Пей со мной, сукин сын

      — Роллинз, где тебя черти носят? — его голос разносится из другого конца коридора, пока твердый, крепкий шаг чеканит собственные движения поверх каменных плит пола. Баки вслушивается, совершенно точно не собираясь ни перед кем оправдываться. Баки замирает ещё задолго до того, как Брок поднимается на этот этаж, покидая парковку Трискелиона, а после покидая и раздевалку. Ничуть не раннее утро приезда на работу грозит ему слишком открыто — ничем. Именно поэтому Баки ждёт его появления. Именно поэтому Баки не станет оправдываться.       Потому что Брок предает его, не моргнув и глазом.       — Там же, где должен быть и ты. Мы в тренировочном зале ждём тебя уже полтора часа, Брок, — в прижатом к чужому уху телефоне звучит голос Роллинза, который вряд ли понимает хоть что-нибудь и уже точно начинает из-за этого волноваться. К нынешнему моменту Баки знает его достаточно долго, а ещё знает всю его семью. Не лично, конечно. Он следит за ними всю первую неделю так же, как пытается следить за семьями остальных частей СТРАЙКа. Это, естественно, не дает никакого результата. Мэй и Таузиг вывозят всех своих ещё задолго до появления самого Баки в рядах поднадзорных шавок Капитана Америка. Родригес же не имеет при себе никого вовсе, кроме завещания — в случае смерти всё имущество передать в распоряжение Children's Home Society of Washington.       Но Роллинз — радует.       Волчица-жена. Волчица-дочь. Баки узнает о нем всё так же, как и обо всех них ещё в первую неделю, и поэтому сейчас точно не ошибается: Джек начинает волноваться. Когда это случается, его интонация всегда начинает позвякивать, кратко, каждые секунд девять, и не успокаивается, пока он не получает информацию. Знает ли об этом Брок? Баки не загадывает настолько далеко, с замершим, тихо бьющимся сердцем продолжая вслушиваться в его шаг из-за двери кладовой.       Делать на этом этаже Броку нечего совершенно. Раздевалки остаются четырьмя этажами ниже. Тренировочный зал — чуток выше, на пару-тройку металлических перекладин каркаса. На этом же этаже правит и власть, и справедливость, и обещание угрозы, которое не свершится, потому что Стив не станет наказывать Брока за опоздание. Стив не станет его ни мучить, ни казнить. Они с Броком теперь охуительно трахаются и Баки соглашается с этим. Они едут все вместе на публичную казнь, будто на сраный семейный аттракцион, и с этим Баки соглашается тоже. Он теперь послушный и очень тактильный — ГИДРА старается ради этого долгие-долгие десятилетия.       Брок же просто пользуется.       И, вероятно, злость на него является пустой, потому что никто ничего никому не обещает, но не злиться Баки просто отказывается. Не после того, как вчера вечером по приезде в квартиру Стив ловит его собственным словом:       — Не думаешь, что нам нужно поговорить, Баки? — вот что он бросает ему в спину, до этого пропуская через порог вперёд себя и закрывая дверь входа, но на самом деле с размаха захлопывая ловушку. Вот что он говорит, и каждое его слово все ещё пахнет: что паленой волчьей плотью, что слюной и похотью Брока. На пряник Баки не ведется — Брок сует ему в карман три блистера вересковой жвачки, вряд ли желая задобрить или извинится, но делает именно это, а после огревает кнутом. Огревает его словами Стива. Огревает его самим Стивом, что пахнет сексом, выставленным в их с Броком расписании то ли в качестве послеобеденного, то ли в качестве обязательного после публичной казни.       Брок точно что-то Стиву рассказывает, но вряд ли рассказывает все — это все равно является предательством. Это все равно становится им, и Баки не мыслит дольше секунды. От Стива во вчерашнем вечере он спокойно и твердо бежит, даже не оборачиваясь к нему в ответ. Не разуваясь. Не снимая куртки. Он доходит до коридора, сворачивает за угол и скрывается в собственной спальне, сбегая уже из нее через окно. Приземление с пятого этажа на первый оказывается жестким, но вряд ли жестче того гулкого сердцебиения Стива, что Баки оставляет в квартире в одиночестве.       Потому что от Стива сбегает. Но к Броку не идет. Брока он только собирается отловить — как пушное зверье.       — Понял. Сейчас зайду к его высочеству и сразу к вам, — Брок дает звучную, краткую отсечку и сбрасывает вызов раньше, чем волнительный и предприимчивый Джек успевает его остановить. Он, конечно, ещё может попробовать перезвонить. Он, конечно, может даже попытаться сделать это. Но он не успеет — Баки сидит в этой кладовой уже три часа кряду и он ждёт, он выжидает, а ещё он отлично слышит, как много шагов Броку остается до него.       Больше трех, но меньше десятка — Брок будет мертв через двенадцать секунд времени. Или по крайней мере будет пойман?       Стив вырубается под утро, около четырех, потому что накачан самовоспроизводящейся сывороткой, но, впрочем, именно потому что он все ещё человек. Он собирает в себе все самое худшее, что в людях есть, не собирая ничего лучшего. Теперь он и власть, и наивысшая инстанция, а ещё теперь он знает — всё или что-то. Но, пожалуй, лишь второе, потому что Брок предатель и обмудок, но Брок же не идиот. Брок помнит, что Баки может сдать его, что Баки может всем про него рассказать, а значит действует аккуратно. Какую затравку и какую ложь скармливает Стиву в этот раз? Брок точно трахает его через час или два после казни, потому что в своем кабинете Стив так и не появляется. Баки его и не ждёт, привычно притворяясь спящей поверх дивана тушей, но мысленно ведет счет минутам. Одна, вторая, седьмая, сорок третья — Стив не приходит, потому что он чрезвычайно занят членом Брока в собственной заднице, а ещё потому что Брок что-то ему говорит. Среди последних двух месяцев затишья и отсутствия расспросов со стороны Стива его фраза, брошенная в прошедшем вечере, совершенно не выглядит подозрительно.       Она просто приставляет Баки дуло меж глаз.       Брок просто его предает.       Но глупит — даже после того, с какой надменностью называет глупцами людей. Стив вырубается около четырех и лишь тогда Баки спускается с крыши дома назад в квартиру. До этого час за часом прислушивается, глядя на закат и сгущающиеся сумерки: как Стив матерится, пытаясь выискать его по камерам Вашингтона, как он дважды разогревает заказанную пиццу, как он в бешенстве разбивает стул об стену. Как бы Баки ни хотелось иного, это определенно волнует его — Стив питается дерьмом уже который месяц кряду и это не заканчивается. Сыворотка дает ему привилегии, сыворотка дает ему много всего, но отказывается учить его готовить. Баки не должно ебать это и всё равно ебет много больше, чем тот разломанный к чертям стул, который среди ночи Стив выносит в мусорный бак.       Много больше, чем Брок и то, что он Стиву говорит?       Баки помечает Брока мысленным крестом и списывает в утиль через семь минут после того, как Стива срубает в сон. Баки спускается с крыши, возвращается в квартиру, а после прокрадывается в его спальню. На входе минует первую, третью и восьмую скрипящие половицы, бесшумной, волчьей поступью обходит постель. Убить Стива ничего не стоит, потому что ГИДРА десятилетия старается во славу справедливости и чистоты популяции. Баки не выдает себя ни дыханием, ни биением сердца. Баки просто входит, минует скрипучие половицы, а после обходит постель. Во сне Стив выглядит собранным и все равно беззащитным. К нему хочется наклониться, а после схватить металлическими пальцами за затылок и навалиться сверху. И разбудить его быстрой, торопливой дрочкой — то ли ему, то ли себе самому об его задницу.       Возможности осуществить что-либо подобное Баки себе так и не предоставляет. Все те вводные, что он берет без разрешения, гласят — Брока в утиль. Брока убить. Брока сжечь. Брока вырезать и искромсать. Все, что Баки делает в прошедшей ночи, где-то около четырех, так это берет телефон Стива и отписывает Броку приказ явиться в кабинет по прибытии в Трискелион. Вместо отправки выставляет таймер на середину утра, а ещё просчитывает маршрут: Брок может зайти к Стиву с двух концов коридора.       Баки выбирает левый.       Потому что Брок — предатель и мразь, необходимость в котором в дальнейшем отсутствует.       И этот момент уже близится. Затаившись у самой двери кладовой, Баки прикрывает глаза, отсчитывая один его шаг за другим. Брок достигает двери. Брок проходит мимо нее. Зачем он звонит Джеку, голосом оповещая весь коридор о собственном присутствии? Он не может знать, что это ловушка, если же знает, то определенно не может быть тем, кто согласится в нее попасть. Именно об этом Баки задумывается слишком поздно. Его ладонь жмёт на ручку, рывком распахивается дверь, а после металлическая рука хватает Брока за шиворот с треском плотной ткани футболки и затаскивает внутрь кладовой. Та Брока будто проглатывает. Без единого движения клыков. Со звучным хлопком то ли двери, то ли сглотнувшей глотки.       На доли секунды разбившаяся вдребезги тьма помещения накрывает Баки с головой вновь, только теперь он не один. В его руках дергается Брок. Он точно не может слышать сердцебиение Баки или чувствовать его запах, пока приближается, но все же он реагирует — мелко, прицельно бьет Баки локтем по ребрам, оттаптывает ему ногу. С кратким, почти остервенелым:       — Ах ты сученыш, — Брок пригибается, вырываясь из хватки его металлической руки, но все равно не избегает жесткого удара кулаком в бедро. Баки почти слышит, как мышца сбоку болезненно спазмируется, обещая этому альфе пятиминутную хромоту до момента пока регенерация ему не поможет. Но именно этого — не случится. Жизнь прервется здесь, она прервется сейчас и Баки постарается.       А после вместо со всем ЩИТом будет удивленно хлопать глазами: как же так, и ведь был командиром самого СТРАЙКа, а оказался паршивой псиной…       Болезненный стон вырывается из Брока со давленным рычанием, но он пасует. Секунда или ее половина — вот что Баки нужно, только нужно ли на самом деле? Злость, жестокая, неубиваемая и очевидно волчья, бьется внутри него с такой силой, что каждый новый удар ощущается смертельным. Вскинув вторую, живую, руку, он хватает Брока за горло и протаскивает два шага, вбивая в стену уже без прелюдий прошлого раза. Когти вылезают сами, раня горячую волчью кожу самыми кончиками и позволяя запаху крови показаться в пространстве. Это уже не угроза и точно не предупреждение. Он взводит пистолет. Он снимает его с предохранителя и опускает палец на курок. Брок понимает?       Брок вдыхает кратко и больше не пытается отбиваться. Притиснув его к стене всем собой и собственными горящими среди мглы кладовой глазами, Баки шумно, дёргано дышит и шепчет со сдавленным меж ребер рыком:       — Что ты сказал ему? Что ты, мать твою, посмел ему ляпнуть?! — он определенно не собирается делать нового вдоха, уж точно не намеренно, но делает его все равно. По обонянию бьет резко и жестко. Запахом крови альфы. Запахом кожи и мелких капель быстрого пота. Запахом Стива, оставшимся на Броке со вчерашнего дня. А ещё — похотью. И ни единой, изгаженной нотой страха. Вот чем пахнет от Брока и Баки отстраняет от его бедер собственные в необходимости краткосрочного тактического отступления. Вместо них, он придавливает чужую мощную грудину металлическим локтем и чувствует, как ребра прогибаются под предплечьем.       Баки ничего не будет стоить просто сломать их сейчас.       За всего Брока. И за то, как тот мелко, раскатисто смеется ему в ответ.       — Щенок… — вот что он говорит, вот какое слово прокатывается внутри его глотки и прямо у Баки под когтями. Брок знает, что он не шутит. Брок знает это слишком хорошо, но все равно медленно, широко ухмыляется среди непроглядной мглы кладовки. Эту его ухмылку Баки видит, почти освещая ее золотом собственных горящих глаз, а ещё бьет его — с минимальным замахом и краткой амплитудой бьет металлическим предплечьем прямо в грудь. Волчьи кости исходят дрожью и сам волк давится вдохом, но это не останавливает его так же, как не может остановить ничто вовсе. Баки чувствует, как на его бока у самого пояса брюк опускают теплые, крепкие ладони. И Баки слышит, как звучит: — Добегался, а?       «Тебе стоило согласиться раньше, щенок.»       «Я ведь предлагал тебе, а такие, как я, не предлагают дважды, щенок.»       «Соврать тебе, что мне будет очень жаль вести тебя на расстрел, щенок?»       Брок говорит, говорит, говорит, но Баки додумывает и напрягает бедра, не собираясь позволять ему — ничего. Оттолкнуть себя или сдернуть в сторону жестоким рывком? Его когти впиваются Броку в шею и, если рука дернется, кровь потечет рекой. Горячая, бурная и пахнущая волком. Она забрызжет все стены вокруг, она окропит самого Баки почти что святой водой и даст ему напиться вдоволь — за всю ложь Брока и за все его предательство. Он угрожает поднять ставки, но забывает поднять заднюю лапу, чтобы не обоссать собственный мех, потому что Баки сдаст его, Баки слишком хорошо знает, как здесь все устроено. Волк волку всегда волк и по-другому уже не получится. У них справедливость, у них показательные казни и чистота популяции. Пока от Брока смердит нечистотами похоти без единой капли ужаса.       Как он смеет?       Но есть вопрос и получше:       — Думаешь, ты бессмертный, а? Думаешь, я не выдеру тебе кадык вместе с артериями, Брок? — Баки наклоняется к самому его лицу и отказывается отвечать на тот вопрос, что ему задают. Баки наклоняется, а ещё рычит и держит собственный, дрожащий слух на волне двух частот — коридор дальней чист, у Брока же, прямо внутри ближней, гулко и сильно бьется сердце. Заставить его побежать, заставить его ускориться, а после закричать, но лучше бы — застонать. Прямо Баки в рот, сквозь жесткий и первый толчок языком. Ему хотелось этого вчера и ему хочется этого сейчас, а ещё ему будет хотеться этого завтра. Подмять его. Побыть на месте Стива, но, впрочем, на обоих местах.       Он ловит Брока и заманивает его, не сомневаясь — убьет. Располосует собственными когтями, вырвет кусок горла клыками… После из них придется выковыривать жилы и сырое мясо, но у него есть пиздатая зубная щетка да к тому же Стиву плевать. Или по крайней мере было? Раньше не было точно. Во всем прошлом веке, во всем их общем, столь упоительном прошлом, Стив был хорош и тверд, несгибаем. Теперь он обрел и мощь, и силу, и власть, но Баки не собирался соглашаться с тем, что это они его разбаловали. Нет-нет и определенное, громкое да — все это, все происходящее, было выбором Стива и ему было плевать.       Вчера в полдень. Но отнюдь не вчера вечером, когда они вернулись в квартиру.       — Отвечай мне сейчас же, что ты наплел ему про меня, а? Живым отсюда тебе все равно не выйти, — надавив ладонью Броку на кадык, Баки щелкает зубами перед его лицом и в миллиметрах от его носа. Брок даже не дергается. Только фыркает, кратко кашляет, пытаясь перебить боль в глотке. Баки давит достаточно сильно, чтобы сбить с него всю спесь, но все же недостаточно — чтобы усмирить всю ту собственную похоть, что уже вскидывает голову и сворачивает ему кровь, делая ее вязкой и сладкой. За бока Брок держит крепко, и он не собирается кидаться на него, он, сука, даже не собирается отбиваться — вот что Баки понимает так же поздно, как начинает размышлять о звонке Роллинзу. Брок просто держит его и ждёт, когда Баки поддастся ему. Когда Баки столкнётся с его бедрами собственными и позволит себе застонать… Этого не случится. Только волчье нутро уже требует, просит, настаивает и предлагает: будто бы никто другой в этом гребанном веке не продавал свою шкуру по цене хорошего секса?       Баки хотел бы сказать, что хорошесть эта была сомнительной, но — Стив был чрезвычайно доволен. С запахом Брока на собственной коже. Со следами его укусов на бедрах и с засосами на плечах. А еще с точно растянутой задницей — Баки этого не проверял, Баки не собирался так просто прощаться с собственной шкурой, но почти видел на Стиве тепловые следы прикосновений Брока и почти знал. Брок облапал Стива всего. Брок его выебал, так и не вытрахав из него то ли дурь, то ли истину. И Брок определенно был хорош, но Баки все еще не собирался — продавать, продавать, продавать… А потом прозвучало:       — Попытаешься меня закопать, и я утяну тебя за собой, Джеймс. Или ты правда думаешь, что был бы еще жив… — Брок издевается над ним и смотрит прямо ему в лицо. Его глаза не горят за плотным линзами цвета охры, пока рычание все равно скрежещет где-то в его груди. Баки вдыхает медленно, все еще помня: всегда может найтись что-то много страшнее уже существующего. У Брока не получится напугать его. Ни у кого больше не получится, потому что страшнее, чем однажды проснуться с волчьей сутью внутри или со Стивом, несущим справедливость, быть уже не может. Ранить себя когтями и клыками. Смотреть на казнь. Переживать обращения одно за другим. Наблюдать как волчий род отправляется в резервации один за другим, один за другим, один за… Всегда может быть страшнее, только у Брока воплотить это в жизнь не получится — Баки готов к тому, что Стив поставит его к стене так же, как готов, что однажды просто сорвётся. И поставит его к стене сам. И будет трахать так долго, как потребуется, пока Стив не заскулит и не признается, в какой момент времени он выбрал это дерьмо. Из-за Лиама? Из-за любого другого ублюдка или события? Баки не знает и просто продолжает, продолжает, продолжает держать дистанцию. И Стива на ней сейчас нет. Напротив него Брок и он говорит, а ещё подается вперёд, потому что он срать хотел и на собственную разорванную глотку, и на все правила, и на все условности. Предательство? Оно не имеет для него значения. И поэтому он предает, но, впрочем, лишь повышает ставки. Вот как он называет это, только ведомым быть Баки отказывается нахуй. Пока его волчье нутро соглашается. Пока звучит: — Если бы он узнал, как сильно от тебя смердит желанием загнать собственный узел поглубже в его задницу.       С придыханием и дразнящим его губы шепотом. С ароматом крови из проткнутых кровотоков. А ещё с запахом — плавящего под коленями возбуждения. Брок хочет его, Брок провоцирует его, и Брок срать хотел на все запланированное Баки убийство. Вместо него и вместо любого реального сопротивления он подается ближе, даже не пытаясь тянуть бедра Баки на себя. Брок оставляет это ему, а ещё говорит: его узел внутри Стива. Горячий, набухающий и запирающий внутри его задницы всю сперму. Впитывающийся в слизистую запахом принадлежности, а после распространяющийся им по всему телу, чтобы остаться там на два будущих дня. Баки пытается сморгнуть, все равно чувствуя, как плечи покрываются дрожью. Баки пытается остановится, но звучит щелчок — Брок снимает с предохранителя его всего и не собирается размениваться.       Брок просто повышает, повышает, повышает ставки.       — Ублюдок, — в его рыке смешивается с «убью тебя» и рокочущим смехом Брока, когда Баки с голодом накидывается на его рот своим. Не так, как в душных снах. Не так, как в бесконечных мыслях бодрствования. Теперь это по-настоящему, теперь это его реальность, и он сталкивается с бедрами Брока собственными, не пытаясь даже рассчитать силу удара. Все то, что должно было убить, оборачивается против него. У поясницы выкручивает яркой, почти болезненной искрой похоти, меж зубов постукивает дрожащий стон.       Потому что у Брока горячий и жадный рот, а ещё он раскрывается Баки навстречу. Он принимает его язык, он мычит ему в ответ удовольствием. Альфе нравится? Баки не будет хорошим для него, потому что Брок обмудок и это самая верхняя граница всех его регалий. Баки для него очень постарается — чтобы просто не потерять это сминающее ощущение, которым Брок сгребает его задницу в ладонях, а после притискивает ещё ближе к себе. Он потирается о Баки первым, он первым обхватывает губами его язык, и вся эта свобода, вся эта вседозволенность не оставляют Баки ни единой возможности, чтобы просто не зажмуриться.       Среди каждого душного от похоти сна. Среди каждого выкручивающего удовольствием в паху момента бодрствования. Он отказывается, отказывается, отказывается продавать собственную шкуру за столь незавидную цену, но Брок дописывает кровавым маркером с десяток нулей и вопрос оказывается решенным чрезвычайно быстро. А ещё Брок говорит:       — Хороший мальчик, — и это правда звучит. Это не внутри головы Баки. Это не среди сна. Он пытается поймать Брока в ловушку, слишком поздно мысля, потому что тот и правда оказывается пойман так просто — Брок поднимает ставки. Брок собирается трахнуть его прямо в темной кладовке без вентиляции и в трех метрах от кабинета Стива. Позволит ли Баки ему это? Только если ещё раз прозвучит: — Пришло время научить тебя постельному этикету, щенок.       «Хочешь кинуться на меня, щенок?»       «Просто разведи ноги пошире заранее.»       «А я, так уж и быть, ещё подумаю — как глубоко собираюсь впиться своими клыками в твое бедро.»       Баки чувствует, как у него закатываются глаза, и просто откидывает голову, еле успевая заметить — когти втягиваются сами, оставляя Брока без жалящей глотку угрозы. Оставляя их обоих в темноте. Оставляя им только мелкую испарину пота… Его будет больше, вот что Брок обещает ему, сминая его задницу в собственных руках, а ещё дотягиваясь до бедра. До обоих бедер, которые он разбивает собственными коленом в стороны. Баки утешает себя тем, что нули уже дорисованы, но ни единое утешение просто не требуется. Он хочет этого часами и неделями, и он идет не за этим, он не собирается идти за этим в особенности после того, как Брок дает понять четко и ясно:       — There is no tomorrow, — а ещё пихает ему в карман вересковую жвачку. Волчье нутро Баки виляет хвостом, принимая это за заботу. Сам Баки в половине пятого ночи просто собирает в спортивную сумку пару сменных комплектов одежды и три ствола, украденных со стрельбища. Он оставляет сумку под кроватью рядом с пылящейся там второй подушкой. И он списывает Брока в утиль. И Брок вылизывает его шею, цепляя кожу собственными клыками, а ещё просто отказываясь — уходить, убегать, пасовать или быть списанным. Вместо всего этого, вместо чего угодно другого он начинает трахать Стива, а теперь собирается взяться и за него.       Увеселения ради?       Баки сжимает зубы почти до боли, чувствуя, как чужое бедро оказывается к него между ног, но потирается. Суетливыми, несдержанными движениями бедер он двигается и не мыслит — здесь и сейчас это получается намного проще, чем обычно. Здесь и сейчас это получается слишком хорошо, чтобы можно было отказаться. Пока Брок прикусывает его челюсть, пока он вылизывает его сонную артерию, рокоча:       — Я же предлагал тебе, Джеймс. Я же предлагал тебе всё, — у Баки под веками расцветают белые пятна, пальцы же впиваются. Живые в плечо, металлические комкают футболку у Брока на груди, а ещё тянут на себя, чтобы ощутить, как под всеми костями колотится, наконец, громко и быстро сердце, как запах пота плотнеет, дразня обонятельные рецепторы вместе со смрадом удовольствия. Вот чем от Брока пахнет теперь и Баки вдыхает быстро, не имея возможности вдохнуть на всю мощь собственных легких. Это ощущается необходимым. Это ощущается самым, сука, важным. Пока Брок говорит так, будто все закончится уже сейчас, но добавляет иначе: — Но ты же не станешь меня слушаться, не так ли?       Так, будто бы это только начинается, и Баки просто кретин, который опаздывает.       Думать не получается. Брок мажет поверх его рта собственными губами, а после толкается ему в рот языком, и Баки чувствует, как у него судорожно дрожит носок ботинка. Тот притопывает об пол, Баки же подается ближе и нависает, пытаясь толкнуться бедрами ещё пару-тройку раз, а лучше бы — пару-тройку часов просто не останавливаться. Напитаться запахом Брока. Пометить его для себя. Дождаться узла? Собственного ждать не придется точно, но вот Брок может пожадничать в назидании — Баки притворится, что и не стал бы соглашаться. Баки ему солжет, прежде выключив шумы собственного сердца настолько, насколько это будет возможно. Баки ему никогда, никогда, никогда… Он стонет Броку в рот, просто не сдержавшись и от ощущения ребра ладони, потирающего его между ягодиц поверх ткани брюк. К этому ощущению хочется прижаться и под него хочется лечь прямо сейчас так же сильно, как хочется продолжать, продолжать тереться о его бедро. Или оседлать его? Если Стив решит поставить его к стене после, то точно не раньше, чем Баки вынудит Брока оставить ему хотя бы единый укус. Если Стив поставит его к стене после — Баки снимет футболку и хотя бы насладится.       Всем тем бешенством в глазах Стива, которого больше не существует, но который хочет его до болезненно поджимающихся яиц.       — Я отсасываю тебе сейчас, и ты приходишь ко мне сегодня, как послушный волчок, договорились, Джеймс? Без хуйни, с хвостом и на всех твоих трех лапах, — оторвавшись от его влажного, полного слюны рта, Брок вылизывает его губы и подбородок. Он покрывает его собственной слюной, он толкает ее ком Баки в самую глотку, а ещё вскидывает вверх руку слишком быстро — и выглаживает большим пальцем кадык, следя за тем, как Баки сглатывает. На самом деле он покупает его — вот что Брок делает. Знает ли, что Баки вроде как и сам думал прийти в это полнолуние? По крайней мере до вчерашних слов Стива. По крайней мере до того, как Брок повысил все собственные ставки настолько, что они надавили Баки на кадык.       Провести с ним полнолуние должно было быть унизительно, но слишком хорошо, чтобы от чего-то подобного отказаться. Провести с ним ночь, остаться у него под утро, а после подмять его под себя со сна и вылизать ему спину, уже толкаясь пальцами в задницу. Брок позволил бы ему это? Брок точно готов был позволить ему что угодно, он просто пока что не собирался умирать. И отнюдь не Баки было его торопить.       Отнюдь не Баки было ему приказывать. Или вообще говорить хоть что-нибудь, кроме согласного сбитого дыхания и сдавленного меж губ мычания удовольствия.