Пей со мной, сукин сын

      — Хочешь дам ему слово? — Брок дергает спусковой крючок играющим движением пальца, но так и не нажимает. По ту сторону линии связи ему отвечает резким рывком грозное человеческое сердце, по эту — черный, дымноглазый волк вскидывает голову от стоящей на полу тарелки с сырым мясом. Он не рычит, но заведомо скалит пасть, предупреждая без единого грамма прелюдии.       Между ними три шага и он кинется, если Брок посмеет произнести ещё хотя бы единое слово.       Он кинется и не усомнится.       А Брок не то чтобы и правда собирается. Внутри царствует сытость и крепкий, спокойный контроль над балансом — набегавшаяся по лесу за последние три часа волчья суть сладко потягивается от тяжести трех полевок и кролика. Она виляет хвостом, благодаря всех мертвых волчьих богов за стайность. Она радуется игривой, краткой драке. Джеймс все же притаскивает к нему собственную жопу и даже не опаздывает. Проходит разве что час с момента, как Брок приезжает домой и паркует мотоцикл поверх газона, когда слышит — у задней двери, не имеющей при себе собачьей дверцы, скребутся. Даже если бы она там и была, эта нелепая собачья дверца, Джеймсу не было суждено ни влезть в нее, ни втиснуть хотя бы голову.       В волчьей форме он был чертовски громадным.       Не то чтобы Брок ожидал чего-то иного. Он уже видел генномодифицированных волков, он встречал их не раз и он все ещё помнил, чем вкус их крови отличается — от человеческой или обычной волчьей. Джеймс же пришел к нему на своих двоих, и Брок слышал это, Брок услышал его ещё из спальни и за три сотни метров до газона. Брок слышал, как он подошел, Брок слышал, как он обошел дом и начал медленно раздеваться на крыльце заднего двора. Ни просьбы, ни предложения обучить его безболезненному обращению от Джеймса можно было не ждать, и это Брок слышал тоже — сдавленное перебитой глоткой рычание и весь смрад боли, засеявший его задний двор секундой после того, как Джеймс положил свое белье поверх остальной стопки с одеждой, лежащей на крыльце вместе с металлической рукой. Его кости ломались с хрустом, со скулежом растягивались хрящи и с надрывными рыками удлинялись кровотоки.       Ему не нужна была помощь Брока.       Был ли нужен сам Брок?       Джеймс был громадным, трехлапым шерстяным комом, который ждал его на заднем дворе прямо перед исцарапанным его же когтями крыльцом. Твердая, ровная линия спины, усаженная в траву задница и лживый, совершенно не дрожащий хвост. В стойке он точно был ростом с обеденный стол Брока, на задних лапах — с него всего. Попытаться спутать его с собакой было провальной затеей ещё изначально, только если с побитым жизнью дворовым псом. И даже для него он отлично бегал.       Потому что Брок проверил это.       Потому что Брок гонял его по лесу три часа кряду и до момента, пока сам Джеймс не сбил его набегу всем собой, опрокидывая в траву и распугивая ночную живность.       Не заметить его азарта тогда, минутами и часами ранее, было невозможно так же, как не услышать, как Стив опускает телефон прямо сейчас. Как в его ладони с шорохом кожи прокручивается рукоять. Нож, вероятно? Брок не угадывает и просто скалится всей волчьей морде в ответ. Та глядит на него напряженно, твердо стоит на своих лапах, но в лесу — отказывает жрать вместе с ним. Привереда. Полевки ему точно нравятся, как и кролик. Он точно голоден. Но когда Брок загоняет добычу и сглатывая первый ком горячей крови, стекающий по пасти, Джеймс отказывается и уходит прочь. Никого для себя Джеймс так и не ловит, кроме, пожалуй, Брока. В единый миг всей беготни он сбивает его на бегу, скручиваясь вместе с ним в ком шерсти поверх травы и сучьев. Луна благоволит, не предлагая кровавой бойни, Брок же вспоминает — что такое щенячья возня без необходимости вспороть противнику глотку когтями.       Это приносит удовольствие. Джеймс отказывается слушаться. Джеймс пахнет драчливостью и явно агрессией, а ещё пытается клыком волка-одиночки вспороть ему глотку, но в конечном итоге просто оказывается под ним. Три крепкие, мощные лапы на удивление не пасуют против тех четырех, что принадлежат Броку. И вся эта генномодифированная животная ярость, что Джеймсу не принадлежит — он явно обращается с ней лучше всех других экспериментов ГИДРы. Он чувствует ее. Он знает ее. Он ее использует и пытается показать всем собой.       Он омега, но он вне любых категорий.       Он является частью, но он не будет участвовать.       И если ему придется — он приложит все собственные усилия, чтобы альфу убить.       И он, конечно же, справится.       Но на земле оказывается все равно. Брок припечатывает его драчливую тушу к листве и траве собственной лапой, опуская ту прямо поверх сердца, на грудную клетку. И рассматривает, не торопясь то ли хвалить, то ли убивать. В свете луны у Джеймса серебрится шерсть, а ещё клубящимся дымом блестят глаза. Он не боится, пока в реальности — никуда не торопится. Держится. Держит дистанцию. Избегает Стива? Брок не угадывает, лишь присматриваясь, а ещё точно зная — это нож. Стив опускает собственный телефон на стол, а после вспарывает его насквозь. Помехи бьются в трубке вместе со скрежетом металла половину секунды. Вызов сбрасывается.       Джеймс — негромко, многозначительно тявкнув, опускает собственную морду назад к тарелке с мясом.       Он отказывается есть наживую в лесу, в доме же отказывается есть из миски. Брок ее специально для него ищет. Почти десять минут тратит. Глубокая, пластмассовая, собачья — Джеймс рычит на него, пригибаясь к деревянным доскам пола. Брок ему в ответ просто кусаче смеется и трепет по холке, а ещё выглаживает между ушей, не отвечая на взгляд, что требует и рычит.       «Рука не дорога, Брок?»       «Тебе металлическую никто не сделает.»       «И Стив с тобой трахаться больше не будет.»       «А я отгрызу тебе вторую и с радостью посмотрю, как ты приползешь ко мне, прося тебе подрочить.»       Ни руку, ни ногу, ни голову Джеймс ему так и не откусывает. Не пытается даже. Брок вышвыривает миску в мусорку, — он и сам то из нее, подаренной Родригесом, никогда не ест, черт знает для чего в доме держит, — находит глубокую тарелку, а после вытаскивает из холодильника остатки сырой оленины. Судя по тому, как Джеймс накидывается на нее сейчас, она ему чрезвычайно нравится. Но спасибо ждать от него, конечно, не приходится. Как и ждать хоть чего-либо? Джеймс припирается к нему на своих двоих, потому что многое знает о безопасности, но раздевается и обращается прямо на крыльце заднего двора — потому что теперь знает ещё и правила. Среди всего меняющегося мира он оказывается чрезвычайно послушным щенком, который никогда не станет подчиняться. Брока устраивает это более чем. Он сам, Джеймс, Стив, резервации, публичные казни и вся остальная добрая сотня вещей, на которых стоит поставить печать «потрачено». Желательно, не смываемой краской. Обязательно — на самом видном месте.       Стив ему так и не отвечает, вместо этого отдавая много большее. Он в бешенстве и он знает, что Брок с Джеймсом. Он в ярости, и его к чертям не ебет ни единый запаздывающий к его столу отчет. Брок почти добирается собственным словом до того, чтобы пригласить его сюда, и Брок точно готовится отбиваться от Джеймса, когда тот кинется, но ни того, ни другого делать не приходится.       Мир меняется.       Рослый, трехлапый волк в его кухне жрет свою оленину.       Взбешённый, справедливый Стив уже завтра поедет за новым телефоном.       Брок просто пожимает плечами и откладывает свой, заблокировавшийся, на столешницу. Он отвлекается от Джеймса, делает себе кофе, а ещё закуривает походя. Очередное полнолуние обещает безмятежное спокойствие ожидания бойни, пока Джеймс точно откажется — обращаться назад при нем и у него на глазах. Скулить от боли или рычать от нее? Ни то, ни другое не имеет между собой разительного отличия. Джеймс просто не будет делать этого. Джеймс даже пытается уйти, когда они возвращаются из леса.       Но Брок, обратившись назад, просто заносит все его шмотки в дом и возвращается к порогу наблюдая. За злостью. За неодобрением. И за полным отсутствием надежды. Джеймс не доверяет ему и доверия не случится — эта ступень в их взаимоотношениях будет пустой вечно, если завтра никто из них случайно не подохнет. А если подохнут оба, так и мыслить будет уже не о чем. Но в этом вечере Джеймс отказывается все равно. Сидит у крыльца. Смотрит на него грозно и с тихим рычанием, замершим на единой длинной ноте.       Брок смотрит тоже, думая лишь о том, что Джеймс громадный. В стойке он ростом с его стол. На двух задних — с него самого. Его явно растили под альфу и кровь для переливания подбирали соответственную, альфа же якобы нуждался в стае, но это всегда было байкой для мелких детишек. Чтобы не зарывались. Чтобы не светили глазами. И чтобы всегда бежали прочь, когда приходит опасность.       Чтобы никогда, никогда, никогда не узнавали — альфами не рождались, выкатившись из нутра мамки-волчицы или найдя для себя стаю.       Альфами становились, чтобы вести за собой войска.       У Джеймса в волчьей форме был рост альфы. У него была густая, смоляная альфья шерсть. А ещё в лапах была альфья сила. Брок не собирался этого узнавать, но ему успело знатно прилететь передней по морде, пока они катались по траве среди всей своей щенячьей возни. Джеймс был силён, умен и держал дистанцию. Почему не был альфой? Будто бы волчья жестокость хоть когда-нибудь имела отличие от человеческой. Быть может, Джеймса тревожило не это, да, впрочем, вряд ли существовало хоть что-то, что действительно его тревожило. Поноситься по лесу, отказаться жрать наживую, устроить щенячью возню, а после рычать на него отказом — заходить, заходить, заходить в дом.       Тот его отказ Брок слушать не собирался. Он подождал минуту, пожал плечами. Впускать весь шерстяной ком грязи и листвы в дом он не собирался и сам, и поэтому вначале взял поливочный шланг. Открыл вентиль. Это было для Джеймса явно чем-то удивительным или новым, или Брок просто начинал додумывать попусту, но вся включенная вода знатно поумерила всю волчью агрессию. Затем смыла листву с черной шерсти. Ещё немного позже — забавы ради залила не сильно довольную, ощерившуюся волчью пасть.       Броку точно стоило рассказать об этом Джеку. Отправляя к нему Лили в полнолуния тот всегда волновался, что Брок не справится с ней, или потеряет ее в лесу, или упустит ее. Доказывать ему, что Брок не был в край дерьмовым альфой было бессмысленно. Вновь и вновь повторять о неприкосновенности иерархии? Он делал это уже не единожды и каждый раз Джек только отмахивался: он знал все это и сам. Он просто волновался за собственную дочь.       И он точно сошел бы с ума от всех надвигающихся на них последствий, если бы Брок рассказал ему, как охуительно они с Джеймсом провели это полнолуние.       Но сомневаться не приходилось — Лили была бы в ебейшем восторге от этого трехлапого, время от времени многозначительно, сучливо тявкающего щенка.       — Обсохнешь — зайдёшь. Я в душ, — вот что Брок говорит ему с полчаса назад, выключая поливочный шланг и сбрасывая его на газон. Мокрый насквозь, облепленный собственной шерстью Джеймс выглядит ничуть не менее взбешенно, чем звучит бросающий трубку Стив. Фактически он ее, конечно, не бросает. Он записывается, похоже, в метатели ножей, собираясь и туда со временем притащить все свое — власть, справедливость и, вероятно, казнь. Брок запрещать не будет, попросить только предупредить заранее, чтобы он успел закупиться попкорном и солнезащитными очками.       Без них, говорят, на ядерный взрыв смотреть просто опасно.       Так же, как и вести дела с Джеймсом. Брок оставляет его на газоне, вслед получая сотню мелких капель, слетающих с шерсти прочь, а когда выходит из душа, Джеймс уже ждёт его посреди гостиной. Сидит. Смотрит прямо на лестницу. Смотрит прямо ему в глаза. И очень хорошо притворяется, что это не он успел обойти оба этажа дома и везде пооставлять собственный запах. Не то чтобы за что-то подобное Брок его отстреливает.       Брок просто накладывает ему оленину.       — Забавно получается, не находишь? — подхватив кружку с кофе, он относит ее на журнальный столик, стоящий перед диваном, а после приносит туда и пепельницу. Джеймс его явно не слушает, но в том-то и дело — он слушает очень внимательно. Его. Все окружающее пространство в радиусе половины мили. Или может в радиусе целой? Страхом от него все равно не пахнет, и Брок мимоходом несильно дергает его за хвост, затягиваясь сигаретой. В воздухе за ним остается след из сизой нити дыма, волк же только кратко порыкивает.       Домашний и прирученный — не увидеть в этом заслуги всего прошлого подле Стива не получается, пускай там Джеймс и не был волком вовсе. Был человеком. Бравым сержантом был. Но интуитивная, телесная память со всей подселенной ему сутью сделала свое дело. Домашний, прирученный и совершенно точно не поддающийся дрессировке.       — Ты хочешь его, но не идёшь по достаточно понятным причинам. Он же хочет тебя и вот тут случается загвоздка… — забрав со столешницы телефон, Брок сует его в карман домашних штанов и походя подхватывает пачку вместе с зажигалкой со стола. Джеймс, наконец, поднимает к нему голову, но, впрочем, по банальной причине — он уже доел. Теперь сыто облизывается, потягивается с широким, клыкастым зевком и смотрит, внимательно оборачиваясь следом за ним, когда Брок уходит к дивану. Сбросив сигареты на журнальный столик, Брок развязно и безобязательно валится на сиденье. Хмыкает, добавляя: — Не упомню последнего раза, когда он разменивался вместо того, чтобы взять то, что ему нужно.       Задумчиво уставившись в беззвучно крутящиеся на плоском экране новости, Брок затягивается сигаретой и стряхивает лишний пепел в пепельницу, стоящую на подлокотнике дивана. Стив не боится и пугать его бессмысленно. Угрожать — тем более. Вся его жестокость строится на твердом, бетонном фундаменте, который состоит вовсе не из власти. Все его сомнения… Джеймс тявкает негромко из зоны кухни и привлекает его внимание скрежетом ногтей по островку кафельной плитки, нагло перебивая всю мыслительную цепочку. Сморгнув и обернувшись к нему, Брок сразу же замечает волчий взгляд, направленный на верхний кухонный шкафчик.       Собственные шмотки засранец вынюхивает, вероятно, даже раньше, чем находит вход в его подвал, откуда все ещё смердит оленьей кровью.       Но доставать их для него Брок не станет. Он говорит — полнолуние, имея в виду от заката до рассвета; и если Джеймс не угадывает сам, значит ему придется проверить на практике. Либо обращаться прямо здесь? Либо обращаться на улице и переться через весь Вашингтон голым? Свою металлическую руку он не оставит точно да и обращаться при Броке не будет. При всей той угрозе, которой является, этот камень преткновения оказывается даже забавным и, оскалившись, Брок пару раз хлопает по диванным подушкам рядом со своим бедром.       Многозначительное тявканье выдает ему краткий и четкий отказ. Рычание — глаголет смертельной угрозой.       Пожав плечами, Брок просто отворачивается и тянется к пульту. Он сменяет новостной канал на NationalGeographic, негромко включает звук. И хмыкает вновь — этим вечером крутят какую-то историю про медведей-гризли. Это документалка. И там, конечно же, ни слова не скажут про оборотней и про зачистку их популяции. Имя Таузига, конечно же, не назовут. Но Капитана припомнят — теперь его припоминают везде и всюду.       Припоминают даже там, где он нахуй не сдался.       Второй раз привлечь его внимание Джеймс не пытается. Он недовольно высиживает минуту, метя пол собственным пушистым хвостом. Он смотрит на Брока в упор настолько грозно, что у Брока сами собой зарождаются мурашки где-то на плечах и поверх загривка. Это пугает его? Оборотни в полнолуние самый сок — их главное уметь надкусывать в верном месте. Их главное не пытаться напугать, потому что любая такая попытка приведет к выбросу гормонов агрессии в кровь, и мясо будет уже не таким вкусным. Как то же напуганное. Как то же спокойное. Брок неспешно курит и всматривается в документалку, диктующую монотонно какой-то текст об опасности со стороны гризли, о зимних спячках, а ещё о том количестве еды, которое необходимо этим ничуть не пушным зверям, чтобы выжить. Все эта информация не содержит в себе ни единого смысла, потому что существует в его голове и так. Потому что существует — в его жизни. И Таузиг любит пожрать даже намного больше, чем Джеймс. Брок отдает ему заднюю оленью четверть, не пробуя даже вспомнить имена богов, чтобы помолиться.       Что ублюдок не сожрет все это за одни сутки.       Джеймс же высиживает вместе со своим грозным взглядом посреди кухни, но в итоге — подкрадывается к нему. Медленно. Беззвучно. Черной тенью где-то против всех цветных картинок, мелькающих на плоской поверхности экрана. Джеймс обходится стол с дальней стороны, будто пытаясь спрятаться за ножками стульев. После крадется вдоль задней стены гостиной. Уже докурив и потянувшись за кофе, Брок успевает даже помыслить, что щенок решится сбежать и возьмет заднюю дверь на таран всеми тремя лапами, но этого так и не происходит. Бесшумной тенью и без единого стука сердца он подкрадывается со спины, а после шумно принюхивается где-то у затылка минут пять. Даже щелкает пастью единожды, пытаясь, кажется, его напугать, но фарс не срабатывает.       Они оба знают чья это территория, а ещё Брок обращается прямо у него на глазах за полторы секунды времени. Без выбеленной пленки боли перед газами. И с возможностью реагировать мгновенно на любую угрозу.       Вот что Брок делает и вот кем является, но он — не правило. Джеймсу не нужно учить его или зазубривать. Джеймсу и он-то по факту не сильно сдался. Только мир уже меняется. Крутится, крутится, крутится и обращается на едином месте, потому что Джеймс подкрадывается со спины и шумно, по-волчьи горячо дышит ему в затылок. Он запоминает его запах. Он знакомится. Он собирается напасть? Брок бы и потянулся рукой себе за спину, чтобы почесать его между ушей, но ему чрезвычайно лень.       Хватит и того, что он уже высказал достаточное количество предложений — кофе и ответ на вопрос, полнолуние, прогулка по лесу, душ из поливочного шланга, ужин и свободное место на диване. Джеймс точно слушал их и точно знакомился. Сейчас. Вчера. Завтра. Без ПТСР. Без проблем с коммуникацией. И без проблем с гневом. Что они сделали с ним? Они сделали его лучше. Они сделали его волком. И лишь на собственное счастье были мертвы, только были ли?       Как много времени Стиву нужно было, чтобы догадаться?       Джеймс справляется за пять минут, обнюхивая его и впитывая собственными легкими его запах. Он просачивается меж его шерстью, забирается под кожу и запоминается. Чтобы было легко вычислить в многотысячное толпе. Чтобы было легко разыскать среди шумного на запахи города. Чтобы было легко убить. Джеймс справляет за пять минут времени и даже не пытается драчливо пихнуть его мордой в затылок. А ещё — так и не кидается. Он обнюхивает, после обходит диван и усаживается спереди на ковре. Усаживается на задние лапы между диваном и журнальным столиком. Поверх его черной шерсти плещутся отблески цветастых картинок документалки, но она его не интересует. Он, похоже, про медведей все знает и так. Он участвует в зачистке? Брока не волнует ни это, ни что-либо иное. Мир меняется у него на глазах одно десятилетие за другим. Медведи умирают, волки умирают, люди умирают — но много быстрее. Джеймс смотрит на него прямым взглядом ожидания зла или зла.       Или все же жестокости.       Брок просто пьет кофе. У него отгул, у него полнолуние и, если завтра не случится апокалипсиса или ядерного взрыва, ему даже перепадет секс с Джеймсом. Если тот не уйдёт в лучших традициях англичан. Если тот не кинется, не попытается вспороть ему глотку собственным волчьим клыком. Убийство альфы даст ему напиться кровью, но не наделит привилегиями, потому что они не в сраной сказке. Укусы, раны от когтей или глаз за глаз — альфами не рождаются. Альфами не оказываются случайно, собрав вокруг себя кучу бездумных тупиц. Альфами не оказываются намеренно, убив того, кто сильнее. Все эти привилегии, выдуманные людьми, им же и остаются. В назидание. В распоряжение. Только все равно вопрос так и висит.       Как скоро Стив догадается?       Сам — точно нет. Джеймс прячется на виду ничуть не хуже его самого или Наташи. Джеймса натаскивают десятилетия напролет, обучая прятаться, скрываться и нападать бесшумно. Джеймса обучают, и поэтому теперь карман его кожаной куртки пахнет вереском. Он пахнет той самой жвачкой, которую ему отдает Брок. Он пахнет дополнительным временем, форой и обязательным напоминанием.       Мир меняется. От них требуется ожидание. От них требуется смелость и собранность.       От них требуется — ярость.       Джеймс сидит, но так ничего и не высиживает. В единый миг дергается, резко поворачиваясь голову — в миле от них в лес заходит Томми и кто-то из его стаи. Их лапы трогают листву травы. Под подушечками похрустывают еле слышно ветки. Им светит яркая, полная луна, а еще прогулка, но Брок не обращает к этим звукам собственного внимания. Лишь привычно рассчитывает.       Что этим идиотам хватит ума не трогать растяжки и капканы, а ещё заранее на бегу перепрыгивать через все выкопанные для них волчьи ямы.       Джеймс, вероятно, думает о том же. Но спрашивать у него бессмысленно — его волчья форма ему нравится настолько сильно, что он явно собирается остаться в ней до утра. Либо просто не желает с ним разговаривать? Временами потявкивает. На крыльце, в лесу или под напором теплой воды из поливочного шланга. Он точно не собирается оставаться, но он же оббегает весь дом Брока, пока тот вымывается в душе. Теперь его дом, его территория, его место — пахнет волчьей формой Джеймса. Она ему явно чрезвычайно нравится. Брок же нравится вряд ли, но подходит достаточно, чтобы в итоге и забраться на диван, и уложить тяжелую волчью голову ему на бедро. Не закрывать глаз. Не отводить взгляда от его лица. Не засыпать.       Но и этого — уже более чем достаточно.       — Похоже, он хочет войны… — задумчиво качнув головой, Брок сглатывает свой кофе и опускает свободную ладонь Джеймсу на холку. Горечь удовлетворенно и вкусно прокатывает по языку, согревая глотку. Под пальцами чуть топорщится мягкая, густая шерсть. Это мурашки? Джеймс точно не больше, чем щенок, но зевает все равно сомнительно и чрезвычайно лживо. В ответ больше не тявкает. И на экран, поверх которого очередной ублюдок отстреливает очередного медведя, не смотрит. Прочесав черный, теплый мех пальцами, Брок договаривает все равно: — Что ж. Значит мы дадим ему войну.       И где-то в лесу раздается краткий, только набирающий обороты волчий вой. Он обрывается быстро, но уже обещает — ни апокалипсиса, ни ядерного взрыва искать не придется. Проблемы же, как и всегда, найдут их сами, потому что альфами не рождаются. Альфами становятся.       Чтобы вести за собой войска.