Пей со мной, сукин сын

      — Рамлоу.       Он хочет произнести «Брок», а ещё хочет спросить «Что происходит?», но говорит лишь это. Кратко, чётко и с ощутимым щелчком второе имя ложится на язык, раскатываясь по нему агрессией и будто запретным удовлетворением — отнюдь нет. Теперь он власть, и он в праве, что казнить, что миловать. В том полудне, что замирает раскалённым солнечным светом посреди вчерашнего дня, Фьюри выдает ему приказание, которое никогда не будет исполнено и точно понесет за собой последствия.       Не подставляться?       Не задавать вопросов.       С кривой улыбкой омерзения и от произнесенного имени, и от всего этого мира, не имеющего в себе ничего настоящего, Стив переносит на кухонный стол ещё дымящуюся коробку с лапшой, пока вторая остается где-то на столешнице. Баки уходит из квартиры, как только они приезжают. Не разуваясь и не снимая куртки, он скрывается в собственной спальне без единого слова, чтобы минутой позднее оповестить — он вновь уходит. Теперь уже не через дверь. Теперь уже она теряет для него какие-то важные собственные характеристики. Как и вчера Баки уходит через окно, выпрыгивает с пятого этажа и скрывается среди темных подворотен Вашингтона.       Стив слышит его приземление на асфальт, но следом не идет. Стив просто остается. И набирает Брока? Он не планирует — ни вести с ним дела, ни что-либо обсуждать. Брок знает свое место, отказываясь его блюсти, и в том есть вкус, но ещё есть угроза, с которой Стив не станет связываться. Быть может, ему стоит произнести чётко и выхолощено:       — Ничего настоящего не будет, Рамлоу, — быть может, ему стоит выставить границы и возвести баррикады. При всей собственной безалаберности в их отношении, Брок не посмеет давить, потому что ему дорога его работа, его люди, его шкура и ещё пара-тройка десятков других вещей, который Стив не погнушится использовать, если это потребуется. Забрать их у Брока. Уничтожить их. Отстрелить или сжечь?       Брок не становится спасением, потому что ничего подобного Стив не ищет в этом веке так же, как никогда искал в прошлом. Но среди всего посторгазменного расслабления думать становится будто бы легче.       Не менее зло.       И не менее яростно.       Но правда ли проще?       — Ваше высочество… — из прижатой к уху трубки звучит протяжное, слишком сытое и слишком самодовольное. Брок сейчас у себя в доме, Брок сейчас на окраине Вашингтона и, вероятно, он только вернулся с работы, но, впрочем, вернулся с нее ещё часа четыре назад. И Стив не нуждался в том, чтобы оправдываться — он следил. Каждая камера, каждое устройство с встроенный GPS, каждая электронная дрянь, имеющая возможность подключиться к сети интернет. Все это было его глазами, его ушами и им самим, пока он был все так же: и властью, и прихотью справедливости, и наивысшей инстанции.       Брок звучал так, будто вот-вот собирался предложить ему приехать или же собирался напроситься сам. Войти в его квартиру, оккупировать его спальню, а после спросить, где шляется Джеймс? Вероятно. Среди всего отсутствия настоящего теперь Брок был тем, кто точно собирался задать этот вопрос ещё не единожды, и Стиву бы стоило озаботиться, но это не имело смысла. Безопасность. Покой. Умиротворение. В нем не было страха, потому что у него был доступ ко всему существующему личному, а ещё потому что у него было несколько запасных магазинов с патронами на нижней полке шкафа. Он умел хорошо стрелять.       И не желал верить — что Брок мог действительно оказался таким идиотом.       — Поздновато для аудиенции не думаете? — со вкусом причмокнув, будто наслаждаясь собственным к нему обращением, Брок задаёт вопрос и забывается — вопросы задавать не принято. Здесь и сейчас можно лишь выполнять приказы, а ещё дышать и притворяться, что воздуха хватает. Что весь он не сжигается кипящей в кровотоке злобой и яростью. Что весь он не заканчивается чрезвычайно быстро.       Брок сейчас у себя и Стиву не нужно проверять этого, потому что он проверяет заранее. Отслеживает его телефон за три минуты до звонка и сразу после того, как принимает поздний заказ у курьера: две порции лапши и онигири. Для Баки? Он сам их есть не станет точно, Баки же не вернётся до самого утра, где он ни был сейчас. А когда вернётся, не станет притрагиваться ни к чему из заказанного Стивом сегодня так же, как никогда не трогает оставшиеся для него куски пиццы. Или бургеры. Или пасту? Пасту Стив заказывает вчера, без тоски и с отвращением морщась. Доставка ему не нравится. Горячая или остывшая. Влажная от конденсата или сухая. Привезенная за час или за десять минут? Омерзительно. На вкус она всегда пластмассовая и с еле заметной отдушкой аконита — это, конечно же, обязательно, а ещё вовсе ему не вредит, но положения дел не меняет вовсе.       Брок готовит по-другому. Брок готовит по-настоящему. Топчется у плиты с полчаса или с целый час, попутно флиртуя с ним и поигрывая ножом так, будто с легкостью сможет его использовать. В первый раз, когда Стив приезжает к нему на прошлой неделе, Брок готовит ему оленину. Не сразу, конечно. Вначале втрахивает его в постель, после пытается выгнать в душ и всё же кусаче смеется, слыша в ответ:       — Отъебись, Брок, — в том смехе шуршат неспешно перекатывающиеся барханы удовольствия и завышенного самомнения. Оно Броку несомненно идет. Его командирство, его лидерские замашки, а ещё все те знания — о собственном месте, блюсти которое он станет, но только при определенных и важных условиях.       В первый раз он готовит ему оленину в час ночи и спрашивает о вкусовых предпочтениях, пока Стив отмалчивает все: и про волков, и про подонков, и про удовольствие от крови на собственных руках, и про узлы.       Вчера вечером не готовит ничего, потому что Стив не приезжает и тоже отмалчивает: если Брок думает, что попытка влезть к ним с Баки сойдёт ему с рук, то он чрезвычайно ошибается. Стив убьет его не без мелкого сожаления за весь хороший секс и всю хорошую готовку. Стив убьет его где-нибудь на следующей неделе. Или на той, что будет после? Пока что он просто думает и размышляет. Но делать это с посторгазменной легкость вовсе не получается.       Собственными выебонами и ненасытной до запрещенных вопросов пастью Брок лишает его секса, а ещё ужина.       Стив говорит:       — Вы последний, кто ещё не предоставил мне отчет по действиям СТРАЙКа во время вчерашней казни, Рамлоу, — и он не собирается заниматься тем, чтобы разгадывать его. Узнавать его. Знакомиться с ним? Его зовут Брок, он отлично трахается и умеет качественно выполнять свою работу. Он хорошо, вкусно готовит. У него есть собственное жилье. А ещё похожих на него командиров в ЩИТе найдется добрый десяток, но Стив все равно выбирает его. Определенно не за тем, чтобы в итоге Брок лез куда не просят. Определенно не затем, чтобы названивать ему среди ночи, будто неугомонная, влюблённая малолетка — ничего настоящего не существует. Стив гипнотизирует несколько секунд коробку с лапшой, после оборачивается назад к столешнице и берет разделочную доску. Ему нужно порезать овощи, и это вряд ли сложнее, чем резать яблоки для шарлотки. Ему нужно поесть. А после ему нужно вновь сесть за планшет — Баки не искать, за Баки не следить, вычитывать документы. То ли с момента приезда в квартиру, то ли с момента ухода из нее Баки этим вечером, Стив тратит несколько часов на то, чтобы выискать хотя бы единый след или единую зацепку. Он не находит ничего. Он говорит: — Жду завтра в полдень ваш отчет у себя на столе, Рамлоу.       И он совершенно точно не верит — что ГИДРА может быть мертва.       Они находят Баки в ее катакомбах, а до этого находят заброшенные базы. Одну. Другую. Четвертую. Ничего настоящего больше не существует, пока со всех ничуть не пузатых и чрезвычайно плоских телевизоров орет и мечется голос диктора — победа, победа, победа, символ справедливости, победа, победа, война, Капитан Америка, международная безопасность, победа, победа, победа… Резервации. Пытки. Условности? Он кладет разделочную доску на обеденный стол со стуком, не предвещающим Броку ничего хорошего, светлого или настоящего, а после оборачивается вновь и берет нож. Это нелепо, потому что вначале ему нужно взять овощи, ему нужно перенести овощи на доску, ему нужно — убить их. Убить их всех. Выстрелом или ударом широкого разделочного ножа, что почти дотягивает до тесака шириной лезвия, но, впрочем, слишком мало старается. Стив просто сжимает его рукоять в пальцах. Стив просто утыкается взглядом в единую точку на крае коробки с лапшой и смаргивает.       Пока Брок мелко смеется ему в ответ.       — Какая жалость, что я взял себе отгул на завтра. Но вы не расстраивайтесь, ваше высочество. Я вам в понедельник такой отчет выкачу — вы охуеете, — от звука его голоса, от его смеха и от мелкого бытового шума на том конце линии связи Стив покрывается мурашками. Кажется, Брок собирается ужинать. Что готовит сегодня? Стив не спросит, потому что не нуждается. Он здесь власть, он здесь справедливость, он здесь наивысшая инстанция для любых обращений. Только Пирс все равно выдает ему гарроту, пока Фьюри приказывает — не подставляться. Дать им возможность использовать его дольше. Дать им возможность и дальше его проверять. Дать им возможность убить его в более удачный момент.       Брок просто смеется ему в ответ и Стив почти видит: как выглядит его усмешка, как он качает головой, будто бы говоря с ним именно этим движением.       «Жаль, конечно, что так вышло, но вам бы быть поосторожнее, ваше высочество.»       «Я не ваша драная шавка, ваше высочество.»       «И я ею не буду, даже если вы научитесь трахаться ещё лучше, чем уже есть, ваше высочество.»       На самом деле Броку не жаль. На самом деле Стиву стоило сунуть дуло пистолета ему в рот ещё на прошлой неделе. Где-нибудь после оленины, но перед новым сексом в его спальне. Брок даже не стал менять простыни после первого. Броку было чрезвычайно сильно плевать, насколько они их изгадили. Но оленина все равно была вкусная — после всех бесконечных месяцев омерзительной, пластмассовой доставки и среди всей злой тоски по готовке Баки. Или матери? Вспоминать о ней не имело смысла так же, как и об отце, но вспоминать не приходилось.       Стив просто помнил.       Стив никогда, никогда, никогда не собирался забывать — прошлый курс ЩИТа так же, как слова Фьюри.       Любые вопросы в этом веке задавать было чрезвычайно опасно. Как и искать информацию, но стесняться этого было нелепо. У Стива была власть. У Стива была справедливость. Стив был теперь наивысшей инстанцией, и он не собирался отрекаться от этого. Зацепок, правда, больше не становилось. Ничего настоящего больше не было, а ГИДРА точно была жива. Она дала Баки металлическую руку и выносливость, сделав из него суперсолдата. Теперь же отдала Баки ему — без крови, без стрельбы, без войны и без разговоров.       Стив просто пришел и забрал его так же, как забирал все то, что хотел.       Брок сказал:       — У меня тут суточное свидание, понимаете, ваше высочество? Полнолуние, романтика, секс-марафон… — он точно смеялся над ним и это походило на издевательство так же, как и во всех предыдущих днях или неделях. Стив уже привык. Стив не требовал от него ничего настоящего и не требовал даже справки об отсутствии венерических. Что-то подобное давно уже не могло его тронуть — Брок, его давление или смех. Его готовка? Тосковать по настоящему было ещё более нелепо, чем идти к Фьюри с новым вопросом после уже высказанной угрозы. Тосковать по нему или ждать его возвращения. Приближать то собственными действиями… Стив не собирался, не собирался, не собирался, но реальность была просто — у него не было доказательств. Десятки мертвых баз мертвой ГИДРы и чрезвычайно живой Баки, который отказывался с ним разговаривать, вот что было у Стива против всех подонков и против очевидно заигрывающего с ним Брока.       Никаких зацепок.       Никаких фактов.       Брок сказал:       — Но вы не переживайте, ваше высочество, я про вас не забыл. Таких, как вы, знаете, вообще хуй забудешь, — о поверхность столешницы звякнула ложка или вилка, а после послышался шаг. Брок накрывал на стол не для него, и Стиву точно стоило проверить, где находится Баки и где он успел оставить свои следы за последние часы, но Стив не собирался… Ему было нужно это. Ему было необходимо это среди всего тотального отсутствия настоящего. Среди молчания и запрета на любые вопросы. Баки был зол или Баки ненавидел его, Баки его презирал или желал ему смерти — Стив нуждался в том, чтобы забрать его себе до конца и вовсе не так, как забрал больше двух месяцев назад с базы ГИДРы. Быть с ним. Чувствовать его. Трахаться с ним. Ужинать с ним. Вовсе как с Броком?       Ни один из них не мог объявиться на его стороне, потому что они уже были на одной. Справедливость и власть. Наивысшая инстанция для обращения с гарротой в одной руке и отрезанной головой в другой. Это не вызывало ни сомнений, ни болезненных чувств. Это не вызывало в нем ничего, кроме ярости.       И дрожащей поверх плеч похоти.       Стив сказал:       — Меня не интересует ваша личная жизнь, Рамлоу. Предоставьте отчет, в противном случае вас ждёт трибунал, — но не смог сделать ничего, чтобы его слово не звучало так, будто: — Хорошая работа, Рамлоу.       «Вы желаете переиграть меня и я вижу это, Рамлоу.»       «Но не забывайтесь, Рамлоу.»       «Здесь нет ничего настоящего, Рамлоу.»       Стиснув рукоять ножа крепче в собственной руке, он смаргивает и переводит взгляд к заблокированному планшету и блокноту, что лежат дальше по столу. Весь блокнот исписан чуть ли не вдоль и поперек вопросами, которые нельзя задавать, а ещё отсутствием ответов. ГИДРА жива или нет никого, кто стоял бы за всем этим? Это было поражением или новый курс действительно был выбран осознанно и добровольно? За всю его доблесть и честь. За каждую секунду его храбрости и за пропажу Баки. Теперь в его руках была власть, был щит и сам он был — наивысшей инстанцией для обращений по вопросам всех комков шерсти. Только сегодня отправил на расстрел тех четверых, которых сняли вчера в толпе на казни.       Все они оказались оборотнями.       Ни Мэй, ни Родригес не промахнулись ни единожды.       Они были настолько же исполнительны, насколько был исполнителен их командир, Стив же не желал торопиться и радовать их — до роспуска группы осталось не столь долго. Или до зачистки следом за командиром? Брок точно знал собственное место, и Стив был согласен с тем, что временами оно ему не нравилось, но Баки… Брок хотел от них обоих чего-то определенного, а ещё хотел их. И Брок был идейным, как и каждая шваль во всем этом мире. И доверия Броку не было, как не было его ни к кому.       Но все же в нем было — что-то.       И у Стива не было ни единого факта в доказательство существования этого так же, как не было их и для ГИДРы. Живой или мертвой. Скрывшейся на глубине и продолжающей, продолжающей, продолжающей руководить. Чьей рукой? Стив желал найти ее и отрубить. Стив желал завершить собственную миссию, что явно пошла через жопу в прошлом веке. Он рассчитывал выжить там, чтобы в итоге разыскать Баки.       Но он выжил здесь. И он нашел Баки. И ни в чем из этого не было ничего настоящего.       Пока ему до омерзения не хотелось снова жрать поганую, пластмассовую доставку.       Среди всего вычищенного, идеально контролируемого пространства дома Брока ее вообще, кажется, никогда не было. Он стоял на окраине Вашингтона и вряд ли хоть один ресторан был согласен везти к нему заказ для начала, а для конца Брок чрезвычайно любил готовить. По нему это было видно ещё в их первую ночь с неделю назад. Как он выебывается, подкидывая нож, как он неспешно, чуть ли не танцуя, ходит по кухне. Его рука не дрожит, не тормозит и никогда не ошибается, не зависимо от того, тянется она к специям или к оружию. Пока голос звучит:       — Кто бы мог подумать, что сама гордость нации не умеет готовить. Может ты ещё чего не умеешь, Стив? А то я могу научить… — когда он говорит так, к нему очень хочется потянуться за долгим, вдумчивым поцелуем, а лучше просто зажать его у столешницы. Заменить им Баки или не заменять, просто взять его, просто забрать себе, и присвоить, и больше не выпускать, но никогда, никогда, никогда не соблазнять себя — надеждой на единый проблеск настоящего. Его здесь нет и уже не появится. Быть может, Брок и не стелится под каждого нового своего капитана, но точно переживает их.       Одного за другим. Одного за другим. Одного за другим.       Сейчас говорит:       — Конечно-конечно, Стив, как же тебя может интересовать ты сам, если вокруг целый мир, который надо исправить, — и Стив кратко, остервенело дергается. У него вздрагивает плечо, дергается лодыжка и где-то в легких спазмируется. Нет, нет, нет — ничего настоящего. Брок правда не понимает? Броку правда необходимо, чтобы Стив объяснил ему выстрелом в упор?! Убийство не вызовет сожалений и быстро сравняется со всеми остальными, что он осуществляет, только горло спазмируется следом за легкими. Чтобы он ни сказал сейчас, он проиграет. Он проиграл уже. Он проиграл ещё в тот момент, в тот самый вечер, когда решил использовать Брока, чтобы добиться чего-то от Баки. И чтобы, впрочем, добиться чего-то от самого Брока.       Он проиграл тогда.       Он проигрывал сейчас.       Вчера, сегодня и завтра, но проигрыш был невозможен и недопустим. Потому что отец всегда говорил: нет тела, нет дела; и у Стива не было ничего. Только домыслы, только старые базы ГИДРы и только лишь Тони, что вновь и вновь повторял ему единое — они заброшены. Все кабеля камер перерезаны. Вся мертвая прослушка ничего не даст, вся живая — никуда не ведет, либо ведет в иную заброшенную базу. Вместо тел есть кости и скелеты брошенных в коридорах, давным-давно мертвых медиков, ученных и солдат. Вместо дел — лишь огарки архивных документов.       И Баки.       Живой. Будто бы забытый кем-то во время побега. Будто бы просто брошенный ими… Это ложь. Стив видел, как он дрался, а ещё видел на панели криокамеры день его последнего входа в крио — он датировался пятью другими до их прихода. А значит Баки готовили. Значит о том, что Стив выискивает информацию, уже знали, но призывать к ответственности было совершенно некого. Никого не было. ГИДРА была мертва. Баки был просто ошибкой.       То ли реальности, то ли его сознания, но Баки точно хотел его — и Баки же не желал с ним разговаривать. Он бежал от него так, будто бы Стив мог отстрелить его подобно остальным, но правда была проста.       Стив мог. Стив слишком хорошо знал, что все настоящее давным-давно было похоронено в гробу его отца.       Брок же смеялся и за весь его смех его хотелось выдрать, а ещё ему хотелось выбить пару зубов, жаль, это не имело смысла. Без них и с окровавленной человеческой пастью Брок точно собирался смеяться ничуть не тише, чем прямо сейчас продолжал накрывать на стол. А ещё отказывался — ждать от него ответа или ждать его. Он произнёс, продолжая:       — Да я и не настаиваю. Так… Предлагаю просто, — Стиву уже давным-давно стоило положить трубку. Всем, что было нужно ему здесь, был отчет и исполнительность. Не этот мудацкий заигрывающий треп. Не его готовка. Не его умение охуенно трахаться. И отнюдь не он сам. Все, что было нужно Стиву — война, кровавая бойня и революция. Ему нужна была смерть. Ему нужна была победа. И ему нужно было видеть, как каждый гребанный подонок с ором боли сгорает дотла и наживую. Бояться? Скучать? Или любить? Поверить в то, что Брок был идиотом, Стив не мог, но звучал Брок именно так. Он, быть может, рассчитывал, что отлично впишется между ними с Баки, если ему удастся их свести. Он, быть может, думал, что они все втроем радостно заживут и будут счастливы среди всего этого апокалипсиса. Но правда была в том, что между — ничего не было. Ничего живого. Ничего настоящего. Ничего человеческого. Стив был и власть, и справедливость, и наивысшая инстанция, и он не собирался размениваться или продавать все это за какой-то паршивый минет. Он не собирался продавать это ни за что вовсе. Но Брок сказал: — Хочешь дам ему слово?       Он был не один. Он был с Баки сейчас и Стив не собирался расстраиваться, что в очередной раз просто всрал деньги на вторую заказанную порцию ужина. Этих денег у него было чрезвычайно много теперь и чуть ли не больше власти. Он мог позволить себе все. Он мог купить кого угодно. А кого купить не мог, всегда мог убить. И верить в то, что Брок был идиотом, не понимающим банальные истины, не собирался.       Так же, как ждать возвращения Баки в ближайшие сутки.       У них было свидание, но, впрочем, они были идиотами. Это не вызывало сожаления. Это не вызывало в Стиве ничего, кроме раскалённой, жестокой злобы. За собственную ошибку. За собственную промашку. И за все то поражение, которое он собирался переиграть уже на новой неделе или на той, что будет после. Убить Брока просто или отстрелить его у Баки на глазах? Сейчас он лишь отстраняет телефон от уха и со стуком кладет его на разделочную доску. Брок ждёт его ответа, не сбрасывая. Брок ждёт.       И Брок дожидается.       Резким, выверенным движением прокрутив рукоять ножа в ладони, Стив вспарывает острием экран телефона, всю начинку его технического прогресса, разделочную доску и стол. Нож входит почти по самую рукоять, завершая вызов за него. Нож входит и остается.       Забрав с собой планшет и блокнот, Стив уходит в спальню. Обе ещё горячие, дымящиеся коробки с лапшой так и остаются в кухне. Вместе с онигири, которые он точно не станет жрать.