Пей со мной, сукин сын

      — С тобой приятно иметь дело, щенок, — Брок произносит это с удовлетворенным рокотом, а после обнимает Джеймса ладонью за горло крепче, до сиплого, дразнящего его губы выдоха и спазма мышц бедер, седлающих его собственное. Под пальцами подрагивает пульс Джеймса, в глотке еле слышно посвистывает его сухим, быстрым дыханием и влажным ртом. На поверку он оказывается ещё лучше, чем Брок пытается себе представлять. Вчера или оба прошедших месяца? Он определенно начинает заниматься этим не сразу, пускай и чувствует — собственное волчье нутро, которое выбирает, не собираясь размениваться. Оно точно знает что-то недоступное Броку или, быть может, правда ищет проблем, как считает Джек. Оно точно желает и стремится… И Джеймсу нравится это. Тереться о его бедро, выдыхая так, будто на новом вдохе подавится скулежом. Целовать его и приоткрывать рот, давая доступ, пространство, а ещё отдавая себя всего. Он держится хорошо, он держится долго и качественно, но все становится предрешено ещё на первой оторванной у Брока на глазах голове. Все, что есть, приводит их сюда и точно уведет ещё дальше. Брок будет очень не прочь поглядеть, что там его ждёт, а ещё будет очень согласен показать — почему любая выдержка Джеймса не имеет смысла. — Попробуешь долбиться мне в глотку, я отгрызу тебе яйца, понял меня?       Любая возможная выдержка, кроме этой. Или узла? Брок определенно за, но не посреди Трискелиона и точно не в этой кладовой. Джеймсу же уже явно плевать. Он кратко вздрагивает горлом под его ладонью, несдержанно толкается бедрами вновь. И пахнет так, что Броку хочется просто прикрыть глаза, а после просто разложить его прямо на пыльном полу. И в трех метрах от кабинета Стива.       Того в нем сейчас нет, это было ясно ещё когда Брок только ступил на этаж коридора, но он ведь вернётся — и он услышит их. И он определенно не станет заходить. Он не станет даже стучаться. Потому что чистое априори не существует, или потому что видеть Джеймса таким и не реагировать — непосильная задача? Брок отказывается играть в угадайку, вместо этого в крайний раз сжимая в ладони чужую задницу. Ему хочется сунуть ладонь под пояс, а после облапать кожей к коже и наживую. Тронуть пальцами мелкую, поджимающуюся дырку, царапнуть ее ногтем следом за ягодицами… Отложить все это до ночи или завтрашнего утра ощущается просто немыслимым, но он откладывает, он тянет ладонь к себе, пропихивая ее между ними с Джеймсом. Тот прижимается так плотно и крепко, будто хочет то ли вдавить его в стену, то ли в собственную кожу, и Брок позволяет, Брок разрешает ему это.       Брок знает, что Джеймс ждёт его, ещё когда получает сообщение от Стива несколько часов назад.       Пока количество прозрачности и отсутствующей чистоты стремится к отрицательной сотне, Стив просто отказывается разговаривать с ним. Стив лжет, что не пытается сбежать, соглашаясь на быстрый секс на столе, а ещё лжет, что это тактическое отступление, но так и так все заканчивается почти тривиально одинаково: сама гордость нации слюнявит ему ладонь и поверхность стола в тренерской, а ещё пачкает переднюю деревянную панель собственной спермой. Брок трахает его долго — достаточно долго, чтобы почти сорваться и позволить себе узел, а ещё критично мало, чтобы увидеть, как Стив не может подняться. Такого поражения от него можно добиться только в постели. Сладкой истомы в нахмуренных бровях, вновь и вновь повторяющейся мелкой дрожи в бедрах, а ещё совершенно бестактного:       — Нахуй иди, — что звучит, если Брок предлагает ему сходить уже в душ или хотя бы подвинуться. Или если предлагает сам лечь под него? В такие моменты Стиву чрезвычайно насрать на любые его предложения, на любые его слова и на него всего. Расслабленный, тлеющий удовольствием изнутри, он просто разваливается в его кровати и неспешно поглаживает себя поверх всех следов, что Брок оставляет на нем. Ещё — он никогда не отказывает.       Если минутами позже Брок решает навалиться сверху вновь и медленно войти в него по сперме сразу на всю длину.       Во вчерашнем дне ничего подобного не происходит, потому что Трискелион наваливает сверху то ли обязательства, то ли кучу дерьма, да к тому же собственную сперму Стив убирать отказывается. Они заканчивают — он просто распрямляется, возвращает одежду на ее законное место главной справедливости и выходит из тренерской. Без единого слова. Без единого оправдания за каждое брошенное минутой ранее с сиплым стоном:       — Блять… Блять, подожди, — и, вероятно, Броку нужен какой-нибудь новый, охуенно крепкий стол в его несуществующий кабинет, сам кабинет же не нужен точно. Потому что он есть у Стива. Потому что ещё у Стива есть власть, гордость, справедливость и вся остальная хуйня, которая никогда бы не позволила ему просто взять и вытребовать Брока на свою территорию так быстро после вчерашнего. Теперь ставки были выше, потому что Брок показал достаточно открыто — он знает, что что-то происходит.       Он знает, что они с Джеймсом не трахаются.       И он знает — что у них нет ни единой достойной причины, чтобы не делать этого.       Кроме, быть может, волчьего запашка, что тянется от Джеймса? Брок сгребает его член в ладонь вместе с яйцами и потирает сквозь ткань брюк, походу прикусывая ему челюсть. Не сильно. Не до отчетливого, слишком заметного следа. Но Джеймсу хватает и этого — от хватки его пальцев у Брока на плече точно останутся синяки, футболка же спереди бесполезно и грубо мнётся. И все же — мелкие, фиолетовые точки чуть ли не с отпечатками поверх его кожи; они сойдут уже к завтрашнему утру, но весь сегодняшний день будут требовать спрятать себя и скрыть. Никому не показывать. Никому не отдавать.       — Если ты сейчас не опустишься на колени… ты будешь вылизывать мои брюки изнутри, — Джеймс толкается ему в ладонь, а ещё пытается рычать, пытается вдавить его плечо то ли в стену, то ли в пол и пытается просто — смесь запаха пота и похоти расплескивается от него в стороны, нагревая воздух среди всего замкнутого пространства кладовой. Его нетерпеливость дразнит, проходится по нервным окончаниями руки, достреливая до самого плеча, а после просто давая Броку прямо в яйца. Те поджимаются, угроза — воспринимается всерьез, пускай и выглядит насмешливой. Джеймс думает его напугать или флиртует с ним? Брок вжимается в его рот собственным и кусает за губу почти до крови вместо любого ответного, слишком согласного рыка. Брок толкается бедрами в тыльную сторону собственной ладони. Брок почти слышит, как звучит.       «Мне насрать, что ты альфа, Брок.»       «Опускайся на колени.»       «Пока я не опустил тебя сам.»       Не согласиться с ним сейчас почти кощунственно, пускай не то чтобы Брок собирается отказываться. Оборотни в полнолуние всегда самый сок, жаль есть небольшая загвоздка — либо ты пробуешь их, либо они сжирают тебя заживо. Среди всего того мира, который не устает меняться ежесекундно, люди любят дразнить себя и своих детей байками и страшными сказами. Злые-злые волки всех покусают и всех убьют. Злые-злые волки… Брок читал отчеты ЩИТа и Брок был в архиве не единожды. Брок точно знал, что у них не было ни единого прецедента за последнюю половину века. А ещё знал, что были пропавшие безвести.       Но никому, никому, никому не собирался рассказывать — на какую глубину сытый зверь может зарыть человеческие кости, если желает спрятать собственное тяжелое от сырого мяса брюхо.       Знает ли Джеймс об этом по собственному опыту? Они обсудят это как-нибудь. Но прежде будущей ночью пробегутся по лесу и он посмотрит на что Джеймс действительно годен. А ещё прежде — он все же опустится. И опускается уже. Толкается собственной ладонью, прижатой к члену Джеймса поверх ткани форменных брюк, а после медленно опускается. Крепкая хватка на плече не желает отпускать его до последнего ровно так же, как не желает отступать Джеймс, но все же желает много больше — запихать ему собственный член в глотку и почувствовать, как Брок сглатывает снова и снова. Ещё он желает стаи, потому что ее желают все волки-одиночки. Ещё он желает кому-нибудь новому оторвать голову. Брок в очередь становиться не будет, у него здесь роль совершенно другая.       Выживать, выживать, выживать. И смотреть — как мир снова и снова меняется.       Прямо под его когтистой лапой.       Колени встречаются с полом почти безболезненно, пока шов брюк впивается в пах. Это определенно не самое лучше переживание, что достаётся ему в этом дне, но Брок определенно заботится — ткнувшись носом Джеймсу в ширинку, он быстро и дергано расстёгивает собственные брюки. Возбуждение трогает где-то у затылка предчувствием ещё в момент, когда открываются двери лифта и этаж встречает его пустотой коридора, но на самом деле трогает много раньше: когда Стив пишет ему. Когда Стив зовёт его к себе в кабинет. Брок знает о нем теперь многое и, конечно, никому не станет трепаться. Ещё знает — Стиву нравится, когда давят, потому что это позволяет ему давить в ответ, реагировать и выбирать.       Сдаться или сломать оппонента до основания?       Волк, трясущийся за собственную шкуру без грамма ярости — убогое зрелище. Брок наблюдает его уже долгие, долгие, долгие десятилетия, прекрасно понимая: если кто-то один хочет жить, кто-то другой всегда должен умереть. В этом суть зачистки леса и суть круговорота жизни. В этом нет ничего личного. Но в Стиве есть — желание быть продавленным, которое удовлетворять сейчас Брок не собирается. Его волчье нутро делает свой выбор дважды, предоставляя ему пустые вводные, филигранную работу и смрад нечистот.       Тот пахнет похотью и предсеменем, которое выступает у Джеймса на головке.       Тот пахнет ненавистью и каждым слюнявым стоном Стива, пока Брок вдалбливается в него по самое основание, вжимая щекой в собственный стол и прикусывая человеческим зубом плечо прямо поверх материала капитанского костюма.       Стив оставляет ему вкус резины на языке, а ещё не оставляет ни единого слова. Ему потребуется время. Сутки. Двое. Неделя. Он все равно вернётся за сексом, но не раньше, чем переварит — Брок знает, что происходит. И Брок будет делать с этим ровно то, что делает и всегда, когда выдается возможность.       Зачищать лес от всей блядской падали.       Сейчас же просто расстёгивает собственные брюки и приспускает белье. Джеймс точно свернёт ему голову столько раз, сколько следов Брок на нем оставит, пока реальность гласит — оборотни в полнолуние всегда самый сок. Особенно такие, как Джеймс. Особенно такие, как сам Брок.       — Давай же, черт тебя подери, давай! — Джеймс вплетается металлическими пальцами ему в волосы и давит ладонью на макушку, притискивая ближе. От резкости Брок покрывается мурашками и с хрипом высушенной глотки выдыхает. Его руки слушаются сразу же, только понять, кого именно, так и не получается. Все нутро истекает слюной на такого, но, впрочем, любого Джеймса, вся кожа покрывается почти жгучими искрами похоти. Он не успевает даже тронуть себя самого, уже поднимая руки к поясу чужих брюк. Те расстегиваются быстро, но не быстрее, чем валятся на пол. Брок просто прижимается ртом к его яйцам, вылизывая их через ткань белья. Брок просто слышит, как весь скулящий выдох сверху звучит словом.       «Просто сделай это, Брок.»       «Просто сделай уже хоть что-нибудь.»       «Но после того, как сделаешь ты, сделаю я.»       Обняв его ладонью за бедро, Брок выпускает когти медленно и входит ими в мышцу до середины пластины, заставляя Джеймса подавиться — каждым стоном, всей собственной дрожью, а ещё собственной выдержкой. Он отказал ему неделю назад и у этого не могло быть последствий, но он же собирался Брока грохнуть, а значит им требовалось более понятное для животного языка предупреждение. Нравоучение. Наставление. Открыв глаза, Брок отстраняется и стягивает край белья куда-то Джеймсу под яйца, а ещё видит, как тот жмурится. Как он пытается скрести стену пальцами, но вместо этого лишь держит их прямыми, широко распахнутыми. Все дело в когтях, не так ли? Если он оставит следы, их начнут проверять, а если их начнут проверять, то Джеймса вычислят. Вероятно, Броку стоит обсудить это с Хелен без лишних ушей и глаз, но Хелен чертовски не любит, когда ее устоявшийся мирок тревожат новыми вводными.       Она не любит этого так, будто бы весь мир вокруг не меняется ежесекундно.       Или не разваливается нахуй?       Джеймс разваливается точно и шепчет сипло, сдавленно:       — Я понял… Я понял, хорошо… Хорошо, хорошо, хорошо, — но «альфа» так и не добавляет. Броку нравится это в нем так же, как его бедра, походка и острый, дразнящий угрозами дымный взгляд. Броку нравится это, потому что Джеймс нахуй не станет ему подчиняться, и это вызывает интерес наравне с вопросом: как долго Джеймс собирается протянуть вот так? До самого крайнего и не меньше. В случае чего с него станется и сбежать, и закопаться под землю живым, чтобы только сама гордость нации его не нашла.       Хорошо даже, что у них теперь есть Брок.       Потому что ни одному, ни другому он выжить среди смрада нечистот не позволит точно, как бы далеко они ни бежали и как бы долго ни пытались биться.       Именно поэтому тянется вперёд и медленно вылизывает Джеймса от самых яиц вдоль ствола. От первого прикосновения языка к головке тот вздрагивает и кратко дергает бедрами ему навстречу, оставляя на похуй все когти Брока в собственном бедре. Потому что Джеймс знает правила и точно будет послушным щенком, пока вся его несдержанность дразнит Брока все равно, а ещё напоминает Стива слишком сильно. Горячная, переполненная похотью жажда, которая не заканчивается, потому что не желает прекратить подпитываться — агрессией и жестокостью. Ненавистью. Яростью. Брок слизывает ее с головки члена Джеймса, жмурясь от ощущения. Вкусовые рецепторы дразнит предсемя, а ещё запах, что набивается ему в нос. Джеймс возбужден и от него уже пахнет узлом. От него пахнет вязкой, пахнет властью и желанием присвоить. Он может и точно в силах — сделать это.       Но сейчас не сделает ничего.       Позволяет, и держится, и даже выпускает его волосы из собственной стальной хватки. Он точно хочет, чтобы о нем позаботились, только Брок не станет — ни потворствовать, ни устраивать реабилитационный центр для сопливых шерстяных комков. У них здесь война, и она тянется, тянется, тянется подобно нити слюны от головки члена к его губам, а ещё у них здесь справедливость. За нее всю Стив с неделю назад заглатывает его член по самое основание и даже не давится. И Брок не чувствует в себе уверенности, что хочет спрашивать. Тогда — просто кончает. Сейчас — просто вылизывает Джеймса и дразнит, прежде чем взять его член в рот. Прежде чем за секунду до этого сказать:       — Хороший мальчик, — а ещё убрать когти. И похлопать Джеймса по бедру без жестокости. Тому нравится это и, кажется, у него вздрагивают колени. Брок очень надеется, что он не станет падать, потому что нахождение на полу им обоим не принесёт ничего кроме, как минимум, одного узла в чьей-то заднице. А еще проблем? Джек бы сказал именно так, пока Брок затыкается, все еще помня, что с членом во рту не разговаривают. Брок затыкается и пропускает горячую, тяжелую головку меж губ. Он перекатывает ее на языке, обсасывает медленно и с желанием оттянуть все собственное удовольствие.       Среди всего запаха Стива поверх его кожи появляется запах Джеймса. Он множится быстрее, чем плотоядные бактерии, а вгрызается — глубже. Не развести бедра шире, дразня задницу подошвами берц, не получается и, впрочем, вовсе не хочется, чтобы получилось. Потому что у него уже стоит и потому что возбуждение кусается между бедер ещё где-то на первом шаге выхода из кабины лифта — Стив не вызывает его. Стив не желает с ним говорить. И Стив его не ждёт.       Но вместо Стива ждёт Джеймс, и он голоден, и он почти в самом центре полнолуния, что уже надвигается на них всходящей на залитое солнечным светом небо луной. Опустив одну ладонь на собственный член, Брок двигает головой и прикрывает глаза, медленно пропуская горячую, сочащуюся предсеменем головку глубже. Его язык давит под ней, проходится по складкам кожи, а ещё дразнит щелку стоит ему только отстраниться, и Джеймса дергает, Джеймс прикусывает собственный кулак, пытаясь не дышать так громко, а ещё очень стараясь — не скулить. От каждого спазма возбуждения, от каждого движения языка Брока. И от запаха — потому что Брок пахнет тоже. Брок уверен в этом на добрую сотню и будет стоять за то собственное мнение, пока не погаснет луна, потому что не сомневается.       Джеймс чувствует, что он был бы не прочь трахнуть его.       Джеймс чувствует, что Брок просто записывает это в свой ежедневник на будущую ночь.       Или на будущие десять минут? Сделать этого не получится так же, как не получится спрятаться — вот что понимают они оба, когда с левого конца коридора звучат открывающиеся двери лифта. Две пары ног, четыре повторяющихся шага, лишь два из которых тверды и крепче них ничего найти не получится. Они звучат справедливостью. Они звучат властью. Джеймс же дергается, будто в попытке отстраниться, но лишь втискивается глубже ему в горло. Брок почти слышит среди грохота чужих шагов, как его человеческие зубы стесывают кожу на костяшках его же ладони. Брок почти слышит и просто обхватывает его за бедро сзади, а после двигается головой.       И тогда звучит:       — Этих куда, Капитан Роджерс? — Брок узнает голос, узнает раболепную интонацию, что пытается быть вызывающей и чрезвычайно соответствующей всему меняющемуся времени. Брок узнает шелест бумаги, и это либо чье-то личное дело, либо, что вероятнее, список. Со вчерашней казни? Они явно сняли там не столь многих, чтобы не иметь возможности разместить их среди всех комфортабельных клеток ЩИТа. Они явно не сняли там самого главного — его самого. Или, к примеру, Джеймса. Того самого, дрожащего прямо сейчас поверх его языка и пытающегося не дышать так громко. Успокоить сердце, усмирить возбуждение, притвориться мертвым. У него не получается нахуй, а ещё лезет узел с первым же шагом гордости нации за порог лифта. Брок чувствует, как кожа у основания члена становится горячее, Брок чувствует, как она уплотняется, накачиваясь спермой. В том, чтобы обломать его сейчас, есть собственный вкус тоже и Брок не упускает момента, перенося ладонь с его бедра на основание члена. Узел ещё не настолько большой, чтобы давление было болезненным, и сейчас оно лишь может подстегнуть — именно что подстегивает. Брок сжимает его в крепкой хватке, пережимает основание члена Джеймса и тот содрогается крупно и молча, пока с левого края коридора звучит: — Сказали, в канадской резервации уже места нет, столько псины мы им напривозили за последние полгода, хах.       Пацан. Человек. До двадцати пяти. Вероятно, подохнет в ближайший месяц, но точно не позже ближайшего полугода. Если будет тянуть, Брок отстрелит его сам, а после скажет, что так и было. Или что случайно промазал? Стив ему не поверит, но вряд ли что-нибудь спросит, потому что Брок теперь у него в любимчиках и собирается оставаться там и дальше. Со всеми своими неудобными вопросами и контролем над частотой давления на гордость нации, а ещё со всем контролем над узлом.       Именно с ним Джеймс справляется просто отвратительно. И это определено является той причиной, по которой они со Стивом не трахаются, но Брок никогда в подобную чушь не поверит — пусть он ещё не проверял, но узел Стиву должен понравиться. Чрезвычайно сильно. И много сильнее, чем любой секс поверх стола в его тренерской.       Сжав себя самого в кулаке, Брок жмурится и дожидается, пока любая идея о вязке умрет прямо у Джеймса в яйцах. Они отложат ее на попозже, потому что завтракать спермой в его планы не входит, а ещё потому что Джеймсу остается не столь долго до срыва и, если он не желает в первый же секс оторвать Стиву голову за весь увиденный им узел, ему стоит научиться терпению. Научиться не охоте, но преследованию. И медленно, на всю длину войти — во вкус.       Ровно так же, как прямо сейчас сам Брок позволяет ему войти в собственную глотку. И после сглатывает, и после прикрывает глаза. Его сердцебиение подстраивается под шаг Стива. Его сердцебиение замирает в ожидании голоса самой справедливости. Ох, она точно не разочарует и будет жестока, Брок же ей не поверит. Все, что он делает, так это прикрывает глаза и сглатывает снова и снова, пока быстро, с шорохом влажной от пота кожи о кожу дрочит себе.       А после звучит:       — Тогда убейте… Убейте их всех, — безобязательно, будто тот самый минет, и по-настоящему вкусно, что та же медалька. Стив прибивает собственной интонацией к полу всю нацию, жестким шагом проходя мимо кладовки. Он слышит их? Он даже не запинается. Его голос не вздрагивает. Только у пацана, идущего рядом с ним ссыкливо вздрагивает сердце — все же не больше месяца, нахуй и полгода, и личный волчий самосуд. Этот пацан не протянет столько, ровно как прямо здесь и прямо сейчас не протягивает Джеймс. Он кончает дерганным движением бедер, а ещё влажной от слюны и предсемени головкой, которую Брок выглаживает мышцами собственной глотки. Его сперма вязкими, горячими каплями стекает по слизистой пищевода, почти вынуждая — сжать себя крепче в кулаке, вымучить чувствительную головку влажными пальцами, а ещё услышать, как хлопает дверь кабинета его высочества.       Это точно Стив. И он точно слышал их. И он точно в бешенстве. И кончить от этого, уже отстранившись от Джеймса — почти богохульство. К счастью, Броку везет.       Все его боги давным-давно мертвы.