квартал, или дом. В те обещания верить было себе дороже, однако, его родители были одними из тех глупцов, что поверили. И когда за ними пришли, и когда на весь район раздался громкий волчий рык его отца… Тогда стало понятно слишком хорошо — пришло время бежать и спасаться.       Но время становиться альфой тогда ещё совсем не пришло.       Лили было уже шестнадцать волчьих, и она отлично умела себя контролировать, а ещё отлично справлялась с тем, чтобы трепать нервы собственным отцу и матери, обращаясь в пушистый ком по любой собственной прихоти и отказывая обращаться назад, пока ее не начнут слушать. Тактика была не такой уж плохой по молчаливому мнению самого Брока — тому самому мнению, которое Кейли осуждала и которое терпеть не мог Джек. Они боялись по разным и при том слишком одинаковым причинам. Они боялись и просто не видели того, что видел он.       Альфами не рождались и в том не была повинна никакая родословная.       Альфами становились, чтобы вести за собой войска.       Джеймсу было уже с добрую сотню и хер знает какой там был пересчет на волчьи. Брок не собирался задумываться об этом, потому что это не имело ни малейшей важности. Генномодифицированные волки росли быстрее, если, конечно, им удавалось подстроиться под человеческое сознание и срастись с человеческой кровью. Ещё у них были классически проблемы с обращением. Ещё они почти не умели контролировать узел, потому что почти поголовно были мужчинами. С генеомодифицированными женщинами соглашаться иметь дело стал бы только глупец, потому что они — всегда справлялись лучше. Быстрые. Ловкие. Мощные. Будто самые настоящие, будто и правда волчьего помета, они никогда не поддавались контролю или дрессировке. Каждая попытка промыть им мозги все усилия возвращала вспять и выжирала нахуй подселенная им же волчья суть, что не желала смиряться с обязательным угнетением функции к деторождению. Она, эта яростная волчья суть, могла воспроизводиться вновь, и вновь, и так раз за разом, возвращая человеческое сознание на поверхность во имя жесткой резни и расправы.       За всех нерожденных детенышей, что были для нее ровней всем, кто мог бы быть рожден.       Это вызывало естественное уважение. Но это же вызывало жалость — ко всем усилиям трусливой ГИДРы вырастить для себя только тех солдат, что будут послушны, смирны, подконтрольны. Что-то подобное точно сработало с Джеймсом тогда, теперь же не работало нахуй. Потому что Джеймс был в бешенстве — последнюю неделю, вчера, прямо сейчас. Этот ядерный, будоражащий кровь запах тянулся от него, будто приносимый альбатросами, предвестниками бури. Он уплотнялся у Брока под носом, отказываясь быть выжитым прочь, что запахом Стива, что сигаретным дымом. А ещё он говорил.       «Кинешься на меня, Брок?»       «Давай же, кинься на меня прямо сейчас, Брок!»       «Я разорву тебе глотку без лишнего усилия, ублюдок!»       «Я будут драть тебя, пока не продеру собственными когтями в тебе дыру насквозь, сука!»       Это было почти приглашением. Это было определенным флиртом. А ещё игрой с полутонами. Вся его жесткость. Вся его сдержанность. Он точно уже с неделю чувствует, что от Стива пахнет Броком, но он так хорошо держится… Еще немного и это станет вопросом принципа, вот о чем Брок думает с кусачей мысленной усмешкой. Внешне ее, конечно, не показывает. У них тут вроде как казнь и всё такое, а ещё, к тому же, мир меняется, нет ничего чистого и вся остальная херня. Брок курит у основания лестницы до момента, пока не приходит время вытаскивать приговоренного из фургона. Просто курит. Просто слушает отчеты Мэй и Родригеса. А Пирса не слушает нахуй, потому что Пирс чрезвычайно не следует постельному этикету и отказывается запоминать, что с членом во рту не разговаривают.       Брок просто курит. И просто думает — о том, как Стива выгибает под ним где-то в прошедшей ночи. Ещё в прошедшем дне. И в каком-то из предыдущих. Впрочем, во всех и Джеку рассказывать даже не приходится: он теряет возможность купить ему настенный календарь, оказываясь в зоне риска по вопросам предательства и всех шерстяных, хвостатых и зубастых. Джек видит это и сам, ещё под вечер первого дня замечая неспешно подживающий на его плече укус. Джек глубоко вдыхает. Джек прикрывает глаза.       Он беспокоится за Лили, а ещё умеет метко стрелять и биться, как в последний раз. Джек хороший друг и отличный заместитель. Волнительный временами, правда, да к тому же никогда не верит, что Брок действительно не ищет себе проблем.       Брок правда не ищет. Брок просто живет. Просто выполняет свою работу. А теперь ещё и просто трахает само его высочество, то и дело позволяя ему трахнуть себя. Где здесь Джек успевает найти хотя бы единую проблему, Брок откровенно не понимает. Но, конечно, не спрашивает, чтобы просто не фальсифицировать, но, по правде, чтобы банально не делиться и никому не рассказывать — как он вплетается пальцами Стиву в волосы прямо посреди его кабинета и трахает его рот, вновь и вновь дразня головку члена поверхностью задней стенки его глотки. Под зажмуренными веками от этого искрится алым глазом альфы, а ещё у самого основания члена жжется от желания позволить себе узел. И смотреть, как Стив вылизывает его. Смотреть, как Стив обсасывает его, прежде чем запереть в собственном кулаке.       Пометить его. Присвоить. Выставить метки, тавро, а ещё раскатать полицейскую ленту смертельного инцидента вокруг — и никого, никого, никого не пускать.       Кроме Джеймса, пожалуй, но называет его по имени Брок вовсе не за этим. Джеймс задаёт ему вопрос больше недели назад, в ночи. Джеймс ждёт от него ответа. Джеймс ждёт от него указаний. А утешения не ждёт. Он пахнет бешенством и яростью. Он стоит недвижимый с момента, как они приехали. И смотрит — прямо вперёд, в толпу тех ублюдков, которые превратили его в лучшую версию его самого, которые потворствовали этому, которые аплодисментами встречали Фьюри и Пирса, а после встретили ими же самого Капитана Америка. В его черном костюме всей тьмы справедливости. С его набедренным поясом и гарротой, на нем висящей. Броку не нужно было смотреть, чтобы видеть: как упал на деревянные доски трибуны металлический ошейник, как Стив надел толстую металлическую нить волку на шею и затянул.       В его движениях была твердость и размеренность. Без дрожи пальцев. Без сомнений. И с определенной устремленностью — казнить, казнить, казнить и не миловать. Среди всего раздражающего писка низкочастотного звука и среди ста двадцати семи агентов, смешавшихся с толпой, а ещё прямо под ярким, слепящим толпу солнечным светом. Когда он нажал кнопку и раздался сдавленный меж стиснутой волчьей пастью крик, Джеймс не дернулся и не вздрогнул. Брок стоял достаточно близко к нему, чтобы смотреть и видеть. Чтобы просто чувствовать.       И чтобы незаметно, но слышно произнести:       — There is no tomorrow, — вот что было его ответом, вот что было ответом для них для всех. Среди замершей толпы, уже каплющей слюной из приоткрытых ртов прямо в газон. Среди запаха горелой волчьей плоти. И среди взгляда Томми, стоящего чуть ли не в первом ряду перед трибуной. Делать ему здесь было нечего, пускай они не то чтобы обсуждали это. Они вообще не обсуждали ничего. И всё равно в Double Down все знали — Брок будет дружить с ними, Брок будет дружить с кем угодно, пока ублюдки не попадутся ему на глаза в его рабочие часы. В этом случае жить им останется ещё долго и дальше — либо в одной их трех резерваций, либо в лабораториях ЩИТа.       Либо под нитью гарроты самой гордости нации?       Определенно нет, потому что у правительства просто нет столь денег, чтобы устраивать показательные казни каждый четверг, а после сопровождать их концертами и гуляньями. Определенно нет, потому что на самом деле его высочество очень не любит казнить — его высочество любит миловать и отправлять всех юродивых за стену канадской резервации. За стену алжирской резервации. За стену уральской резервации. До последней они, правда, добраться ещё не успевают, но у Брока на слуху все равно дразнит, и дразнит, и дразнит инфоповодами. В канадской заканчиваются места… Каждое пятое судно, отправляющееся в алжирскую по воде или воздуху, терпит крушение… Пройдёт немного времени и они, конечно же, доберутся и до уральской, потому что мир меняется — вот что происходит в действительности, пока Стив резким, жестким движением затянутых в перчатку пальцев хватает Лиама за волосы. Он стискивает их в кулаке, скрепя выделанной кожей перчатки. Он протягивает гарроту меж прижигаемыми кусками волчьей плоти.       Что будет делать с шейными позвонками, когда наткнется на них? Он действует почти обходительно, заочно выбирая нужный угол и необходимую силу давления. Запах паленой плоти становится ярче. Брок же так и смотрит на Томми, глядящего ему прямо в глаза. Потерять его будет жаль, он всегда отлично наливает виски, но не потерять его не получится — так же, как Брок теряет всех и каждого среди этого бесконечно меняющегося мира.       Всех и каждого, кроме себя самого.       — Not for us, Джеймс, — краткое, негромкое слово, почти неощутимо перебивает весь низкочастотный звук, что тревожит его слух. Брок произносит. Брок говорит. И Брок отдает приказ — не ссаться и ни во что больше не верить. Джеймс его, кажется, даже не слышит. Но Джеймс же его точно слушает. Глядя лишь Томми в глаза, Брок почти видит, как у Джеймса, стоящего подле, скручивает кишки и как он давит зарождающийся в грудине рык. Так у них ничего не получится, только Брок ебал предлагать ему успокаиваться.       Мир меняется. Мир меняется и пытаться хватать его за поводья не имеет ни малейшего смысла. Брок просто спрыгивает с телеги, наблюдая за тем, как под аккомпанемент громогласных аплодисментов и крика Стив вздергивает отрезанную к чертям голову высоко-высоко вверх. Толпе нравится это. Толпа улюлюкает и закидывает его попкорном, жалуя казнь, так же, как только что закидывала им приговоренного, желая унизить. Стив вздергивает мертвую голову за волосы и поднимает ее высоко-высоко, пока мертвое волчье тело валится у его ног, продолжая содрогаться в посмертных судорогах. К смраду паленой плоти примешивается запах дерьма. И раскалённой добела стали — все ещё включенную гарроту Стив держит во второй опущенной в руке.       Брок совершенно не сомневается: он никогда, никогда, никогда ее не отпустит.       — Все чисто, командир. Можем сворачивать представление, — в выключенном с его стороны наушнике звучит голос Мэй и стоит ей произнести свое крайнее слово, как Пирс с Фьюри почти синхронно разворачиваются ко второй лестнице. Они спускаются по ней спокойно и без лишней торопливости среди тотального отсутствия страха — никто не тронет их. Никто не посмеет ударить по ним. И никто вовсе не станет на них отвлекаться перед лицом самой гордости нации, что занимает самую удобную позицию прямо у всех на глазах.       Кратко, завершающе хмыкнув, Брок лишь медленно качает головой — он запрещает, без прелюдии говоря, что не откажется иметь с этим дел, если ему прикажут. Мир меняется и он соответствует. Мир меняется и Томми, сморщившись, разворачивается к нему спиной, а после просто уходит прочь из толпы. Его никто не отстреливает, потому что он тоже один из них всех теперь. Он часть толпы. Он часть иллюзии, фикции, лжи и, конечно же, справедливости.       Легким движением качнувшись в сторону Джеймса, Брок ударяет его плечо собственным, будто налетает на него случайно, и незаметно сует в карман его кожаной куртки три блистера вересковой жвачки. Это оказывается первым и единственным, что все же вынуждает Джеймса посмотреть ему в глаза. Но заставить его произнести хотя бы единое слово среди всей беснующейся толпы — так и не получается.       Не то чтобы Брок ждёт. Не то чтобы Брок очень рассчитывает. Обернувшись к Джеймсу, он ухмыляется с широким оскалом, замечает, как Фьюри с Пирсом садятся в свой бронированный G-Wagen, а ещё видит, как двое агентов выносят на трибуну деревянный постамент для головы. Тело они, конечно же, уберут.       Но ее оставят.       Как, впрочем, и всю ту альфью кровь сломанного носа, что уже впиталась в доски трибуны рядом с лестницей.       Они возвращаются в Трискелион, оставляя за собой гудящую радостью толпу, что будет праздновать до ночи. Они возвращаются, так и не убирая — все кровавые следы, оставленные Лиамом на трибуне. Ультразвуковой отпугиватель оставляют тоже. Оставляют цепочку из псевдополицейских. Таузига забирают, но против оставленной в назидание, отрезанной головы его уход не имеет ни смысла, ни веса. Мир меняется, вот о чем Брок думает, слыша, как на обратном пути с шорохом включается коммуникатор Джеймса. Тот ничего, правда, так и не говорит. Просто включает — по правилам. Просто молча едет назад и ни на кого так и не кидается — по правилам.       Их соблюдение встает ему поперек горла. Надеждой? Верой во что-то лучшее? Агрессией. Дразнящим обоняние запахом ублюдской, крайней жесткости. Брок просто дышит весь обратный путь, Брок сгоняет весь свой поднадзорный сброд в зал. Дел на сегодня у них больше нет, а то единое, что было, они все выполняют идеально. Стив старается лучше всех, но по приезде просто теряется где-то среди коридоров. От него пасет злобой тоже.       Все происходящее становится все более увлекательным. И, пожалуй, забавным. А мир все меняется, и меняется, и… СТРАЙК оказывается выслан нахуй их зала еще даже до того, как Брок выходит из душа в раздевалку. Не то чтобы находит там кого-то, кто сообщает ему эту информацию — просто краткое сообщение от Джека. Просто краткие координаты другого зала. Его высочество выгоняет их нахуй, а еще совершенно не жалует казнь. Ему это претит и вовсе не нравится. Все же — он участвует. Медлит даже немного, быть может, разговаривая с приговоренным: Брок не предпринимает и единой попытки подслушать, сквозь весь низкочастотный звук отпугивателя.       Для собак или для волков? Теперь они все — скулящие шавки у подошвы его высочества, которое их вовсе не жалует. Он их ловит и разделывает прилюдно и наживую, а после серпантином их кишок украшает линии электропередач. Кишки дымятся и горят под натиском электричества, затягивая весь Вашингтон смрадом гари свежего волчьего мяса. Но жаловать больше их никто так и не начинает.       Все то чистое, что остается в прошлом, теперь имеет при себе цвет черного костюма Капитана Америка.       — Я вас всюду ищу, ваше высочество, — он вламывается в тренировочный зал, открывая дверь почти что с ноги, и сразу находит Стива взглядом. Тот избивает грушу у правой стены и даже не оборачивается к нему. Брок принимает душ по приезде, чтобы смыть с себя низкочастотный писк, а ещё смрад радости омерзительной толпы, но принимает его — точно зря. Стив даже не переодевается из своего капитанского костюма. И это несёт им проблемы, это несёт им смерть, казнь, а ещё отсутствие любого завтра, потому что на самом деле Брок хуй знает, где эта срань расстегивается. Расстегнуть ее будет необходимо, потому что Стив уже пахнет, уже смердит. Похотью, яростью и возбуждением. То вскидывает собственную голову и громко рычит, когда сама гордость нации оборачивается к нему, жестким ударом ноги сбивая грушу к чертовой матери с крепления. Она пролетает почти метр и валится на пол с таким грохотом, что его точно слышат и на этаж ниже. Стив смотрит так, будто будет рад выдавить ему глаза, а после голой рукой вырвать нижнюю челюсть из головы. Брок ему в ответ широко скалится. И бросает лживо: — Глянете потолок у меня в тренерской? А то протекает пиздец как, уже не знаю куда деваться.       У Стива сбиты кулаки и нет перчаток. Они валяются на скамье, что стоит у стены, и лишь тоскливо смотрят на мертвую боксёрскую грушу, с шорохом песка проливающую кровь на пол тренировочного зала. В кладовке есть еще десяток новых, а у Брока есть пропуск с красной чертой на боку — даже если бы ему было положено чего-то бояться, он вовсе не смог бы себя заставить. Перед этим жестким выражением чужого лица, перед этим запахом очевидной агрессии. Стив хотел бы подраться с ним, но у него была вся власть, у него была вся сдержанность, а его руки все еще пахли.       Жженной плотью Лиама.       И Лиам был оборотнем.       И Джек точно многое хотел ему сказать, но любое его слово было пустым звуком для всего волчьего нутра Брока. Отвернуться. Сбежать. Или просто уйти? Нет-нет-нет, как бы он мог пожелать оставить все это теперь. Как бы он мог согласиться на трусость, что никогда не была ему близка, или на сомнения, которые он не переваривал. Стив был его, ровно как и Джеймс, а еще мир менялся неумолимо и без остановки. Миру было чрезвычайно плевать. И на его лживо протекающий потолок, и на все те блистеры вересковой жвачки, который он сунул Джеймсу в карман будто бы походя и между делом. Джеймс не был глуп, а еще близилось полнолуние. Джеймс очень сильно хотел жить.       И много сильнее — хотел показаться Стиву во всей красе.       — Мы обсудим это позже, Рамлоу, — почти звучно скрипнув нижней челюстью о верхнюю, Стив отворачивается в сторону и направляется к той куче боксерских груш, которой здесь не было и быть не могло. Они всегда валялись в кладовке. Пылились там, ожидая собственного часа и чужой благосклонности. Но Стив был запасливым. Стив все понимал. Стив все знал слишком хорошо.       Он был бы рад размозжить Броку голову о пуленепробиваемое стекло панорамного окна и был бы счастлив подарить ему крайний, предсмертный вид на Вашингтон.       Делать этого он не собирался.       — Я не умею плавать, ваше высочество. Что же вы будете делать, если я утону? — кратко хмыкнув, Брок протягивает ладонь за спину и убеждается в том, что дверь закрыта. Язычок замка входит в паз, отвернувшийся Стив замирает с краткой, дёрганой дрожью. Не провоцировать его сейчас сравни грехопадению, Брок же — чрезвычайно чист и невинен. Брок просто будет не прочь по-быстрому потрахаться, а ещё навлечь на себя немилость важным, основополагающим вопросом. Таких задавать точно не принято, но, впрочем, в том мире, где они есть, нельзя задавать уже никакие вопросы.       «Вы расстроитесь, если я сдохну, ваше высочество?»       «Вы же не будете искать себе новую шавку.»       «Вы берете только самое лучшее.»       «Вы никогда на меньшее не соглашаетесь.»       Многотысячные толпы перед трибуной или статус наивысшей инстанции власти. Десятки медкомиссий в прошлом или включенный в кабинете протокол чрезвычайно ситуации. Последний оставляет им воздуха на полчаса, вынуждая помыслить — если бы все пошло по-другому сценарию, они были бы мертвы. Если бы они подрались там, если бы искромсали друг друга так сильно, что дотянуться до пульта было бы уже невозможно. Этого не случилось, но факт наличия протокола был ничуть не меньшим показателем, чем все остальное. Вся та беготня, весь тот флирт и вся та выпивка — Брок облизывает собственный пересыхающий рот и твердым шагом направляется к двери тренерской. Стив уже оборачивается, уже смотрит ему прямо в глаза. Он скептичен, он почти насмешлив, но много больше зол, а ещё вновь пахнет непониманием.       Почему Брок нарывается?       Потому что альфами не рождаются. Потому что альфами становятся так же, как однажды становится просто зазорно — бояться, трястись, ждать спасения или ждать перемен. Томми вон ждёт. Припирается на казнь, выдерживает весь низкочастотный звук отпугивателя, а ещё отлично видит стрелков, засевших на крыше монумента Линкольну. Томми чувствует запах гражданских, отделяя его от смрада агентов. Он думает, что может многое, а ещё вновь и вновь наливает Броку самую лучшую выпивку, когда тот заезжает в Double Down. Он включает самое жесткое порно на своих молчаливых пузатых телевизорах.       Но, чувствуя, как от Брока смердит кровью убитых им волков, Томми продолжает трусливо ждать того дня, когда все изменится, изменится, изменится — вновь.       Брока этому учат ещё родители. Не говори, не свети глазами, не выпускай клыков. Узел контролируй, не забывай жевать вереск и сглатывать его похабную вязь поверх собственного языка. Не рычи, не рычи, не рычи и беги… Они учат его, забывая нахуй, что он может слышать ложь, и не думая вовсе — ему нравится вслушиваться в нее. Эта ложь учит его много большему, чем любая правда, потому что она в конце концов она всегда оголяется. И его отец рычит так громко, что дрожь прокатывается по стенам всего района, когда за ними приходят. И его мать выгоняет его прочь из дома без нежности и без единого наставления. Она светит алым глазом альфы, забывая солгать ему в самый последний раз — о том, что альфы друг с другом не уживаются. И тогда Брок, конечно, бежит, тогда он сматывается к чертям, но забыть не получается и не получится уже никогда.       Как Томми отворачивается и уходит прочь из гущи толпы.       Как его отец вспарывать когтями грудину первому солдату, что выносит их входную дверь тараном.       И как Стив быстро, убежденно поднимает чужую отрезанную голову высоко-высоко, а толпа кричит и ликует.       Мир меняется. Брок же просто доходит до собственной тренерской, где почти не бывает, начиная с момента, как ему ее выделяют. Брок же просто открывает дверь пошире и смотрит — прямо Стиву в глаза. Никому из них божья кара не светит, потому что Ницше пишет ещё в конце позапрошлого века: бог мертв. Он заблеван собственный кровью. Он похоронен. И он ни к кому уже не придет. Помиловать или наказать? Брок кивает вглубь собственной тренерской, провоцируя Стива во имя нужды, а ещё удовольствия, а ещё — вопроса. Говорить о таком, конечно, не принято, но, впрочем, ему нет до этого дела.       Среди резерваций.       Среди публичных казней.       И среди мыслей о том, как Джеймс замирает, притиснутый им к стене. Джеймс хочет его, что тронуть, что выебать, что ему отсосать. Развести бедра шире и пригласить. Потребовать все не обещанное. Это доверие? Забавно в самом основании собственной нелепости. Все является предрешенным ещё в тот момент, когда Стива размораживают. Его ведь ищут. За ним ведь идут. Потому что у них кончаются идеи, а ещё кончаются отправляемые в резервации оборотни. Власть ещё держится, ее кулак ещё тверд и чрезвычайно влажен, но как долго это продлится? Среди затишья мирного времени, где не нужно мыслить о безопасности и спасении, много легче думать о смыслах, о причинах и следствиях. Кто, прав, кто виноват, что, блять, теперь со всем этим делать… Брок делает. Открывает дверь. Кивает внутрь тренерской, что больше похожа на ту же кладовку. Без окон. С сомнительной вентиляцией. Там лишь его пустой стол, кресло за ним и два стула перед. В столе валяется недлинная лента презервативов. Ещё — вечно включенная глушилка. И все.       Брок делает именно это. Брок кивает. Стив медлит, предупреждая его глазами в дополнение к собственному слову, а ещё забывается — Брок не будет его слушаться. Брок, конечно, драный пес и вшивая шавка, но слушаться его, стелиться под него, вилять для него хвостом… Определенно да и определенно не сейчас. Всему свое время, всему свой час. Сейчас как раз три — самое время для безобязательного минета и поцелуя после, в качестве шоколадной медальки благодарности. Потому что теперь они целуются, потому что теперь Стив принадлежит ему, а мир меняется, но все ещё не приемлет любых вопросов. И Стив сдается.       Стив сжимает сбитые, окровавленные ладони в кулаки, а после идет. Послушный, хороший щенок, вот он кто. Он блюдет справедливость, он много знает о чести, а ещё его рука не дрожит, затягивая гарроту. Брок бы вылизал ему пальцы и ещё точно собирается. Секундой позже или двумя. Стив переступает порог первым, запрокидывает голову к потолку. В свете лампы ему не видно ни единого влажного пятна на побелке, но точно слышно — как Брок проходит следом и с хлопком закрывает дверь. Этот звук не вызывает в Стиве дрожи испуга. Вопросы же все ещё задавать не принято.       Но камер здесь нет, а значит никто не сможет никого уличить.       Брок толкает его в спину без предупреждения и прелюдии, слишком быстро заменяя в собственном сознании каждый безобязательный минет на секс на столе. У него есть презервативы там и они хорошие, они сразу со смазкой, пока Стив — без любых возражений. Он ступает вперёд, он позволяет оттеснить себя к столу и шумно, с рыком выдыхает, когда Брок хватает его жесткой пятерней за затылок. Следом за выдохом звучит крайнее и слишком настоящее:       — Я подпишу вас участником следующей публичной казни. За превышение полномочий, Рамлоу, — Стив лжет ему, потому что пахнет возбуждением или вовсе не сопротивляется, когда Брок нагибает его над столом. Стив лжет ему, потому что притирается к нему бедрами. Но — лжет хорошо. Качественно. И честно. Он правда убьет его за все это и вряд ли за промедление — Брок все ещё нахуй не знает, где расстегивается его костюм. Брок просто прижимается пахом к его заднице и чуть жмурит глаза, потираясь с удовольствием. Он был тем, кто растягивал ее прошедшей ночью. Он был тем, кто видел, как Стива плавило и как он перекатывал в пальцах собственные соски, давясь стонами в подушку. После него она пахла слюной, спермой и сталью приказного голоса.       И наволочку стирать Брок не собирался.       Вместо чего-либо подобного он сказал:       — Либо я трахаю тебя сейчас, либо мы с тобой обсуждаем твоего чудного, замечательного «Баки» и какого хуя вы с ним все ещё не потрахались, Стив, — склонившись к нему, Брок вдавливает его щекой в собственный стол, надавив на основание черепа, и медленно, глубоко вдыхает запах успевшего нагреться на полуденном солнце костюма. Тот пахнет волчьей смертью и нет ничего во всем этом мире, что бодрило бы лучше. Казнь, резервации, беснующаяся толпа, что чувствует справедливость… Ей явно нужно другое название, как и всему тому, что происходит, но волчий бог уже мертв и его кости уже обглодали собаки. Стив замирает под ним, приоткрывая рот и пустым, ледяным взглядом голубого зрачка упирается куда-то в стену. Брок просто дышит и просто смотрит, а ещё потирается об него, будто пес, которому очень приспичило. Знай об этом Родригес, точно ржал бы недели две, но все, что он знает — у Брока есть секс теперь и у них у всех все ещё нет ни единой проблемы. Все происходящее находится под контролем. Здесь работает главный санитар леса и он медленно, дюйм за дюймом вычищает меж кустов дерьмо, а ещё всякую падаль. Предполагает ли Стив, что это случится именно с ним? Оно уже случается. И Брок добавляет, вылизывая скос его челюсти голодным движением: — Выбирай.       Мир меняется. Стив же просто закрывает глаза. Ему нравится давить, а ещё точно нравится быть продавленным, но прямо здесь и прямо сейчас он тянется руками к собственным бедрам и с шорохом материала расстёгивает брюки. Брок с ухмылкой глядит на него, не имея возможности не увидеть.       Стив лжет ему, что это побег.       Стив притворяется, что это вовсе не тактическое отступление.