Пей со мной, сукин сын

      Избалованный, нахальный и высокомерный ублюдок. Брок смотрит на него, чувствуя, как во рту собирается слюна от всего запаха его соленого пота и спермы, а ещё от смрада — Стив пышет жаром и возбуждением. Стив выглаживает собственную, высыхающую кожу пальцами, дразнит собственные соски. Поверх левого на грудной мышце уже стоит тавро: Брок кусает его собственной человеческой пастью десяток минут назад, пока вбивается в него и жмурит глаза. Как долго он ещё сможет держаться? Каждый раз выглядит последней битвой, в которой он выигрывает, лишь по случайности не позволяя себе узла. Со Стивом это становится проблемой постепенно и по накатанной. Медленным-медленный ком жажды ширится в собственном требовании присвоить его, сковать его собственным волчьим запахом и повязать.       Стиву понравится?       Стиву нравится трахаться с ним, а ещё нравится выглаживать след от его зубов пальцами, но много больше нравится знать — Джеймс на крыше, и он слышит их. Снова. Опять. Все по правилам. Отнюдь не по тем, которые нелепы, никогда не соблюдаются и не устраивают Брока нахуй. Эти правила другие. Эти правила гласят держаться подальше от узла, а ещё — от фантазий. Стиву понравится? Стив будет скулить под ним, чувствуя, как вязка распирает его задницу, и нутро наполняется спермой? Это становится очередной проблемой. Одной из тех, которые Брок не ищет. Одной из тех, ради существования которых Брок говорит:       — Я шел на вызов. Мне пришло сообщение от тебя за пару часов до этого. Явиться на ковер к его высочеству бодрит по утрам лучше любого кофе, ты знал? — его интонация опускается сама до жесткого, наждачного бархата, и медленно вылизывает за него: бока Стива, его живот и блядскую дорожку светлых волос, что тянется от пупка к паху. Сейчас ее не видно вовсе. Поверх лежит медленно твердеющий член, и Брок видит, как он кратко вздрагивает.       Это интонация?       Или это присутствие Джеймса?       Это просто Стив, и он плавится среди собственной похоти, не собираясь вовсе никого наделять иллюзиями — он все ещё власть, он все ещё справедливость, и в ящике его тумбочки лежит заряженный пистолет. Брок чувствует его запах тоже, потому что тумбочка прямо у него за спиной, но отказывается оборачиваться к ней, или бояться ее, или — брать пистолет? У него есть когти, а ещё есть клыки, и его глаза загораются четырежды, пока он втрахивает Стива в постель, держа собственную крепкую ладонь поверх его горла. На чужой коже остаются следы его пальцев. В чужом сознании — его присутствия. Его возвращения. И его предупреждения.       Он будет возвращаться снова, и снова, и снова, пока в конечном итоге просто не убьет — гордость или нацию. Или и то, и другое. Стив просто медленно плавится у него на глазах, но себе не изменяет, бросая лаконично и по-капитански:       — Я тебя не вызывал, — он точно знает о чем говорит, потому что он слышал их, а ещё снимает с себя ответственность, потому что ему плевать. Брок пострадал там? Брок там чуть не умер? Брок определенно в состоянии позаботиться о себе и в состоянии побыть хорошим волком у Джеймса внутри, пускай сделать второго ему так и не удается. В полнолуние Джеймс сваливает около половины седьмого, за десять минут до вызова от Наташи, что приходит на его телефон и будит его, успевшего задремать поверх дивана. Джеймс просто уходит, потому что чувствует или потому что знает — они будут теми, кому выдадут приказ разбираться с прозвучавшим среди ночного леса воем.       Они точно будут, он же не будет себя фальсифицировать. И в Трискелион вместе с Броком не поедет.       И правда не станет с ним трахаться? Брок ржет почти минуту, когда находит пустой кухонный шкафчик и полное отсутствие в нем, что шмоток, что металлической руки. Бесшумный, послушный и неподдающийся дрессировке — Джеймс оставляет его, но себе же делает хуже. И точно об этом знает. И точно поэтому, но не ради, продолжает держаться на расстоянии.       Он просто выжидает.       Брок просто говорит:       — Конечно, нет. Ты бы не стал со мной разговаривать после того, что было, — фыркнув насмешливо, он затягивается сигаретой и прикрывает глаза, оставляя лишь пару щелок меж веками. Стив вновь смотрит на него. И Стив не слышит, но точно чувствует собственной, покрывающейся мурашками кожей, как Брок говорит.       «После того, как я трахнул тебя на своем столе, Стив.»       «После того, как ты обслюнявил мне всю тренерскую своими стонами, Стив.»       «После того, как ты очень сильно просил меня подождать, но продолжать двигаться, чтобы ты смог кончить, Стив.»       Стив смотрит на него, и холодный голубой лёд его глаз становится острым, а ещё притворно опасным. Это не стыд и не неловкость. Но что-то есть. Прямо здесь, прямо сейчас что-то точно происходит, и Брок отступает, выдерживая силу давления. Он танцует и сменяет один шаг за другим. Он просто подыгрывает. Флиртовать со Стивом или дать Стиву время, дразнить Стива и опуститься перед Стивом на колени — каждое первое и каждое новое встраивается в его волчье нутро жгущим у затылка удовольствием, а еще бесконечным напоминанием.       Мир меняется.       Кто откажется обращаться просто или вокруг собственной оси, тот будет мертв.       — Но он — очень хотел со мной говорить, — Брок двигается и ставит одну ногу в упор, не имея возможности не поддаться мелкому рычанию, что беззвучно раздается в глубине его грудины. Стиву всего этого мало, Стиву этого, конечно же, не хватит, но для начала — пусть будет так. Мерное, то и дело прокатывающегося по его бедрам дрожью удовольствие. Похоть, скручивающаяся под кожей пульсацией. Он не торопится и не торопит Брока, но это, конечно же, продлится не долго. Только удастся ли удержаться в этот раз? Не повязать его? Не вгрызться в его горло волчьей пастью вместо суррогата человеческой? Брок будет держаться столько, сколько сможет. Брок просто предчувствует — однажды держаться не придется. Сейчас же говорит: — Он затащил меня в кладовку, когда я проходит мимо. Притиснул к стене… Ничего не напоминает, ваше высочество?       Издевка почти без присутствия фарса. Стив закатывает глаза ему в ответ, вновь стреляет прицельным льдом внимания. Уральская резервация — вот на что похожа его голубая, безжизненная, но слишком громкая радужка. И Брок там, конечно, не был. Брок туда заявляться не сильно-то хотел. Но Брок точно знал: там было холодно, там было темно. И мир там менялся тоже. Медленно, неумолимо, с выкручивающей горячие, дымящиеся кишки похотью. Стив одернул:       — Хватит. Язвить. Ты все портишь, — но, впрочем, почти не по-настоящему. Это было попыткой, но не было агрессией. Это было очередным предупреждением. Как много времени ему нужно было, чтобы понять, что Брок совершенно не знает их язык? Этих дурных, разве что подстегивающих предупреждений и бесконечных щелчков патронов, входящих в патронники. Этих алых точек прицелов снайперов, поверх его шерсти, светлой, и бурой, и серой. Она пахнет испанскими корнями, примесью койотов, ложью родителей и двумя парами алых глаз альф, что отлично могут ужиться вместе, как показывает практика прошлого. В настоящем они со Стивом, к примеру, уживаются почти идеально. Пускай тот и смотрит так, будто уже вскрывает ему грудину медленным, слитным движением тесака — того самого, которым Брок разделывал оленину недели назад у себя в подвале. Там все ещё воняло оленьей кровью. Пока от Стива привычно смердело приказом и отсутствием пространства для обсуждения. Когда он спросил: — Как?       «Как ты сделал это, Брок?»       «Как ты поймал его, Брок?»       «Я хочу знать каждую деталь, потому что хочу быть там, Брок.»       «Я хочу чувствовать, как ему нравится, Брок.»       Вот что он говорит и это не просьба. Это определенно не мольба. Брок просто тянет время, потому что он ничуть не меньший кретин, чем вся эта поганая нация и вся ее поганая гордость. Брок просто играется и широко скалится в ответ на всю холодность чужих глаз. Провести его у Стива не получится, потому что он уже трогает и прикасается: дразнит соски, поднимает вторую ладонь и выглаживает ею собственный живот. Мелкая капля предсемени собирается на головке его члена, и Броку хочется потянуться и слизать ее где-то между затяжками.       Оставить на коже Стива привкус своего табака.       Оставить Стива у себя во рту.       — Лицом к лицу. Схватил меня за горло, разбросал немного угроз, — вместо любого удовлетворения и вместо любого движения он говорит, продолжая перемешивать скапливающуюся во рту слюну. Ещё немного и она точно потечет у него из уголка губ, но Стив — следит. И сглатывает следом за ним, впиваясь глазами в его кадык ничуть не нежнее, чем мог бы впиться губами. Или может прямо сейчас? Они здесь уже были, и им здесь очень понравилось. Брок чувствовал это. Брок слышал, как заходится его сердце, и как каждая новая капля пота выступает у него на плечах. Брок видел, как он двигается под ним, как перекатываются мышцы его спины в недовольстве — Стиву не нравится, когда он отстраняется. Стиву нравится, когда он хороший и послушный глубоко у него в заднице. Но вряд ли нравится больше, чем самому быть хорошим внутри Брока, и эта мысль дразнит ближайшим будущим, эта мысль уже подкидывает ему пару вариантов. Брок не торопится рассматривать их, добавляя почти меланхолично: — Поговорить у нас так и не вышло.       Стив смотрит ему прямо в глаза — он кинется. Он кинется на него, если Брок продолжит именно так, и он не станет размениваться на то, чтобы подождать, пока Брок докурит. Он сожжет весь дом к чертям, если потребуется, но кинется точно, вот о чем та самая мысль уже шепчет, все же предлагая. Рассмотреть. Обдумать. Поразмышлять. О том, насколько это будет упоительно? Взбешённый Стив настолько же хорош, как волки в полнолуние. В нем есть сок, в нем есть вкус, но пробовать его надо с той самой аккуратностью, которая в Броке отсутствует уже лет так семьдесят человеческих. Или двадцать восемь волчьих.       Потому что родители его очень любят, но много больше — лгут. Не светить глазами и не скалить пасть. Не обращаться в шерстяной ком. Не показывать когтей. И всегда, всегда, всегда бежать… За ними приходят где-то около его двенадцати волчьих, которые разница в два с половиной раз увеличивает до тридцати человеческих. Вторая Мировая война только-только начинается. Волков трогать не собираются, потому что тогда мода на евреев, но в конечном итоге трогают все равно всех. Белый, цисгендерный и гетеросексуальный ариец человеческой крови выживает, а ещё выживает всех остальных со свету.       И вся аккуратность пропадает ровно в тот миг, когда глаза Брока сменяют цвет — на алый, красный и горящий всей той кровью, что плещется в его оскаленной пасти.       — Почему? — с медленным, глубоким вдохом Стив спрашивает вновь и зачем-то придавливает каждое собственное дерганное движение в его сторону, каждый свой собственный рывок. Он выжидает послушания и преклонения, которым места здесь не появиться. Он выжидает просто, а ещё задевает указательным пальцев головку собственного члена, размазывая натекшее предсемя по животу. Брок клянётся себе вылизать его пальцы после вместе с ладонями. Сейчас же просто огревает Стива с головы до ног четким:       — У него чрезвычайно жадный, требовательный рот, — и Стив замирает. Вдыхает быстро, жадным движением раздувая ноздри, а после придавливает головку члена большим пальцем к животу. Та сочится, увлажняя его кожу, и Брок видит, и Брок делает вдох, уже чувствуя — глаза загораются под линзами в пятый раз, пока Стив запрокидывает голову, вдавливая затылок в подушку, а ещё покачивает ею, будто пытаясь размять шею. Но это ложь. Это просто игра и в ней нет ничего серьезного.       Стив — просто хочет его зубы на собственной глотке. Стив просто давится кратким:       — Черт… — а ещё обнимает собственный член пальцами. Прячет его во влажном от пота и предсемени кулаке, проводит по нему ладонью медленно, с оттягом. Его колено покачивается вновь, напрягается живот, будто в попытке удержать бедра на месте. Чтобы не толкнуться. Чтобы не сорваться. Чтобы просто не кончить слишком быстро и растянуть, растянуть, растянуть — погрузиться с головой в тот самый, душный и горячный миг, в котором Джеймс очень хочет толкнуться Броку в глотку до самого основания прямо посреди кладовой.       Очень хочет. И просто не может.       Но от любой дрессировки — отказывается.       — В нем есть что-то волчье, знаешь. Он так любит кусаться, — не отводя глаз, Брок обхватывает фильтр сигареты губами и затягивается, а ещё — прокатывает поверх собственного языка каждое слово. Урчащая похотью, шершавая интонация Стиву точно приходится по вкусу, потому что он жмурится и урчит тоже, медленно выглаживая себя вдоль ствола. Другая его рука все ещё у груди, и она дразнится, она дразнит Брока прикосновением пальцев к твердому, чуть припухшему соску, а ещё к укусу поверх грудной мышцы. Стив вдавливает в него пальцы, облизывая собственный пересохший рот и даже не пытаясь открыть глаз. Ему уже похуй, но, впрочем, нет. Ему не будет похуй. Брок его знает и уже успел его выучить. Стив здесь власть. Стив здесь справедливость и его высочество гордость. Но смотреть на то, как его плавит, все ещё слишком хорошо, чтобы услышать все высказанные предупреждения. И поэтому Брок добавляет: — А ещё ему очень нравится, когда кусают его.       Это были не зубы. Не человеческие и даже не волчьи. Это были когти, и когда они закончили, Брок вылизал ему бедро. Слизал все подтеки его крови, смешивая ее вкус внутри собственного рта со спермой и предсеменем. Зализал все его раны. Джеймс дрожал мелко тогда и стонал слишком надрывно, когда Брок поднялся. Когда Брок впихнул весь ком этого вкуса ему в рот собственным языком, оставляя крайнюю, важную точку.       Бежать Джеймсу было больше некуда. Тогда. И прямо сейчас, где-то там, посреди крыши многоэтажки. Быть может, он хотел вернуться в квартиру, быть может, он вовсе никуда не уходил, но, впрочем, был вопрос и получше:       — Ты укусил? — с придыханием, с шумом свистящего в легких воздуха. Стив требует с него вновь и спускает ладонь к животу, безболезненно царапая собственный бок. Брок сможет лучше. Трахнуть его, или поцарапать, или точно повязать. Сейчас это особенно просто. Потушить почти скуренную сигарету, оказаться над ним, а после зажать между собой и постелью. Стив думает, что силы не равны, и это правда — Брок сильнее. Брок — альфа; и он слишком хорошо знает правила.       А ещё отвратительно им следует, уже облизываясь от мысли: будет ли Стив растерян, когда почувствует, как его задницу распирает от узла? Он поймёт все сразу же, но станет ли он отбиваться. Потянется ли к тумбочке за пистолетом.       Или просто со стоном прогнется для Брока в пояснице, привставая на лопатки?       Джеймс будет в бешенстве, если услышит, как это происходит, но вряд ли что-то сделает. Отдирать альфу от пары во время вязки значит предречь себе мгновенную смерть без разбирательств. Отдирать Стива от узла? У Брока нет доказательств, у Брока нет фактов и нет ничего вовсе, кроме собственного волчьего нутра, которое делает выбор дважды. Оно на что-то рассчитывает. Оно выписывает себе десятки столбиков ручных вычислений. И оно ждёт, потому что мир меняется.       Бежать впереди него значит точно оказаться под колёсами.       — Я его трахнул, Стив. Конечно же, я его укусил, — насмешливо вскинув бровь, Брок остается без ответа со стороны чужих ледяных глаз. Стив не желает смотреть на него, потому что под веками картинка много лучше. Много ярче. И много меньше, чем была в реальности. Но Брок может улучшить ее, Брок даже собирается — как-нибудь после. Через минуту. Или две. Наблюдать за тем, как Стив медленно, с дрожью возбужденной истомы дрочит себе, слишком упоительно. Наблюдать, как он морщится и шипит, случайно задевая пальцами влажную, чувствительную головку. Это удовольствие принадлежит ему, но он откусывает по мелкому кусочку ради мучения. И издевательства. И собственного шепота, точно слышного на крыше этого дома:       — Куда? — слюна вяжет у него во рту, пока сухая глотка скрежещет и требует, требует, требует. Брок не предложит ему воды. Брок не предложит ему ничего и, впрочем, не предлагает. Только кратко покачивает бедрами, пытаясь унять собственное, расползающееся под кожей лихорадкой возбуждение. Его член уже твердый, его нутро уже нашептывает — узел, узел, узел. Этого не случится сегодня, а ещё не случится завтра. Когда-нибудь случится точно, если они не успеют подохнуть раньше, но если и подохнут, то точно вместе. Брок заберёт их обоих с собой и не станет оправдываться. Сейчас же просто косится на собственную сигарету, затягивается в последний раз, обжигая губы нагревшимся фильтром. Он выдыхает вместе с последним смогом неспешное и простое:       — За бедро. Когда опустился на колени и снял с него брюки, — это сухо. Это пусто и слишком абстрактно. Стив качает головой, подкидывает бедра, пытаясь то ли позволить себе толкнуться в собственный кулак, то ли себя остановить, и вновь задевает пальцами другой руки сосок. Ему точно не хватает слюны, у Брока же вновь набирается целый рот. Предлагать не станет, но точно поделится. Через минуту или…       — Если я продолжу вытягивать это дерьмо из тебя клещами, я тебе бошку прострелю. Отдай мне, — Стив поворачивает к нему голову медленно и открывает глаза, не пытаясь спрятать ничего вовсе. От его тумбочки пахнет металлом оружия, от него смердит возбуждением, а ещё властью и волчьей кровью всех и каждого, кого он искромсал собственными руками. Брок не станет рассказывать об этом Джеку, потому что после ему придется объясняться с Кейли — какого черта ее муж сошел с ума. Брок не станет рассказывать об этом никому, Джеймсу же рассказывать не придется. Джеймс слышит их. И Брок слышит тоже: как он валится на крышу, стучит металлическим локтем о профнастил, а после расстёгивает собственные брюки. Он собирается подрочить, но никто не предложит ему присоединиться, потому что все отлично знают правила. Не светить глазами. Не показывать клыков. И не обращаться в шерстяной ком. Только Стиву никакие правила не писаны. Он пережимает основание собственного члена и выдыхает с таким рыком, что у Брока волосы на затылке встают дыбом: — Отдай мне всё.       Это приказ и уже вовсе не требование. Это отсроченный в недалекое будущее расстрел за дезертирство. Брок медленно ухмыляется и с шипением бычка тушит его о внутреннюю сторону крышки сигаретной пачки. Через минуту? Сейчас. Потому что пачку он захлопывает, а ещё потому что встает на колени и опускает ладонь Стиву на бедро. Пальцы сжимают плоть жестко и без заявления о любых будущих извинениях. Их не будет.       Стив хочет услышать?       Брок расскажет ему всё.       — Он ждал меня там. И он был возбужден, когда я пришел. Он скулил мне в рот, как драная сучка, пока я вылизывал ему десна и язык, — опустив вторую ладонь Стиву на колено, Брок толкает уже оба в стороны, вынуждая его развести ноги шире. Показать ему больше. Дать ему место и отдаться ему? Стив следит за ним глазами, а ещё двигает губами, без единого звука повторяя за ним каждое слово. Он впитывает это, он собирает все, запечатывая происходящее в собственной памяти, будто в капсуле времени, которую можно открывать каждый вечер, чтобы хорошенько подрочить.       Ведь Стив делает именно это: Брок находит в его спальне смазку, и Брок не собирается угадывать, как часто эта гордость едет на работу с растянутой задницей. Всегда. Постоянно. Каждый новый день? Брок проскальзывает коленями под его бедра, а ещё обнимает собственный член ладонью и прижимается головкой ко входу. Тот вздрагивает и сжимается, но не в попытке запретить. Для него — Брок внутри уже минут десять, а может и вовсе не выходил с момента, как переступил порог этой квартиры час назад. Для него — Брок будет самым хорошим волком, пускай сейчас и вовсе не сможет повилять хвостом.       Он может говорить, но затыкается и медленно толкается внутрь, пачкая края чужой дырки предсеменем. Смазка ещё не высохла, но внутри достаточно его спермы, и она влажная, она горячая, Стив уже пахнет ею, а ещё пахнет им самим. Этот волчий запах идет ему так же, как удушливо приоткрывающийся рот и попытка сделать вдох — когда Брок вталкивается в него до самого основания, будто между делом опуская ладонь ему на живот.       Когда Брок склоняется к нему и с рычанием задевает губами его ухо:       — И он оседлал мое бедро. Он не хотел говорить со мной, он хотел, чтобы я трахнул его в трех метрах от твоего кабинета. Чтобы ты слышал, как он стонет подо мной и требует, чтобы я не останавливался. Чтобы ты слышал, как у него поджимаются яйца и сводит судорогой бедра… — Стив вздрагивает в его руках и вздрагивает под ним, а ещё сжимается, будто пытаясь затащить его член глубже в собственную задницу. Брок бьет его каждым словом, вбивая то в его сознание, а после вылизывая широкими движениями языка потную шею. Его ладони смещаются, опускаясь Стиву на сиськи, пока сам он наваливается сверху. Влажно и потно? Стив терпеть не может этого, но деваться ему больше некуда. Он возбужден. Он смердит похотью, и Брок царапает его сосок ногтем, кусая за скос челюсти. А после делает первое краткое движением бедрами.       Дразнить его? Больше нет. Не сейчас. Он не будет выходить даже до середины. Он заполнит его собой, пометит его и будущие пару дней будет чувствовать собственный запах на его коже. К сегодняшнему вечеру тот успевает выветриться, и поэтому Брок приходит.       Он знает, что его будут ждать.       А ещё знает, что вряд ли догадываются — он помнит свое место и он будет приходить снова, и снова, и снова.       И он входит сейчас, сталкивается с бедрами Стива собственными, поджимает живот, позволяя тому дрочить и дальше. Его добьет не это, Брок же — очень постарается, пускай и не ради той шоколадной медальки, которую сгрыз волчьим зубом уже до основания. Брок постарается просто. Шумно, медленно вдохнув у виска Стива, он мнёт его грудь, зажимает между фаланг пальцев сосок. И Стив отзывается дрожащим стоном, который так сильно пытается сдержать зубами. Не выпустить. Не позволить.       Но, впрочем, позволить всё.       — Ты же знаешь, как я это делаю, Стив. Если я ловлю, я уже не отпускаю, пока не выдеру до основания. Вот чего он хотел от меня, — ткнувшись губами в его ухо, Брок шепчет с твердым звоном стали и собственных движений бедрами. Стив ещё ждёт, Стив точно ещё дожидается, но Брок отказывается от любых прелюдий, методично, с короткой амплитудой втрахиваясь в его нутро. Только одну руку все равно тянет выше. Он выглаживает ладонью ключицы Стива, он собирает большим пальцем пот, стекший в ямку между ними. А после размазывает его вдоль кадыка — и накрывает тот собственной ладонью, сжимая шею пальцами по бокам.       — Блять… — сипло и сдавленно. Стив запрокидывает голову, Стив приоткрывает рот шире, а ещё жмурит свои сраные ледяные глаза уральской резервации. Брок боится их? Брок не боится ничего, потому что уже везде был и уже все видел. Сейчас видит лишь Стива, а ещё чувствует: как тот со шлепком влажной от предсемени кожи опускает ладонь ему на лопатку и как он сжимается вокруг его члена на очередном толчке. Он принимает, он стискивает Брока в себе и хочет больше. Раскатистым звуком удовольствия Брок шепчет ему на ухо:       — Да, вот так… Хороший мальчик, — и это вмещает в себя каждое непроизнесенное, что Стив точно слышит и точно чувствует. О том, что Брок знает, как ему нравится, а ещё о том, что с Брока не убудет придушить его к чертям — но как-нибудь позже. Не сейчас. И даже не завтра? Запертый между его телом и постелью Стив подкидывает бедра ему навстречу, получая в отметку быстрый укус куда-то под ухо. Им не нужно это сейчас. Им нужно, чтобы Стив лежал смирно и слушал то, что так сильно хотел услышать. Ещё — им нужно, чтобы Стив задыхался так же, как задыхается сам Брок. Влажная от пота кожа Стива исходит мурашками и перекатывающимися под ней волнами мышц, пока его топит во всем смраде чужого удовольствия. Джеймс забывается слишком быстро собственным присутствием на крыше, но он точно ещё там, он точно ещё слушает их, и он будет слушать их, пока это шоу не закончится. — Я дал ему то, что он хотел, Стив. Слышишь? Я опустился перед ним на колени, расстегнул его брюки и взял у него в рот. У него чрезвычайно вкусный член, Стив. И тяжелые, полные спермы яйца, — у Стива хрипит в глотке и вновь и вновь приподнимается грудь в попытке надышаться. Голова мутнеет от недостатка этого столь важного кислорода, но выпустить его сейчас — Брок не настолько беден. Брок чрезвычайно богат, и он ослабляет давление собственных пальцев на его шею, но все равно продолжает двигать бедрами. Краткие, резкие толчки без необходимости выходить хотя бы на половину, а ещё сладкий зуд у самого основания. Ему нужно просто позволить себе, ему можно просто отдать Стиву узел вместо со всем остальным, а после пять минут наблюдать, как его кроет. От давления и безостановочной стимуляции, от мышц его собственной задницы, пытающейся сжать узел крепче. В этом больше всего вкуса — как и во всем остальном. Как и во всем, что есть. Как и во всем, что будет? Брок просто дышит им и втрахивает его в постель, чувствуя, как Стив пытается обнять его ногой за бок. У него не получается и это — лучшим оповещением о победе, которое с Броком когда-либо случалось, становится безвольное бедро гордости нации, что падает на постель. Ещё — дразнящие слух стоны и гулко бьющееся в чужой груди сердце. Впивающиеся в лопатку пальцы — они точно желают выдрать ее и забрать себе в качестве трофея. Брок говорить не станет: он весь уже трофей и так. Даже лучше тех, что обычно пустыми бошками висят на стенах. Но Брок же говорит: — Я не дал ему двигаться и чувствовал, как его кроет от этого. Вылизывал его дочиста, пока он сочился мне в глотку и обкусывал собственный кулак, чтобы не стонать. Он хотел, чтобы ты пришел. Он хотел…       Его шепот оседает у Стива в ухе и просачивается сквозь барабанную перепонку, обещая никогда не теряться без вести внутри его головы. Его шепот дразнит, но, впрочем, бьет. Снова, и снова, и снова, пока Стив не стонет и не пытается одернуть его:       — Подожди… Блять, подожди, — он не рычит. Он дерёт ногтями его спину без жалости, а ещё дрочит себе, не попадая нахуй в такт движений Брока. Потому что тот двигается и сглатывает снова, и снова, и снова. Запах Стива. Его горячая, влажная кожа. А ещё он весь — дрожит прямо под ним, дергается и даже пытается ударить его в живот, потому что чувствует слишком хорошо.       Брок вытрахает из него все его высочество и всю его гордость. Брок скажет ему:       — А потом ты поднялся на этаж. И он кончил мне в глотку, пока ты проходил мимо двери, за которой мы трахались, Стив, — ему хочется зажмурить глаза и оскалиться каждым зудящим клыком, что желает вылезти, показаться, а после впиться в чужую плоть. Испробовать ее соль, собрать всю ее кровь и смешать ту с привкусом крови Джеймса, что все ещё хранится где-то в сознании. Ему хочется, он нуждается, но вместо этого лишь поднимает голову, чтобы увидеть: Стив запрокидывает собственную, быстро и часто дыша приоткрытым ртом. Его виски влажные от пота, его ноздри раздуваются вновь и вновь. Он выдержит это и примет все, потому что ничего иного Брок ему не позволит. Он примет все в самое глубокое, самое справедливое свое нутро и принимает, когда Брок сжимает его горло вновь. Когда Брок говорит на новом движении собственных бедер: — И я кончил тоже. На коленях и с его членом во рту.       У Стива закатываются глаза и он стискивает в себе его член с такой силой, что выбора просто не остается. Брок вталкивается глубже, жмурится, низко-низко опуская голову. Мир просто меняется. И вопроса никому так и не задаёт, как много Брок готов заплатить за то, чтобы оставаться хорошим, живым волком у его высочества внутри.       Потому что ответ — является очевидным.       Ни единого цента.