Пей со мной, сукин сын

      — Роллинз, Мэй, северо-западный угол базы ваш. Таузиг и Родригес — вы идете в центр и осматриваете периметр у входа. Рамлоу, Бранс, вы со мной, в центр управления, — вот что Стив говорит им, растягивая поверх экрана телефона карту помещений подземной базы ещё полчаса назад, в джете. Их высылают на юг Торонто под самый конец очередной, бессмысленной смены в Трискелионе — в тренировочный зал просто, молча и почти бесшумно входит Наташа, а после зовёт Капитана Роджерса.       Она протягивает ему папку. Она говорит:       — Замечена активность в нейтральной зоне канадской резервации. Полчаса на сборы.       Баки слышит ее слова, но не вслушивается, вместо этого направляясь к скамье за бутылкой с водой, чтобы просто спрятать — как все его нутро подбирается и принюхивается. От Наташи пахнет утренней росой и неспешной поступью тихих, волчьих лап. От Наташи пахнет, и пахнет, и пахнет, и напоминает: о том, как почти неделю назад Брок выводит его в лес. Он не выдает вводных и это не миссия. Только если полоса препятствий? Баки вынюхивает тридцать шесть капканов, четырнадцать волчьих ям и девятнадцать растяжек. Баки слышит и вслушивается.       Бегущие из-под лап полевки. Крутящие головами совы. Шелест травы под подушечками и когтями. Дыхание Брока, несущегося рядом.       Свобода, свобода, свобода.       От Наташи пахнет этим же, но тот запах является лишь застарелым эхом то ли ночной, то ли утренней прогулки под восходящим солнцем. Она находит для себя место, она раздевается, она обращается… Она умеет делать это без боли? У Баки не получается. Ни раньше, ни все ещё, пускай ничего разительно не меняется. На нижней ступени заднего крыльца Брока он оставляет следы когтей, а ещё взбивает задними лапами газон, еле не срываясь на настоящий, разъярённый вой. Боль придушивает у кадыка, давлением пытается взорвать ему голову, а ещё выламывает все кости к чертям и против нее Брок выглядит крайним ублюдком.       Когда выходит к нему, уже голым и ни в чем вовсе не сомневающимся. Когда обращается в кратком прыжке.       Собственной волчьей формой он забирает с десяток вопросов Баки, но вместо них отдает добрую сотню новых. Паленый окрас коричнево-серой шерсти, мощные передние лапы и громадные клыки. Явно из смешенного помета. Вероятно — где-то в роду теряется пара койотов. Когда он обращается, Баки впервые видит его алый, горящий глаз, но отнюдь не он подтверждает и так очевидное — Брок является альфой. Брок является им, потому что он на дюймы выше самого Баки в холке, а ещё потому что, когда он начинает идти в сторону леса, Баки идет следом.       Он не думает. Он не размышляет. Он не медлит.       Он просто идет — без вводных, без задачи, без миссии.       Вот что приносит ему собственным приходом Наташа. Флешбек. Оставленное в прошлом, упоительное удовольствие. А ещё ту самую драку, в которой Баки участвует и в которой никто не умирает. Эта обратная сторона всего волчьего оказывается поистине сумасшедшей, и Баки не подозревает вовсе о том, как скучает по ней, до момента, пока не сталкивается впервые и напрямую — бесцельная беготня по лесу, сотни запахов без нужды выискать тот, что принадлежит жертве, а ещё десятки звуков без необходимости разыскать принадлежащий несущимся прочь шагам или лапам. Когда он обращается назад ранним утром, не заметить разницы не получается: вся боль урезается вдвое без объяснений.       Дело в альфе?       Дело в полнолунии?       Дело в лесе?       Его волчья суть усмиряется и вместе с этим вылизывает собственный разъярённый рык. Тот становится громче внутри, Наташа же просто приносит вводные. И говорит — полчаса на сборы. Они укладываются в двадцать четыре минуты и забирают джет из ангара Трискелиона на закатном солнце, не заботясь об объяснениях. Их ведет сам Капитан Америка и каждая дверь раскрывается пред ним в благоговении.       Совсем как сейчас. Они садятся через час после заката у окраины леса где-то неподалеку от Чепстоу. Мэй заботится о том, чтобы сменить черный окрас джета на прозрачную маскировку, Родригес обеспечивает каждому автомату дополнительные магазины. У Стива на бедре мерно покачивает гаррота, и это не является уже с неделю как чем-то удивительным, но у Брока — в набедренных креплениях две палки-электрошокера. Он прячется настолько на виду, что Баки хочется злобно расхохотаться. Вместо любого смеха он лишь пихает глубже в карман блистеры с вересковой жвачкой.       Он так ее и не выбрасывает, пускай не сильно-то собирается. Он ее хранит и держит где-то около селезенки. Только насколько рассчитывает, что она пригодится?       Что-то точно происходит и не заподозрить этого не получается. Резкий вызов, странные вводные и вылет на нейтральную территорию между границами канадской резервации и Америки — Баки не глупит и старается не мыслить вслух об очевидном. Баки не медлит. Баки не теряет бдительности. Они высаживаются на окраине леса неподалеку у давным-давно заброшенного Чепстоу. Ни в нем, ни в других городах, что находятся в штате Онтарио ниже Кингстона, никто не живет с момента, как стена канадской резервации достраивается до середины. Кого-то выселяют насильно, кто-то просто не желает жить слишком близко к волчьей жестокости, а кого-то в нее поселяют. Каждого, кто отказывается прятаться на виду. Каждого, кто прячется слишком хуево.       Их миссия предполагает — рассредоточиться, прочесать равнинную территорию гребнем, поймать сбежавшего из резервации ублюдка, а после допросить. Ещё после — либо убить, либо отвезти назад, но вводные не настаивают. Его можно хоть сжечь под конец, засыпав нейтральную территорию пеплом костей. Все на усмотрение Стива. Все ради его удовольствия. Вот что их миссия предполагает, но в ее предположения никто не вслушивается. Пока летят до Кингстона, Мэй отключает систему слежения, потому что Стив приказывает: сделать это, сесть неподалеку от Чепстоу, а после включить прозрачную маскировку. Не рассредотачиваться. Никого не причесывать. Никого не ловить.       Выдвигаться к подземной базе, чья карта была показана с полчаса назад.       — Если он дойдёт до границы с Америкой, отбрехаться не получится, ваше высочество, — вот что Брок говорит, стоит им дойти до заброшенной базы, принадлежащей черт знает кому, а ещё стоит им троим оставить почти весь СТРАЙК позади. Пока Баки с автоматом наперевес крадётся вперёд и вглядывается в горящие алым светом включенного запасного генератора стены. Пока Стив ничуть не менее жестко и напряженно идет подле его плеча и берет на прицел пистолета каждый отсвет на полу, а ещё держит щит под рукой.       Брок просто говорит и просто тащится за ними чуть ли не прогулочным шагом. Для полного комплекта ублюдка, который прячется на виду лишь веселья ради, ему не хватает только закурить. Или разложить шезлонг посреди коридора? Загореть под этим светом у него все равно не получится и отчасти Баки его даже понимает: эта база пуста. Где-то в пыли северо-запада копошатся три крысы, на юге под потолком разных помещений засели пять пауков. У входа Родригес уже в седьмой раз чихает от пыли, а ещё матерится. Похоже, у него аллергия.       Почти как у Стива, просто не на подонков и не на кретинов.       — Его там отловят, конечно, но с нас спросят, где мы жопы морозили, — Брок подает голос вновь, мешая подошвами берц пыльную взвесь у бетонного пола. Он звучит насмешливо. Теперь он, кажется, постоянно звучит насмешливо, а ещё смотрит — его взгляд Баки чувствует у себя между лопаток каждые тридцать секунд, если не чувствует его на бедрах или шее. Или не чувствует, что Брок смотрит на Стива? Что-то происходит. Сомнительные вводные. Сомнительная миссия. Сомнительно молчащий Стив. Баки чувствует, как подбирается его волчье нутро, когда за ними приходит Наташа, и в первые пять минут мыслит: лес, совы, полевки, Брок, пахнущий альфой и отказом его убивать, а ещё металлический смрад капканов и лесок растяжек. Но первые пять минут проходят, и реальность возвращает его назад.       Побег из канадской резервации невозможен. От всего остального мира она отделена высоченной, толстой стеной с тремя уровнями охраны, а ещё громогласной системой оповещения. В прошлый раз, когда она звучала во время бодрствования Баки, он был на миссии на границе Вайоминга и Монтаны. И он услышал. И он почувствовал, как дрожит земля.       От гудящего ора сирен, прокатывающегося вдоль всех восьми тысяч километров стены канадской резервации.       Именно поэтому побег из нее был невозможен и именно поэтому что-то точно происходило. Ублюдок сбежал, но никто не включил сирену. Их выслали, выдав полчаса на сборы. А ещё дали настолько подробные вводные, что в какой-то момент Родригеса затошнило прямо в полете. Он так и не сблевал. Стив так и не стал объясняться, что происходит и почему они не летят к Кингстону. Но Брок — продолжал отыгрывать ублюдка, будто не просто считал себя, но именно что был.       Бессмертным и неубиваемым.       — А моя жопа мне дорога, слышите, ваше высочество? Вы, конечно, классный и все такой, но я за вашу шкуру ее продавать не стану, — грубая, насмешливая интонация вызывает Стива на бой, но, впрочем, вызывает их обоих. Брок издевается. Брок провоцирует. Брок легким, ленивым движением отпинывает прочь со своего пути какой-то валяющийся на полу мусор и тот скачет небольшим камнем по бетонному полу в самый гонец коридора. Пространство исходит дрожью эха, вздрагивает алый свет поверх стен, но это ничего, это ещё хорошо, это ещё не так плохо. Стив держится отлично, пускай уже и пахнет раздражением.       Пахнет им с момента, как Наташа заходит с тренировочный зал с папкой в руках. Пахнет им с момента, как она выходит и Брок театрально разочарованно бросает:       — Вот черт, походу, надо отменять свое сегодняшнее свидание. Или может успеем за пару часов смотаться, а, ваше высочество? Вы как думаете? — Стив не думает, не отвечает ему и просто отдает распоряжение тогда. Стив не останавливается, не оборачивается и даже не морщится — прямо сейчас. Он просто игнорирует и медленно, спокойно дышит. Впереди коридор разветвляется, но уже ждёт их дверью на противоположной стене. Это центр управления. На той схеме, что Стив не открывает поверх экрана в джете, он указан именно в этом месте. На той схеме, которую Стив открывает на собственном телефоне и дает им всем на пятиминутное запоминание.       Они так и не долетают до Кингстона, но причины не существует, как не существует и следствия. Что-то происходит. Что-то случится. Центр управления? Там всегда хранится информация, только в вводных не значится: проверка базы или исследование территорий на предмет улик. Их высылают на нейтральную территорию ради поимки ублюдка-беглеца и они прилетают. Их высылают за дополнительную плату вне границ рабочей смены. Их высылают и им приказывают.       Но Стив приказывает другое.       Сейчас говорит:       — Согласно выданным данным заключенный был замечен с внешних камер, установленных по периметру. Он мог спрятаться здесь, — и это почти даже не ложь. Это вовсе не она, потому что у Стива не вздрагивает сердце, потому что Стив не оборачивается и не прогибается вовсе под всем насмешливым, грубым давлением Брока. Он говорит правду среди всего алого света запасного генератора, что заливает его черный костюм почти настоящей кровью. И окропляет лицо. И трогает пальцы рук, что не скрыты кожей перчаток. Этот свет трогает его шею и… Баки не смотрит, не смотрит, не смотрит, а ещё не думает.       Потому что от Стива пахнет Броком. Потому что Брок почти передает его тремя днями ранее и точно берет на слабо, прямо Стиву в лицо сравнивая его с волком. Потому что что-то происходит и что-то точно вот-вот случится. И потому что Брок уже говорит:       — Джеймс, — он огревает пространство меж стен коридора сталью собственного голоса, забывая вовсе — Баки ему не подчиняется. Баки ему не принадлежит. Баки к нему вообще никак не относится, но кончает ему в глотку с неделю назад, а ещё дерётся с ним в лесу прямо под лунным светом. И по утру, перед тем, как сваливает из его дома к чертям, стоит подле дивана три минуты, ожидая: Брок проснется, Брок увидит его, Брок даст ему ещё больше поводов для срыва и после Брока можно будет обвинить.       Когда Баки перегрызет ему глотку собственной человеческой пастью.       Или когда повяжет его прямо на ковре, между диваном и журнальным столиком?       Тогда Баки просто уходит и сейчас собирается уйти тоже, но Брок приказывает, Брок требует с него отчета, Брок требует с него пересказа той информации, которую им никто не выдавал. Потому что база была заброшена. Потому что на входе, с внутренней стороны, не столь древней краской был закрашен кусок стены — и он был подобран цвет в цвет, но отличался слишком заметным волчьему глазу тоном. Тёмно-серый против того, что светлее. Попытка спрятать реальность против всей не тронутой никем пыли. А ещё Стив. Он знал об этом месте? Здесь пахло ГИДРой и Баки не собирался ошибаться, потому что знал этот смрад слишком хорошо. Много лучше любого волчьего запаха, много лучше медвежьего или человеческого.       Стив отдает приказ не лететь до Кингстона и они садятся неподалеку от Чепстоу. Стив отдает приказ спрятать джет, а ещё взять дополнительные магазины для автоматов, но сам остается довольствоваться пистолетом, щитом да гарротой. И Родригес очень пытается выдать автомат Броку, но Брок только машет в его сторону рукой и закуривает. Среди сумрака ночного леса горящий кончик его сигареты сопровождает их светом до самой базы — вот что Брок делает, пока Баки все продолжает, и продолжает, и продолжает притворяться, что не слышит.       Округа пуста. Здесь никого нет. Где-то вдалеке, на юг от них, быстро-быстро бегут человеческие ноги. За ними тянется смрад крови и невозможности обратиться в волка. Из-за побоев или сломанных ребер? Из-за интоксикации аконитом? Брок не заморачивается и не пытается выдать ложь за правду, неспешным шагом следуя за ними до базы. Неспешным шагом следуя за ними у базы в кишках. Их здесь никто не поджидает, кроме крыс, пауков и чихов Родригеса. Очередной раздается вновь из наушника и из центрального помещения, но в ответ никто не желает ему здоровья. Даже если пожелают, Родригес вряд ли услышит — у них троих наушники выключаются почти друг за другом, стоит им отделиться от остального СТРАЙКа.       Что-то произойдет. Что-то случится. Что-то уже грозит…       Через миг после приказа Брока Стив останавливается так резко, что у Баки дергается плечо. Он отвлекается от всей собственной выдержки, он отвлекается на долю секунды и все же не удерживает — все собственное нутро, желающее побыть хорошим для старшего волка и повилять хвостом. Отдать ему информацию. Опустится перед ним на колени. Стив останавливается, оборачивается к Броку в два крепких шага. И прямо под звук голоса Баки, когда тот говорит:       — Если база заброшенная, внешние камеры должны быть отключены от питания, — он не добавляет «ГИДРА», а ещё не произносит «но они включены». Только морщится, раздраженно скрипит зубами. Брок добивается своего, потому что он обмудок, каких ещё поискать. Потому что он повышает ставки. Потому что он выигрывает. Как долго это продлится? Что-то случится и что-то точно произойдет. Это будет сделано рукой Стива в любом случае, даже если их приход сюда является банальной случайностью. Это будет выстрелом именно из его, гордого и справедливого, пистолета.       Брок позволяет себе ядовитый и достаточно громкий смешок, и Баки с медленным вдохом оборачивается к нему тоже. Рослый, крепкий, пахнущий альфой. Пахнущий Стивом. Пахнущий, пахнущий, пахнущий — Баки смотрит ему в лицо, не желая смотреть в глаза, и чувствует, как изнутри скребется воспоминание. Брок на коленях, и он отсасывает ему, жмуря глаза. Брок пахнет удовольствием, возбуждением, а ещё дрочкой. Насмешкой. Угрозой. Волчьим зубом и волчьим родом. И после его рот пахнет спермой Баки. Кровью. Слюной. Следы от его когтей на бедре заживают ещё даже до конца той их смены, но следы от когтей альфы никогда не заживают на волке-одиночке так быстро. Что-то происходит. Что-то случается. Брок не альфа или Баки кретин и постепенно начинает забывать все то, чему его учили последние десятилетия. Брок не альфа, но ведет себя именно так, пахнет именно так, а ещё в начале недели припирается к Стиву — уже не на ковер. Он приходит к нему в квартиру, и они трахаются, и Баки не собирается участвовать, но становится наблюдателем звуков. Стонов, влажных шлепков кожи и шуршащего голоса Брока, который почти надиктовывает Стиву весь их секс в кладовой.       Стиву нравится это так сильно, что после квартира пахнет им ещё сутки.       Стиву не нравится ничего вовсе прямо сейчас, но Брок говорит все равно:       — Его здесь нет. Если бы он был здесь, вы двое уже услышали бы его, но вы крадетесь, вы не слышите и значит его здесь нет, — он пожимает плечами, обличая всю ложь и заявляя самое громкое и обличающее: не верю. Брехня. Ложь. Фикция. Брок стоит в пяти шагах от них и останавливается явно ещё до того, как призывает Баки к ответу, командуя им, будто он вправе или имеет необходимую власть. Всю ту, которую при себе хранит лишь Стив? Баки слышит, как мерно и внимательно у него на поясе покачивается гаррота, а ещё слышит, как бьется его сердце. Каждый новым ударом оно норовит сорваться вперёд и ударить Брока в грудь, а после повалить на бетонный пол. Убить. Победить. Оседлать и месить до кровавых соплей. Брок не сдвигается с места. Он осматривает их, он вынуждает Баки заглянуть ему в глаза. И точно чувствует это собственным нутром: что-то случится. Что-то вот-вот произойдет. Ловушка уже захлопнулась, и их в нее привёл Стив. Ни единый вопрос о том, для чего и зачем, не котируется. У них есть работа и они прячутся на виду, но волчий закон гласит — не дразнить, не дразнить, не дразнить. Брок же кичится бессмертием, а ещё пахнет возбуждением и флиртом. Когда прибивает их обоих к полу собственным словом: — Он побежал дальше. И мы его упустили. Что скажут на это ваши хозяева, а, ваше высочество?       «Ваши хозяева разве позволяли вам гулять допоздна, ваше высочество?»       «Ваши хозяева ведь не спускали вас с поводка, ваше высочество.»       «Я хочу посмотреть, хватит ли вам наглости отгрызть себе лапу, чтобы выбраться из этого капкана, ваше высочество.»       Стив дергается и крепче сжимает в ладони снятый с предохранителя пистолет. Пули там обычные. Даже без аконитовой пропитки. Но у него на поясе висит гаррота, а за спиной щит? Брок растягивает губы в широкой, почти обворожительной среди собственного вызова ухмылке, а ещё не двигается. Но Баки все равно чувствует: как смрад его ярости сталкивается с тем бешенством, которым Стив взрывает весь кислород в этом коридоре нахуй. Он желает напасть. Он вот-вот кинется. И Брок не посмеет, не посмеет, не посмеет сдернуть его, потому что Баки откажется — разнимать их или участвовать. Подставляться. Выбирать сторону. У него есть миссия и есть вводные. Ему нужно дойти до центра управления.       Зачем?       Стив отказывается преследовать жертву, вместо этого показывая им план базы и отдавая пять минут на запоминание. Помещения. Коридоры. Один вход, являющийся выходом. Слушаться его не является привилегией и вряд ли является выбором. Это выученная, почти эволюционная реакция на обстоятельства. Баки идет за ним в прошлом веке, когда Стив оказывается частью очередной драки среди подворотни — Баки просто спасает людей. От его мелких, но острых на удары кулаков. От его скалящегося рта. И от каждого нового:       — Я могу заниматься этим целый день, — которое встает в стойку и вскидывает голову гордым движением. Стив не станет сдаваться. Стив не станет пасовать. И поражения для него не существует — либо он победил, либо он мертв. Баки же идет за ним в прошлом веке. Идет в подворотни, идет на войну, не удивляясь вовсе, когда ширина чужих плеч становится больше, а окружность бицепса разрастается. Стив добивается своего, потому что иначе в его мире быть не может. И он прокатывается по асфальту лицом вновь и вновь, но всегда прокатывает других вместе с собой.       Другие проигрывают — не потому что Баки приходит.       Другие проигрывают — потому что с асфальта Стив подрывается резче и нападает вновь сразу же.       Кровожадно. Жестко. Бескомпромиссно. Прошлый век отдает ему мелкую, тощую кость в теле, а ещё сомнительное для выживания здоровье, этот же отдает ему все, но ничего не меняется. Это все ещё Стив. И он кинется. Если Брок посмеет сдернуть его, если Брок только решится — в это раз Баки не станет разнимать обоих и спасать идиота, решившего поцапаться со Стивом, вот что меняется на самом деле. В этот раз он не сделает ни единого движения. Брок хочет повысить ставки? Пусть крепче держит брюки. И пусть наблюдает в одиночку, куда его приводит вся его непомерная наглость.       Баки не станет разбираться с этим. Да к тому же не сильно-то верит. Брок ведь не идиот?       Брок именно что он. Потому что он скалится собственной ухмылке, потому что он выжидает, точно чувствуя, как смрадом бешенства Стива заполняется пространство коридора. От стены к стене четыре шага, но к Броку меньше — у Стива в руке пистолет, и он снят с предохранителя. Стив выстрелит точно. Стив даже не станет ставить его спиной к стене или прицеливаться. Брок знает, Брок знает, Брок знает — вот что говорят его глаза цвета охры, что прячутся на виду. Брок знает.       И Броку чрезвычайно похуй.       Он дергает подбородком вперёд, без слов говоря слишком громко, почти оглушительно.       «Давай, Стив.»       «Ответь мне, Стив.»       «Ты же уже закончил вылизывать до чиста обувь своих хозяев, Стив?»       «Но ты пропустил пятнышко, Стив.»       Стив дергается вперёд вначале туловищем, а после делает шаг. Тот грохочет по полу, поднимая алую-алую пыль. Тот предвещает — здесь нет завтра. Здесь завтра просто не существует. Как концепции. Как промежутка времени. Как спасения? Баки не нуждается. Баки остается на месте и видит, как Стив настигает Брока, замирая к нему лицом к лицу. Он делает шумный, разъярённый вдох за всю провокацию и всю чужую непомерную наглость. Жалко, конечно, получится. У Брока красивый окрас шерсти, а у Стива сильная шея. Баки не задается вопросом, кто прольет кровь первым и просто накидывает ремень автомата на металлическое плечо, когда звучит:       — Повтори это ещё раз. Давай. Повтори это ещё раз, Брок, — Стив ставит пистолет на предохранитель и с щелчком возвращается его в кобуру на бедре. Черное к черному, волчье к человеческому — они замирают друг напротив друга, и Баки просто вдыхает. Всю пыль. Весь смрад злобы и жестокости. А ещё возбуждения. Им пахнет от Брока. Им пасет так, что у Баки сладко поджимаются яйца. Вот уж кто точно с легкостью продает и шкуру, и весь окружающий мир за хороший секс. Продает, повышает ставки, играется, а ещё кусаче, злобливо смеется снова, и снова, и снова.       Стив отщёлкивает кнопку на поясе и снимает гарроту с крепления.       Брок говорит:       — Не помню, чтобы в моем контракте была строчка с доплатой за подготовку революции. Ваше высочество, — и это плохо, это слишком-слишком плохо, чтобы оставаться в радиусе поражения, но Баки не может двинуться. Его ладонь сжимает приклад автомата, зубы сжимаются сами, не позволяя произнести ни единого слова. Брок пересекает черту и выстреливает Стиву меж глаз — он знает, что что-то происходит.       Но знает ли, что что-то вот-вот случится? Он предчувствует? Он злится. Он бесится напротив Стива и медленно опускает ладонь на рукоять шокера. Драться ему здесь не за что, потому что ничто из этого ему не принадлежит. Он просто прячется на виду. Он просто скрывается и он ждёт. Слишком долго, чтобы столько можно было жить. Слишком долго, чтобы было невозможно не найти союзников. Либо Брок не находит, либо находить отказывается. Что-то ведет его, и Баки смотрит на него, не собираясь смотреть Стиву в спину.       К ней хочется подкрасться, а после прижаться. Вывернуть обе руки к лопаткам. Толкнуть к стене. И зарычать, попутно виляя хвостом.       Стив оценит? Стив отстрелит его нахуй, как только закончит с Броком. Но Брок уже провоцирует, а ещё требует — ответить. Сорваться. Произнести или ударить. Ему подойдет все, и ему подойдет что угодно, потому что Стив нарушает правила, потому что они не высаживаются в Кингстоне, а ещё потому что они упускают ублюдка-беглеца. Быть может, это девчонка. Или взрослый мужчина. Бета, омега, альфа или просто человек, которого делают мишенью для всей гордости и всей власти Стива. Тот не может не продумать этого, но они все равно не высаживаются в Кингстоне.       Баки просто смотрит и почти не дышит. Секунда. Две. Под капитанским костюмом у Стива от напряжения подрагивают бедра и плечи. Он держится так, как никогда не держался в прошлом веке или на всех миссиях этого. На публичной казни? Все дело в том, что Брок не угрожает ему, угрожая напрямую. И Стив выдерживает достаточно, но ни его выдержка, ни что-либо другое не помогает — убрать этот блядский оскал у Брока с лица.       Когда Стив вскидывает ладонь, Баки вздрагивает. От неожиданности. От собственного напряжения, пузырящегося похотью. Ему не хочется разнимать, но ему хочется подойти. Стать частью этого. Видеть вблизи. Как они целуются? Как Стив хватает Брока за глотку прямо под подбородком и сжимает пальцы с такой силой, что белеют костяшки. Брок хрипит собственным смешком, но не пытается отступить. Броку плевать. Брок просто наслаждается. И Баки чувствует, как от этого у него поджимаются мышцы живота. Мурашки. Дрожь возбуждения. И зуд у загривка.       Стив рычит:       — Не помню, чтобы в твоем контракте была строчка с помилованием в случае открытого нападения на Капитана Америка, — и его пальцы сжимаются крепче, будто собираясь выдрать Броку кадык, пока в другом кулаке он сжимает металлическую ленту гарроты. Баки почти чувствует где-то между лопаток обжигающий холод его взгляда, а ещё чувствует — голос. Интонация. Сталь и удар. Стив предупреждает Брока так, будто сможет когда-нибудь начать его контролировать. Стив предупреждает уже точно не в первый раз, и Брок не слушает, и Брока точно стоит отстрелить. Стив не стреляет. Стив дергает его за глотку, добивая словами: — Поэтому завали свой поганый рот. И возьми в руки автомат. Гребанный ты кусок дерьма.       Отшатнувшись резко, Стив разворачивается и возвращается назад к Баки. От того прямого взгляда глаза в глаза, которым он смотрит, Баки покрывается мурашками и стискивает приклад крепче, чтобы просто не среагировать. Не сорваться. Не сделать частью реальности все то, с чем Брок смотрит прямо на него и о чем думает. Не сделать ее частью каждый собственный рвущийся наружу рык.       «Хочешь ещё одного волка на свою новую казнь, Стив?»       «Давай для начала посмотрим, как хорошо ты умеешь просить, Стив.»       «И как быстро откажешься отбиваться.»