Пей со мной, сукин сын

      — Если ты не скатишься с меня в ближайшие девять секунд, я выверну тебе руку из сустава, Брок.       Никого убийства так и не случается. Стив планирует его, Стив определенно точно на него настраивается и даже перепроверяет годность собственного личного пистолета. Тот похож точь-в-точь на отцовский из прошлого века, но им, конечно же, не является. Стив покупает его через две недели после разморозки, когда убеждается окончательно — они вытаскивают его, потому что в нем есть необходимость.       Но все то, что ему принадлежит, они оставляют во льдах.       Они оставляют это в гробах.       Они приводят это на публичную казнь.       Они… Он сам покупает новый телефон уже в воскресенье, потому что Наташа приезжает к его двери в семь и со стуком приносит весть — в ночи слышали вой в лесу пригорода Вашингтона. СТРАЙК уже укомплектован двумя ищейками, собран и ждёт на выезде из Трискелиона. До Капитана Роджерса не дозвонились. Вот как это случается: они даже не заезжают в магазин по пути, Наташа просто выдает ему новый телефон, говорит, что сим-карта уже внутри вместе со всем данными с прошлого.       Стив просто телефон принимает и сует в карман. Стив просто планирует, а после делает — на сомнительном обратном пути с бесполезных поисков заезжает в Нью-Йорк к Тони в башню.       Но убийства так и не случается. Брок ждёт его в Трискелионе, сидя на корточках и поглаживая между ушей натасканного на поиск волков, выдрессированного пса. Тот сидит смирно и очень внимательно во что-то вслушивается. Не менее смирный Баки стоит где-то поодаль. Половиной дня позже Тони, конечно же, находит в прошивке телефона три прослушки вместо тех двух, что вытаскивал из прошлого, но Стив догадывается о ней ещё утром и поэтому — убийства так и не случается. Лишь поэтому, лишь поэтому, лишь поэтому… Брок ведет себя как обычно. Баки просто заигрывает с Мэй. Родригес прячет за каждым новым зевком собственное негодование, но все равно получается минимум четыре заигрывания тоже. По крайней мере их Стив успевает насчитать, пока отдает указания на парковке и пока слушает всю его брехню в поездке до леса.       Поиски оказываются бесполезными ещё в самом начале, потому что в лесу смердит волками так, что учуять получается даже у него. Они находят несколько захлопнувшихся капканов, они находят даже один кровавый след — Джек говорит, что это задняя лапа, но тупит до крайности. Лапа оказывается передняя. Лапа определенно точно оказывается передней, и никто не пытается со Стивом спорить, потому что им не положено, а ещё потому что весь СТРАЙК отлично знает свое место у него под подошвой. Посмеивается только Брок.       Посмеивается и шутит — что Стив заделался охотником, что на Стива тоже влияет полнолуние, просто в другую сторону.       Тот момент, в котором он затыкается, чуть ли не подавившись собственным острым языком, Стив просто пихает в копилку лучших моментов собственной жизни и с минуту смотрит, как он падает — куда-то между всем вырезанным полицейским участком и предложением поучаствовать в эксперименте с сывороткой. На объяснения приходится потратить три минуты и двадцать восемь секунд: он снимает с клыков капкана шерсть, а ещё находит под ним отколовшийся коготь и долго, дотошно объясняет, держа его прямо у Брока перед глазами.       «Когтей такой длины на задних лапах волков нет, Рамлоу.»       «Фактура шерсти везде одинаковая, но здесь больше грязи, Рамлоу.»       «Передние лапы опорные и всегда собирают больше грязи, Рамлоу.»       «Подучите матчасть, пока я не уволил вас нахуй, Рамлоу.»       Но поиски все равно оказываются бесполезными. Те охотники, чьи капканы трогают волчьи лапы, часом позже трусливо разводят руками в допросной и отводят глаза в сторону, так и не признаваясь — выезжать в ночи, чтобы отловить шавку, они просто зассали. А что если шавка была не одна? А что если там была целая стая? Она определенно точно была там и она сбежала, успев замести следы таким количеством дерьма и мочи, что оба привезенных ими пса в какой-то момент впадают в панику. Чужой, волчий и дикий запах придушивает их, мешая работать и выполнять собственные обязанности. Стив — просто отстреливает обоих после двух часов бесплодных попыток нагрести хотя бы единый след или продвинуться глубже в лес.       Стив просто отстреливает, Брок же — смотрит.       И этого определенно не хватит ни в коем случае для реванша или для напоминания, но убийства так и не случается. Двумя днями после Брок приходит к нему сам. Конечно же, не извиняется. Конечно же, скалит собственный рот до момента, пока Стив не втаскивает его за глотку в прихожую квартиры и не впивается в его губы собственными. Брок пытается даже острить, но каждая его острота начинается стоном, а заканчивается на коленях.       Там, где его место.       Там, где ему и положено быть.       — Каждый раз удивляюсь, каким сукиным сыном ты становишься, стоит тебе кончить, — Брок слушается его за четыре секунды вместо предложенных девяти и правда скатывается. Не нахуй, к сожалению, но, впрочем, и к счастью — ночь только начинается, и, раз уж он приходит сюда сам, Стив не станет ни расшаркиваться перед ним, ни размениваться. Убивать, быть может, не станет тоже: за все прошедшие дни ему удается в достаточной степени успокоиться, чтобы вспомнить о важном.       Он все ещё может использовать Брока, чтобы достать себе Баки и чтобы прекратить пользоваться пластмассовыми на вкус, пахнущими аконитом доставками. Последний ему, конечно, не вредит, но вяжет на языке и придает всей еде вкуса возмездия, а ещё блевоты. Разобрать, правда, никогда не удается — волчья она или человеческая. И Стив не то чтобы пытается разбираться. Он затаскивает Брока в квартиру, когда тот приходит на порог, вряд ли собираясь падать ниц и целовать ему ноги. Он ставит Брока на колени. И впервые молча радуется, что Баки сваливает к чертовой матери, как и почти каждую ночь — ничего обсуждать не хочется. Ни обсуждать. Ни разговаривать. Ни расспрашивать.       Хочется только выстрелить кому-то меж глаз. Или кончить в глотку.       Со вторым Брок справляется на отлично, потому что умеет качественно выполнять ту работу, которую выполнить ему приказывают. Но трахает все равно лучше, наконец, принося Стиву то мелкое, чего недостает — удовлетворенная, сытая расслабленность, что помогает думать, не пытаясь кипятить его ярость подобного всему этому миру.       И всему отсутствию чего-либо настоящего в нем.       — Ещё раз назовешь меня так, и я понижу тебя в звании до мойщика окон Трискелиона, — лениво подтянув ноги и поставив их в упор на постели, Стив поворачивает голову в его сторону. Тут же морщится в ответ на весь тот скептицизм, который Брок даже не пытается скрыть, вытряхивая все сигареты из пачки на тумбочку. Когда он успевает потянуться за ней к собственным, валяющимся в ногах кровати штанам, Стив не замечает и ему чрезвычайно на это похуй. Всех тех денег, что ЩИТ платит ему, хватит и на ещё одну подобную халупу, если эта сгорит дотла, и даже на пару многоэтажных домов. Других новых жильцов купить взамен сгоревшим, правда, не получится, но среди всех восьми миллиардов это не имеет никакого смысла. Или среди тех шести, если за вычетов волчьих?       — Как? Сукиным сыном? — Брок переворачивается на бок к нему лицом и подпирает голову ладонью, уже пихая сигарету меж губ. Стив замечает это в нем, ещё когда открывает входную дверь, но всмотреться тогда не получается — Брок чувствует себя в его квартире, как дома, даже не дождавшись соответствующего предложения. Брок ведет себя в его квартире так, будто не он вытирает коленями паркет у порога на протяжении десяти минут, пока отсасывает ему. И трахает его, впрочем, Брок ровно также. Полностью наплевав на все возможно существующее у Стива желание оказаться отнюдь не снизу. — Ты привыкнешь.       Широко, нагло ухмыльнувшись, Брок подкуривает себе и затягивается, отбрасывая зажигалку куда-то на постель, к смазке и паре оставшихся презервативов. Те лежат между ними, и Стив уверен, что понимает для чего они здесь, но забывает это ровно так же, как и все остальное. В теле плавится и уже не жарит, но перетекает удовольствие. Оно напоминает о запланированном убийстве. Оно напоминает о смене планов. А ещё напоминает об истоках — все начинается с Баки, но ни единого подтверждения его присутствия в доме Брока в прошедшее полнолуние Стив так и не находит. В то утро, когда Наташа везет его к Трискелиону, Стив успевает отследить путь Баки до метро, а после просто теряет и находит уже среди утренних камер.       Баки выходит из того же вагона, в который заходит за восемь часов до этого, и едет к Трискелиону сам, так и не возвращаясь в квартиру.       Стив у него, конечно же, не спрашивает, где он шляется. Стив, конечно же, не спрашивает у него и этим вечером — куда, нахуй, он уходит. Любой их разговор сводится строго к требованиям с его стороны, и оправдываться перед собой не приходится: все требования начинаются с просьб, но тех никто так и не слышит.       А Стив находится отнюдь не в том положении, чтобы просить дважды. Или хотя бы единожды.       Баки просто везет, потому что у них есть прошлое, но Баки же выдает ему на руки мертвая ГИДРА. Это что-то из ряда сверхъестественной чуши, любимой кинематографом в этом веке так, будто им не хватает людей, что умеют за секунды обрастать шерстью и без капли боли сменять всю собственную костную систему на волчью. Его отец называет это навыком контроля над эволюцией. Но ещё его отец говорит: нет тела, нет дела; и поэтому Стив едет к Тони, когда все их бесплодные поиски завершаются двумя отстреленными псами и поставленным на место Броком. Тони убирает послушку из его телефона. Тони не смотрит ему в глаза. И Тони так и не спрашивает то, что Баки должен был спросить ещё давным-давно.       Что случилось с их прошлым курсом?       Ничего настоящего больше не существовало, но по крайней мере у него был настолько качественный секс, что его нельзя даже было назвать согласием на полумеры. Потянувшись к собственному горлу, Стив проводит прикосновением по следам чужих пальцев, но стереть их не пытается вовсе. Сами сойдут через пару часов или к утру, если вдруг Броку вновь захочется его придушить. Но захочется — точно; потому что он смотрит именно так сейчас, потому что он прослеживает прикосновение Стива к себе, затягиваясь сигаретой. Он просто ждёт и Стив явно существует не ради его ожидания. Стив здесь власть. Стив здесь справедливость. И у Стива здесь точно сперма хлюпает в задницу, вот что добавил бы Брок, если бы Стив дал ему слово.       Но Стив не дает.       Стив требует с него сам:       — Ты говорил с ним? — собственным словом он открывает бок и правое бедро, что ближе к Броку и ближе для удара, но он не открывает спины. Вместо этого выглаживает пальцами потные ключицы, проходясь им вдоль выступающей кости, а после спускается ниже. На левой грудной мышце чувствуется неровность следа чужих зубов — здесь есть равенство, потому что он расцарапывает Броку спину. Нарочно и жестко. Раззадоривая его так, как никогда нельзя обходиться с волками. Было или ещё будет? Брок, конечно, не волк, но его повадки говорят громче чего другого — он охотится на них слишком долго и уподобляется им слишком быстро.       Оттого все намерение Стива отчитать его выглядит ещё большей насмешкой: после того, как он находит в листве под капканом коготь передней лапы, Брок затыкается. И все равно претерпевает неудобство — весь СТРАЙК молча отводит глаза в сторону, пока Стив учит его очевидному. Даже Родригес не отпускает шутки, лишь по этой причине оставляя за собой и место, и право на сердцебиение.       Ровно то самое право, которое Стив не оставляет ГИДРе? За всю ту ночь, что он не спит, за все то утро, в котором его не будит приход Наташи, Стив не находит ничего нового. Отец говорит: нет тела, нет дела; и Стиву уже точно стоит начать подозревать его труп в пособничестве или предательстве, потому что все собственные тела ГИДРА подчищает с легкостью. Она сжигает их. Она заливает базы фальшивой плесенью из баллончика. Стив такие видел. Они продавались в магазине с дерьмом для Хэллоуина двумя кварталами выше по улице.       Тот магазин закрылся через полторы недели после того, как ЩИТ поселил его в этой квартире. Тот магазин закрылся в качестве напоминания — он здесь власть, он здесь справедливость, он здесь наивысшая инстанция. А у них всех, к слову, новый курс. Весь выбор между сладостями и гадостями мертв, остался только аконит, но тот никто предлагать не станет. Его впихнут глубже в глотку проверки на реальный цвет глаз ради. Его впихнут, после отстрелят, в новостях скажут — в канадской пополнение. В реальности же путь им туда уже закрыт, а ещё закрывается в алжирскую.       Уральская пока что предполагает громадные траты на перевозку. Стив просто раздумывает — куда стоит надавить на Тони, чтобы тот выдумал какой-нибудь ебучий телепорт. И чтобы он мог прекратить наблюдать оскал самодовольства Пирса каждый раз, когда тот хвалит его за проделанную работу.       Тот самый оскал, что почему-то так сильно хочется содрать с его лица вместе с кожей и мышечными волокнами — голой рукой.       — Смотря, что ты имеешь в виду под разговорами, — Брок кратко качает головой и стряхивает новый пепел в открытый зев сигаретной пачки. Полностью голый, поджарый и насмешливый. Стиву нравится смотреть на него, но в глаза ему он все равно смотрит со стальным ожиданием, не предполагающим обсуждения. Медленно, с угрозой прищуривается. И Брок, конечно, считывает, но лишь бровь вскидывает насмешливо: он слишком хорошо знает, что будущие минут десять Стиву будет слишком лень двигаться, чтобы вжать его за горло в постель и допросить. Или, может, пятнадцать? Это чувствуется хорошо, а ещё очень уместно. То, как медленно его собственные пальцы кружат поверх оставляемого Броком на грудной мышце укуса. То, как чувствительная, влажная кожа отзывается тлеющими искрами удовольствия. Ему не нравится быть потным с навалившимся поверх чужим телом, но быть потным просто — определенно приятно. Ощущать, как эхом дрожи позвякивают мышцы в бедрах. Или как в паху пусто обещает: минута, две или три, сыворотка сделала из него суперсоладата, и он не будет одним из тех святош, что отказываются от чего-то подобного. Если ему будет не сильно лень, — или если Брок успеет взбесить его, — он даже предложит поменяться местами. Точнее просто отдаст приказ.       Сейчас же лишь протягивает руку и забирает из чужих пальцев сигарету на середине движения. Затягивается сам, выдыхая длинно и расслабленно в потолок. Табак у Брока такой же хороший, как и секс, который он вряд ли продает за собственное место. Лишь ради самомнения, ради гордости, а ещё ради этой усмешки, что обращается к соску Стива, когда тот цепляет его пальцами.       Усмешка звучит скапливающейся в его рту слюной, а ещё предложением вылизать Стива, но сам Брок говорит другое:       — И смотря, какой промежуток времени ты имеешь в виду… До или после того, как я опустился на колени и ему отсосал? — вытянув из его замерших пальцев сигарету, Брок хмыкает, а после лукаво смотрит в ответ. Потому что Стив оборачивается к нему. Потому что Стив смеряет его собственным взглядом, проходясь им по бедрам и члену, животу и груди. Для человека, который с такой частотой нуждается в заплатках для коленей собственных брюк, Брок выглядит слишком самодовольным. Это не может не привлекать. Но, впрочем — ничего настоящего не существует.       Стив же отлично помнит. Суббота. Почти полдень. Вечером полнолуние, но днем — он возвращается в собственный кабинет, по ходу выдавая указание о зачистке. И он слышит, как за дверью кладовой грохочет сердцебиение. Их там два, но ритм равняется в единое, а ещё кто-то пытается не дышать так громко. И кто-то кому-то точно отсасывает. Ошибиться в том, что это не они, так и не получается.       Это определенно приводит его в бешенство.       А ещё определенно вынуждает — запереть кабинет и подрочить прямо за тем столом, поверх которого неделей ранее Пирс кладет гарроту.       Вероятно, Стиву стоит снова съездить к Тони. Тот каждый раз напоминает, что можно звонить, но единственным личным звонком, на который Стив решается, становится звонок Броку. Забывать о том, к чему он приводит, не приходится. Как, впрочем, и сомневаться в той слежке, что за ним ведут, но все же к Тони ему съездить определенно нужно, вот о чем он думает, глядя на чужой хитрый прищур цвета охры прямо сейчас. Брок дразнит его, Брок распаляет его, и Броку явно не нужно разрешение, чтобы пересказать ему в самых красочных подробностях произошедшее. Но Брок же — ждёт.       Стив просто думает — места в резервация не могут заканчиваться так быстро, а значит кому-то необходимы все те зачистки, приказы о которых он отдает. Но у них ведь новых курс? И тот курс определенно точно гласит — справедливость. Пока ГИДРА скрывается на самой глубине, притворяясь мертвой. Стив в это не верит и верить не станет, потому что он определенно не идиот, пускай всем и нравится считать его таковым, что в прошлом веке, что в этом.       Броку не нравится ничего вовсе. Но ухмыляется он слишком по-блядски, когда Стив говорит:       — От начала и до конца. Я желаю знать всё, — его влажная от пота кожа отзывается зудом предстоящего удовольствия и мелкого, сладкого ожидания. Стив выглаживает грудь кончиками пальцев, вновь задевает левый сосок. Где-то поверх языка скапливается слюна — Брок следит за тем, как он сглатывает. Голый, бесстыдный и все ещё ухмыляющийся, он следит за Стивом, а ещё затягивается сигаретой поглубже. Он отдает. Монополию на поцелуи и собственное отсутствие постельной верности. Этикет? Настоящая власть не нуждается в условностях, и Стив знает об этом настолько же хорошо, насколько хорошо знает Брока.       Его личное дело.       Его личную жизнь.       Все его личное просто.       Брок крестный Лили, а ещё Брок всегда приезжает за Родригесом в участок, если того забирают за пьяный дебош. В последние годы этого почти не случается, — своих Брок дрессирует слишком хорошо, — но Стив находит архивные документы прошлых лет. Стив находит на него все, что есть, и все, что быть может. Банковские переводы, счета, предыдущие места работы. А ещё пометку в личном деле — о содействии в подавлении мятежа в алжирской резервации в десятых. Тогда Броку тридцать пять и благодаря ему перекрывают кислород сотне волков, которые пытаются сбежать через проход в южной стене. Он гордится этим? Он самодовольный кретин и прямо сейчас он лежит среди собственной наготы и табачного смрада прямо рядом со Стивом.       Толкнуть его в плечо, оседлать его, а после поцеловать — это бесплатно и ничего не стоит.       Толкнуть его к стене, пополнить магазин и навести прицел — в какой-то момент Брок ошибется, Брок покажет трусость, Брок предаст или откроет всю свою идейность, всю свою раболепность, и Стив убьет его, чтобы после сказать, что так и было. Это дымящееся, горячее отверстие у Брока меж глаз. Он родился с ним, вы просто не замечали. Стив же — выполнял свою работу, и уже ей не нужны были дополнительные комментарии.       Стив выполнял свою работу и слишком хорошо помнил, как пахнут мамины ладони, перепачканные в муке. Как звучит ее голос, что говорит — он ещё всему научится. Он еще все узнает. Он еще все изменит.       Брок замечает вряд ли, но все меняется уже. Среди расслабленных мышц и влажных капель спермы у самых краев дырки его задницы злоба не беснуется так сильно, а ещё позволяет думать. Кто-то отдает приказы. Кто-то его проверяет. Вероятнее — все; но биться против всех — просто нелепо, пускай ему и по силам. Ему нужно вычислить верхушку. Ему нужно вскрыть правду, заведомо заточив нож для писем.       Что будет тогда?       Стив не знает и не планирует, но держится самого края линии среза — ничего настоящего не существует. И Тони помогает ему, но однажды это может закончиться. Однажды Тони может испугаться его настолько, что побежит, и его отстрелят во избежание проблем. Или однажды, но, впрочем, никогда Тони может перестать бояться его вовсе, а после предать — Стив не верит в подобное и знает, что этого не случится. Он здесь власть. Он здесь справедливость. Он здесь наивысшая инстанция обращения по любым вопросам. В Тони же не придется даже стрелять. У него достаточно вытащить его механическое, ярко-горящее сердце.       Говарду что-то подобное понравится вряд ли, но Говард мертв уже слишком давно, и Стив не станет перед ним оправдываться. Стив не станет оправдываться ни перед кем, как не оправдывался и никогда.       Брок говорит:       — В кладовой, в трех метрах от твоего кабинета. Он поймал меня в ловушку. Он очень хотел узнать, что происходит, — и следом за его словом четырьмя этажами выше, прямо на крыше, что-то ломается со скрежетом металла. Кажется, это одна из телевизионных антенн. Кажется, это Баки, но, впрочем, вовсе не кажется. Стив кивает, прикрывая глаза на мгновения, пытаясь уловить больше звука, а ещё покачивает согнутым коленом, будто перемешивая все тягучее, накатывающее возбуждение. История повторяется, кусая себя за хвост, подобно любому скорпиону, что всегда жалит себя собственным ядом, если заперт в кругу огня. Стив же только загорается. Он вдыхает приоткрытым ртом, чувствует, как под ладонью вздымается его собственная грудь.       Баки уйдёт? Не посмеет. Не решится. Ему хочется этого тоже, и он будет слушать, и он будет ждать, и он будет держать дистанцию, но он сорвётся однажды — Стив будет готов принять его.       Но вряд ли будет готов с ним говорить среди всего того отсутствия настоящего. Среди всего этого нового века и нового, справедливого курса.       Сейчас лишь приоткрывает глаза, цепляет взглядом ухмыляющийся рот Брока. Его губы яркие, припухшие от минета и сотен тысяч поцелуев. А у Стива вовсе нет продуктов… Если он закажет их среди ночи, Брок приготовит ему поздний ужин? Брок смотрит так, будто приготовит ему и волчье, и человеческое сердце, если Стив то раздобудет и пожелает сожрать. Брок смотрит. Облизывается. Вдыхает носом. Если бы он был волком, он мог бы чувствовать это — как у Стива мелко, будто предупреждением, тянет внизу живота и все внутри поджимается. Они трахаются в кладовой в трех метрах от его кабинета, и Баки там, и Баки стонет где-то в грудине собственного тела, а ещё толкается Броку в глотку. Или нет. Стив не знает. Стив желает знать, а ещё точно имеет право.       Все чужое личное принадлежит ему. Вся власть принадлежит ему. И он держит ее в крепком, жестком кулаке, потому что мама множество раз ему повторяет — он ещё всему научится; но тогда не знает вовсе.       Он умеет уже все, что уметь ему необходимо.       Он знает уже достаточно, чтобы не бояться ни смерти, ни отсутствия чего-либо настоящего.       И его отец говорит, вновь и вновь засиживаясь среди задымленной табачными смолами кухни над очередной папкой цвета охры, что содержит в себе слишком много лживых доказательств: нет тела, нет дела. Но Стив найдет. Стив выроет его голыми руками, если придется. Потому что места в резервациях заканчиваются, но именно потому что его проверяют. От него ждут послушания. Его собираются целовать во время астматического приступа. Его собираются унизить и насытиться привилегиями превосходства за его счет. Брок тоже? Брок не нуждается, и потому он все ещё жив. Сейчас просто смотрит. Разглядывает. И ждёт. Стив не станет умолять его ни о пощаде, ни о милосердии. Стив вдыхает вновь, двигая губами без единого звука и говоря:       — Он здесь, — и ему в ответ Брок мелко, раскатисто смеется. С урчанием, с шорохом и будто бы настоящим, волчьим рыком. Стив хочет слизать тот с его губ и языка, а после опуститься к шее. Вылизать его, облапать его и тронуть каждую крепкую мышцу его тела, чтобы в итоге тронуть член. И смотреть, не отворачиваясь: как Брок изгибается для него, влажно толкаясь ему в кулак. Как приоткрывается его зацелованный рот, как с хриплым выдохом он матерится. Заставить его выпросить удовольствие почти грехопадение, но это вовсе не страшно — там, во льдах, просто холодно и темно. Там нет ничего, а ещё нет ни единой лжи, что есть ещё хоть что-то настоящее.       Там нет той лжи, что появляется здесь, когда Брок отвечает ему беззвучно:       — Значит мы должны показать ему, — «чего он лишается», или «что он теряет», или «что он может получить». Брок не договаривает, стряхивая пепел в распахнутый зев пустой сигаретной пачки. Стив видит, как медленно наливается кровью и твердеет его член. Стив видит, как вздрагивают мышцы пресса и груди. Стив смотрит только ему в глаза, выглаживает пальцами собственный сосок, и на мгновение щурится, будто на ярком солнце, но лишь от удовольствия.       В том прищуре видит все равно — раскрытый зев пустой сигаретной пачки напоминает распахнутую в крике агонии волчью пасть. Лезет клык, загораются глаза. Но стоит ему снять голову с плеч, как все затихает.       И наступает мертвая тишина.