Пей со мной, сукин сын

      — Капитан Роджерс, что происходит? — голос Роллинза раздается в выключенном со стороны Стива коммуникаторе секунда в секунду, как присевшего на корточки Брока затягивает плотной пеленой белого дыма. Он поглощает его, будто проглатывая, и догадаться не сложно, но — непозволительно. Потому что Брок стряхивает все свое оружие. Потому что Брок начинает раздеваться.       От дыма смердит аконитом, Роллинз же задаёт вопрос, на который Стив впервые, быть может, совершенно не знает, что отвечать. Происходит диверсия. Происходит предательство. Происходит — настоящее? Он опускает прицел ниже, в самую суть переливающегося сиреневым цветом дыма, а после быстро бросает взгляд в сторону Баки. Тот уже обернулся и медленно подходит к нему. Шаг. Второй. Он разворачивается к Броку спиной, но Стиву смотрит только в глаза. Внимательно. Твердо.       И много дольше двух секунд — когда откуда-то со стороны Брока звучит глубокое, горловое рычание. Точно волчье. Точно альфье? Стив не даст ему поблажки и не выдаст никаких привилегий, а ещё не станет вестись на этот фарс. Брок шутит. Брок желает его спровоцировать и напугать. В этом точно не нет никакого смысла, но весь он есть в их новой миссии. В Наташе, что приносит им неожиданные вводные. В той папке цвета охры, что она ему отдает. Кто-то сбегает из канадской резервации и направляется в сторону границы. Кто-то пересекает собственными следами всю нейтральную территорию. Вопроса о том, как ему позволяют это, не звучит, потому что Фьюри ещё месяцы назад говорит: в этом веке и при этом курсе вопросы не задают. Здесь реагируют. Здесь слушаются приказов. А ещё принимают очередные вводные покладистой, послушной рукой.       Ровно той же, которой затягивают металлическую леску гарроты туже.       Ту гарроту ему выдает Пирс, вводные — отдает Наташа. Долго смотрит ему в глаза, будто желая что-то добавить словами и, впрочем, добавляя — Стив не считывает. Отдает согласие в ответ. Отдает всему СТРАЙКу и Баки приказ о сборах. Они вылетают на закате в сторону Кингстона, Брок же пятью минутами ранее настоящего момента говорит правду. Вся территория нейтральной зоны, что находится ниже Стратроя и Сейнт Томаса заминирована. И делать им здесь совершено нечего. Ни на этом вылете, ни тем более на этой заброшенной базе.       Стив находит ее ещё несколько месяцев назад, прекрасно зная, что добраться до нее ему точно не удастся. Она тоже принадлежит ГИДРе. Она заброшена, как и все остальные, но, впрочем, много меньше. Несколько десятков лет вместо полувека. Несколько сотен полных лун вместо тысяч. Удобно складывающимся обстоятельствам доверия нет и никогда не будет, потому что те, что являются честными, завершаются где-то после укола и введенной в его кровь сыворотки. Больше ничего честного не остается.       Как, впрочем, и ничего настоящего.       Вся та проверка, вся та слежка, что ведется за ним, продолжается и не собирается вымирать. От него ждут, ждут, ждут — послушания и справедливости. И он отдает. Он наполняет канадскую резервацию, притворяясь, что правда верит — она наполняется до отказа. Он проводит чистки и выезжает на патрули. Он участвует в показательной казни. Правила этой игры узнавать не приходится, потому что они достаточно просты, и Стив блюдет их также внимательно, как местоположение Баки. Прямо сейчас тот рядом с левым углом помещения и уже затянут аконитовым дымом по грудь. Он отступает вновь, тянется глубже в угол. Из коммуникатора звучит вновь:       — Капитан Роджерс! — голос Роллинза набирает обороты, но выжидает все ещё. Действовать. Реагировать. Идти за ними, только спасать ли их? Стив отступает в сторону, делая два шага, а после медленно опускаясь на пол. Обстановка всего погрязшего в плотном дыму помещения не теряется среди памяти, говоря без прелюдии — у него за спиной есть пространство между двумя стоящими рядом компьютерными столами. Если все это реальность, если все это правда и по-настоящему, ему стоит озаботится, но отнюдь не побегом. Ему стоит отступить, ему стоит засесть между ними и позволить себе оказаться в ловушке. В коммуникаторе звучит: — Таузиг, Родригес, смена планов. Мы с Мэй будет ждать вас у центра управления.       СТРАЙК приходит в движение и направляется к ним, Джек же звучит взволнованно, но отлично выполняет роль лидера, сменяя того, кто совершенно точно забывает собственное место. Опускается в аконитовый смрад? Стив не поверит ему, пока не увидит это дерьмо собственными глазами, только вера вряд ли является самым важным.       Много важнее сейчас — последствия.       — Принято. Выдвигаемся, — гудящий, глубокий голос Таузига звучит заместителю командира в ответ и где-то на фоне вновь чихает Родригес. Они знают? Они знали все это время? ЩИТ был бастионом безопасности против любых ублюдков волчьего рода. Они проводили генетические тесты каждые полгода, они проверяли всех новичков, а ещё каждый месяц устраивали аконитовые пиршества в столовой. Иногда — чаще. Но отнюдь не реже и выжить там, в ЩИТе, не было точно никакой возможности. Волк или волчица. Оборотень. Бета, альфа, омега. Их не было там. Они никогда не согласились бы там находится.       И значит Брок лгал.       Издевался? Стив точно не был напуган, но был охренительно зол. Снова. Опять. Это подстегивало и помогало двигаться, это катализировало все внутренние ресурсы, напоминая вновь и вновь — ничего настоящего здесь не существовало. Ни в ЩИТе, ни в мире.       Ни в нем самом.       Впереди слышится скрежет когтистой лапы о бетон пола, а после помещение вздрагивает под натиском грохота. Ублюдок, который забывает собственное место, переворачивает стол, взбивая все белесое облако дыма, но не находя для себя ни единой возможности развести его. Руками или лапами? Стив просто опускается на корточки, садится на задницу и медленно, почти без лишних звуков отползает вглубь прохода между двумя столами. Если Брок не лжет, он найдет его по запаху меньше чем за десяток секунд. Он придет за ним. Он порадуется той ловушке, в которую Стив усаживает себя добровольно.       А после он заскулит — когда Стив прострелит ему его волчью голову за миг до нападения.       Но — Баки. Он сможет о себе позаботиться? Стоит только Стиву подумать об этом, уперевшись висящим за спиной щитом в стену, как с той стороны, где Баки стоял только что-то, слышится удар, а после грохот и шипение. Брок сбивает его с ног, используя дым и эффект неожиданности. Брок переворачивает новый стол. Стив просто не верит, не верит, не верит и с жестким прищуром всматривается в дым, продолжая держать его на прицеле согнутой руки. Дым поднимается так высоко, что, вероятно, уже добирается до потолка, зверюга же мечется и беснуется.       Аконит травит его, если он не человек.       Но Стив вытравит из него жизнь — если это все окажется фарсом и очередным издевательством.       Новый стол переворачивается где-то прямо перед ним, а после скрежещет по полу собственной столешницей. Брок зачищает центр помещения и это имеет точно какой-то смысл, но не имеет его вовсе — если он волк, он больше не является тем, кто себя контролирует. Аконит забирает у него любые права на все человеческое. Аконит грозит ему отсроченной в ближайшее будущее смертью.       Чем грозит Стиву? Тот не собирается верить на слово, пока не убедится, а ещё чувствует — если это окажется правдой, у него будет сомнительный актив. У него будет оружие. У него будет… Альфа? Или узел? Стив отказывается размышлять об этом сейчас, морща губы в презрении. Выжить здесь, как минимум, у одного из них не получится. Аконит стоит плотной, белой стеной непроницаемого дыма. Грохочет новый перевернутый стол. Стоило бы рассчитывать, что Брок пытается закрыть ими решетки в полу, но это подобно идиотизму или самоубийству — таких оборотней не существует, потому что все они одинаковые. Боятся электричества, мрут от аконита, а ещё воют на луну и светят глазами, если эмоции начинают преобладать.       Брок не отличается, а ещё Брок пиздит. Они трахаются слишком долго и слишком хорошо, лучше, чем было у Стива со всеми остальными в прошлом веке, лучше, чем было даже с ублюдком-Лиамом — это просто невозможно. Если Брок волк, если он не лжет и не издевается прямо сейчас, пытаясь вновь натравить его на себя, для него нет ни единого шанса удержать узел или не показать цвета глаз во время секса.       Даже если удерживает узел — глаза не могут врать.       Не могут, не могут, не могут не гореть волчьим цветом каждый раз, когда Стив втрахивает его в кровать, выжирая каждый стон и каждый хрип из его рта. Стискивая его бока до точек фиолетовых синяков. Оттягивая его яйца и оттаскивая его самого чуть ли не за загривок от оргазма. Броку нравится это и нравится слишком сильно, чтобы не показаться ему на глаза, но, впрочем.       Ничего настоящего не существует.       И Стив не верит.       До момента, пока не грохочет последний переворачивающийся центральный стол. Монитор падает и с него тоже, разбиваясь об пол так, что даже Тони не сможет починить его вновь. Не после удара, не после скрипа и скрежета — Брок наступает на него собственной ногой или собственной лапой. А после все затихает. Им остается только с тихим шумом клубящийся в воздухе дым, медленное, еле слышное дыхание Баки, а ещё топот СТРАЙКа. Они слишком далеко и они не успеют. Но знают ли?       Стив сглатывает, чувствуя, как у затылка волосы встают дыбом, а плечи покрываются мурашками. Он не поверит, не поверит, не поверит — он всматривается в белесую пелену дыма и крепче сжимает пальцы на рукояти пистолета. Брок отлично трахается и вкусно готовит, но если он кинется, Стив не станет сомневаться или медлить. Стив знает правила. И правила гласят: никому не нужен бешенный пес в подчинении, потому что он с легкостью откусит руку по локоть и не поморщится.       А ещё перепачкает одежду белой пеной собственной пасти.       У Стива, конечно, есть стиральная машина, но разбираться с этим постфактум он не станет. Он предупредит угрозу. Он ее отстрелит и не усомнится.       Насколько Баки будет в ярости?       Все затихает и смолкает почти до идеальной гробовой тишины, но половину минуты спустя до его обоняния доносится запах волчьей шерсти. Это уже не провокация, пускай и именно она — Брок окружает и желает его напугать. Брок желает увидеть, как он дрожит от ужаса, а ещё умоляет. Ничего подобного не случится. Стив не отдаст ему этого, потому что этого в нем нет, но точно знает — не отдал бы, даже если бы было. Брок же был ублюдком, а ещё слишком хорошо знал свое место и не собирался его блюсти. В этом был вкус. В этом было горячное, возбуждающее томление где-то в паху. Навалиться на него сверху или лечь под него? Если все происходящее окажется правдой, Стив вздернет его, как минимум, за ложь.       Стив вздернет и ему точно будет насрать — что у Брока не было ни единой возможности о чем-то подобном ему рассказать.       Белый, плотный дым начинает рассеиваться не сразу. Брок все же закрывает решетки в полу столешницами перевернутых столов и это умно, но не имеет смысла. Как только аконитовая взвесь будет утянута потолочной вентиляцией, Стив увидит его — унизительно-голого и без шерсти. Брок, конечно, все ещё будет насмешлив, но произошедшего это не отменит и не перечеркнёт. Он просто человек. Он ничем от других… Две алые, горящие точки меньше чем в метре от него, вот что Стив замечает первым и вот почему понимает, что дым начинает рассеиваться. Яркий, горячий цвет альфьего глаза прибивает его к полу всем собственным существованием, но смотрит только в глаза. Внимательно. Без страха. И даже без рычания. Стив чувствует, как у него замирает сердце, а после внутренности сворачиваются в тугой ком удовольствия. Во рту собирается слюна, которую он сглатывает, уже медленно приподнимая дуло пистолета чуть выше. Если бы у него был лазерный прицел, он оставил бы Броку третью алую точку прямо над глазами, но прицела нет.       И выхода нет.       И все это — отнюдь не шутка и не издевательство.       Он загоняет себя в ловушку, потому что бежать от волка бессмысленно, а ещё вовсе не забывает, как сложно бывает с альфами. Зачищать их. Отстреливать их. Выманивать их. Брок явно никуда не торопится и прятаться не желает. Чем дальше становится обзор, тем лучше Стив видит. Мощная, меховая морда, закрытая пасть и светло-бурая шерсть. Она не имеет при себе последовательных переходов окраса, местами темнея почти до черного, местами светлея до выбеленного ворса. Из Брока получился бы отличный, качественный ковер, и Стив думает об этом мимоходом, ни о чем больше не думая вовсе.       Ни о чем, кроме предательства.       И этой ебучей игры в прятки на виду.       Он проводит подле Брока почти год и не замечает вовсе. Брок скрывается идеально. И живет уже достаточно долго. Для человека выглядит на сорок и то число лет значится в его личном деле, а значит ему около сотни. Он переживает начало войны и ее конец. Он переживает ГИДРу. Он переживает гонения и зачистку в семидесятых, а ещё переживает всю стройку резерваций. В алжирской даже помогает с купированием восстания. Он не попадается ни единожды? Стив не верит и ещё точно спросит у него, если кто-то живой ещё сможет отсюда выбраться. Громадный, многоцветного окраса волк сидит меньше чем в метре перед ним и ждёт то ли сигнала, то ли запаха страха. Может, ждёт ещё чего-то, но Стив ему не отдаст.       Ничего.       Стив у него все заберёт, а ещё заберёт его себе, если Брок будет блюсти правила. Жаль, делать что-то подобное Брок не умеет вовсе. И в коммуникаторе уже звучит:       — Мы их не откроем, Джек. Это защитный протокол. Надо выносить нахуй, — голос Мэй звучит чисто и твердо, без единого звука помех, а ещё звучит сразу с двух сторон, потому что они уже за дверью. Потому что они уже здесь. СТРАЙК, что находится под командованием Стива, но это ложь, все это ложь от начала и до окончания — они находятся под командованием Брока. Они слушаются его. Он их дрессирует. Рассказывает им? О таком не говорят и о таком не спрашивают. Фьюри выносит вперёд себя запрет, который Стив нарушает: снова, и снова, и снова.       Даже сегодня и сегодня в особенности. Наташа приносит ему вводные, а ещё кратко объясняет обстановку и Стив отдает приказ о тридцати минутах на сборы. СТРАЙК справляется много быстрее, потому что у них охуительно мудацкий командир, но и того времени Стиву хватает, чтобы отзвониться Тони. Звонить определенно не хочется даже среди алого света своего кабинета, убитой прослушки и включенного протокола безопасности, но времени на поездку до Нью-Йорка не остается. Он звонит, он предупреждает и Тони говорит — он может использовать ту флешку, которую получил в одну из их прошлых встреч.       Если ему удастся найти хотя бы единый работающий компьютер и подключиться к нему, Тони сделает всю остальную работу. Для него. Для мира. Для всего отсутствия настоящего.       Но поможет ли это Стиву найти след?       Гарантий не существует. Он сидит, запертый с трех сторон стеной и двумя столами, а спереди его уже ждёт клыкастая, альфья пасть. И когда Мэй говорит, эта пасть раскрывается. Широкий язык проходится по клыкам, Брок встряхивает головой и поводит ушами. Он большой даже для альфы, вот о чем Стив думает, не имея возможности сосредоточиться ни на чем другом. Кроме ярости. Кроме удовлетворения. И возмездия — оно ждёт его где-то за углом, если на углу ничья волчья лапа не окажется на электрическом стуле. Миг близится, Брок же поднимается и встает на все четыре лапы, сразу же оказываясь ещё ближе к нему.       Стив даже не вздрагивает. Только сглатывает вновь, продолжая смотреть ему прямо в глаза и крутить в собственной голове бесполезные мысли. Все решится сейчас. Все решится здесь. У него в руках пистолет и пространства для спасения слишком мало. А пуля — всегда летит много быстрее, чем щелкает волчья пасть, даже если пуля эта не пропитана аконитом. Помедлив, Стив делает вдох и Брок следует за ним, Брок следует за звуком, Брок делает шаг. Его оказывается более чем достаточно, бежать Стиву больше некуда, но Брок все равно делает ещё один и они оказывается почти лицом к лицу, пускай волчья морда и не сильно на лицо похожа. Она шерстяная. Она громадная. И она точно тяжелая, когда желает послушно и выпрашивая ласки лечь на бедро.       Как чувствуется эта тяжесть, Стив уже совершенно не помнит. Как чувствуется это тепло… Пару раз кто-то из тех ублюдков, с которыми он трахается в прошлом веке, обращаются при нем, аргументируя это банальным — им нравится спать в волчьей форме. Так лучше терморегуляция. Так лучше слышно округу. А ещё просто спокойнее — быть собой и себе не изменять. Стив никогда не запрещает и пугаться заканчивает ещё даже до самого первого раза, в котором видит оборотня в волчьей форме. Мама часто повторяет ему, что он всему научится, но правда кроется в другом: отец успевает научить его всему задолго до того, как он вырастает.       Не дразнить. Не провоцировать. Не поворачиваться спиной и не убегать. Брок завершает свой крайний шаг и ставит одну из передних лап между его согнутых ног. Он заявляет о власти над этой территорией, только вовсе не скалится и даже не рычит. Все же пугает или просто знакомится? Стив смотрит ему в глаза, не видя ушей, что опускаются перед нападением. Стив смотрит ему в глаза, не слыша, как когти скребут бетонный пол. Ничего из этого просто нет, Брок же замирает и медленно делает глубокий, волчий вдох. Он уже знает его запах и много получше, чем все остальные, но это — точно другое. Это волчья форма. Это истинный альфа. И он знакомится. Он обнюхивает его, не делая и единого движения, пока сам Стив медленно поднимает пистолет и вжимает дуло прямо под нижней челюстью.       Потому что ничего настоящего не существует. Потому что все настоящее заканчивается ещё в том миг, когда в квартиру его родителей приходит патрульный и смотрит так, будто бы говорит.       «Ничего, пацан.»       «Твой отец был хорошим детективом, пацан.»       «У нас опасная работа, пацан.»       Брок не говорит ничего и молчит глазами. Только когда Стив вжимает дуло чуть выше его глотки, неожиданно рычит? Определенно нет. Точно не это. Стив путает, потому что у него не дрожит рука и потому что он не сомневается — он ещё может все изменить. Брок же не рычит, а ещё так на него и не кидается. Он дышит. Он ждёт. И он — негромко, удовлетворенно урчит собственной грудиной, так и не добираясь до рыка. Среди всего рассеивающегося белесого дыма где-то за его тушей уже виднеются перевернутые столы, а ещё в стороне, в левом углу, слышится спокойное дыхание Баки. Никто не умирает. Этот волк, оказавшись в самой гущи аконитовой взвеси, обеспечивает безопасность, светит алым альфьим глазом и урчит.       Самодовольный засранец, который слишком хорошо знает, что ему грозит. И слишком нахально — отказывается этого бояться.       Не усмехнуться не получается. Стив хмыкает, растягивает губы в оскале улыбки. А после поднимает свободную руку раскрытой ладонью. Ему ничего не стоит врезать Броку по морде или вцепиться в его глаза. Выдрать их, забрав у него, как минимум, одну из возможностей ориентироваться в пространстве. Изувечить его, а после забрать не себе, но в ЩИТ на опыты. Брок знает, что это точно случится, что-то отдельное или все вместе. Брок не двигается и не поворачивает головы в сторону его поднимающейся руки. Он все еще ждёт и он, конечно же, дожидается — Стив опускает ладонь между его ушей, бормоча негромко и твердо:       — А ты хороший мальчик, да, — определенно и точно он именно такой. Волчий запах и грозная лапа. Ублюдство. Кровавый оскал пасти. Родители из Валенсии? Ох, это явная правда, но Стиву стоило уточнить год. Пятый или восьмой из самого начала прошлого века. Брок рождается где-то там и даже раньше, чем они с Баки. Первые полтора года ходит на шерстяных лапах, после обращается в человеческого детеныша. Он видит, как все настоящее умирает прямо у него на глазах, и что делает с этим? Он становится альфой и Стив скалится ему холодной, жесткой улыбкой, не убирая пистолета из-под его пасти. Меж пальцев подрагивает теплый, густой мех, потому что весь корпус исходит урчанием. Самодовольный кретин считает много лучше его — вот как он думает. Но что скажет, если Стив начнёт убивать? Или, скорее, продолжит начатое с отстрелом кандалов Лиама. Продолжит начатое на войне. Просто продолжит — волчья жестокость Брока подобное приемлет вряд ли. Впрочем, спрашивать Стив не станет. Он почёсывает ублюдка между ушей, дергает за кончик даже, проверяя ещё единый раз. Ухо дергается с легким недовольством, но не скалится пасть. И Стив бормочет, почти чувствуя мелкий укол позабытого смущения: — Руку, которая кормит, не кусаешь. Ботинок, который пинает, не лижешь. Хороший мальчик.       Когда-то давно, в прошлом веке и подле Баки, его было много больше. Неловкость, смятение и быстрый, торопливый стук влюблённого сердца в груди. Краснеющие щеки? Он был юнцом и он умел достаточно хорошо прятаться среди теней полуденного света, чтобы не потерять настоящее, чтобы не потерять Баки и чтобы не добавлять себе терзаний. А Баки был балагуром, повесой и сучливым засранцем. Совсем, как сейчас, только сейчас это все было уже совершенно не по шкуру Стива. Тогда же он берег. Он был на виду. Он был суров и тверд. А Баки всегда был рядом — вот как звучало настоящее.       Его Баки.       Его отец.       Его мать.       Он потерял их отнюдь не в подобном порядке. Прежде чем потерять мать, потерялся сам. Только где-то там, в самом начале, раздался стук в дверь и верный, справедливый патрульный принёс ему весть, что заставила его мать закричать и упасть на колени. Она рыдала безутешно весь остаток вечера. Она застелила весь пол у порога пылью муки. И шарлотку никто из них есть так и не стал. Вот когда настоящее вымерло к чертовой матери. Неловкость. Смущение. Биение дрожащего от влюбленности сердца. А ещё грусть и тоска.       Не усмехнуться не получается и он усмехается широко и нахально. В коммуникаторе звучит:       — Таузиг, выноси ее нахуй, — но Брок не оборачивается и не делает ни единого движения прочь. Он урчит и он очень доволен. Он перевернул все столы, перекрыв доступ аконита к помещению. Он со всем разобрался, а ещё привычно выполнил собственную работу на отлично. И если бы у Стива была для него кость, он точно впихнул бы ее ему поглубже в глотку — ради уничтожения любых иллюзий. Ради наставления. Во имя назидания.       За молчание. За ложь. За ублюдство.       И за будущий отказ в вязке?       Они ещё обсудят это, сейчас же Стив прощально мажет большим пальцем по мохнатому лбу, а после опускает руку. Никто ничего не увидит и никто ничего не узнает. Брок уже чувствует его запах, Брок уже точно слишком хорошо его знает — СТРАЙКу не передаст. Но что насчет Баки? Стив поворачивает голову в его сторону медленно, улавливает спокойное, твердое сердцебиение. Почти полностью выветрившийся белый дым не может скрыть от Баки волчьей формы Брока. Почти гробовая тишина не может спрятать слов самого Стива, а ещё урчания. Довольного. Надменного. И крайне ублюдского. Брок думает, что побеждает всех, Стив же думает — быть может, это сработает. Быть может, это вынудит Баки говорить. Просто сдернет его, заставит сорваться и попасться в ловушку, вынудит встать под приставленное ему меж глаз дуло, потребует соответствия или надавит на ревность.       Ничто больше не работает, но Брок приносит — непонятную ситуацию, непонятную реакцию Стива, собственную непонятную волчью форму и угрозу. У них получится напугать этим Баки? У них получится заставить его ошибиться? Чтобы узнать и вызнать, чтобы выяснить, какого черта он молчит, какого черта убегает, возвращаясь вновь и вновь. Не то чтобы это необходимо, но Баки остается темной лошадкой и в чем-то вроде этого Стив не нуждается.       Среди всего этого мира, в котором не осталось ничего настоящего, он есть власть, он есть справедливость и он есть наивысшая инстанция для обращения по вопросам всех хвостатых комков. Брок вот обращается. Баки же бегает, но продолжать так и дальше у него не выйдет. Ещё день или два, ещё неделя — максимум. Вся его привилегия, тянущаяся с прошлого века, уже месяца два как себя исчерпала и Стив был просто чрезвычайно занят. Возможно, и правда тянул время.       В благодарность за всегда находящийся в чужом кармане ингалятор.       И за напоминания — пить таблетки, а то Баки придется ссать на кладбище, на котором ссать он чрезвычайно не хочет.       Но в коммуникаторе уже звучит, а после что-то крупное, тяжелое врезается в обе металлические створки закрывшихся дверей. Стив не рассчитывает и не планирует, но всему отсутствию настоящего вокруг него чрезвычайно плевать. Двери прогибаются под ударом, открывая почти десяти дюймовую щель, и Таузиг резким, точно взбешённым движением расталкивает их в стороны. Металл жалобно, почти умоляюще хрипит, только единое важное — Брок не двигается. Брок не отступает. Брок смотрит только ему в глаза и медленно раскрывает пасть, скаля ее. Это ещё не угроза и ею никогда не будет, потому что он знает свое место слишком хорошо, а ещё потому что уши не прижимаются к голове. Да к тому же от двери звучит жесткое, приказное:       — Капитан Роджерс, оружие на пол. И руки за голову, — Джек огревает его собственным голосом, выполняя свою работу, но стороны путает быстро, тем самым признаваясь: он знает. Знают они все. И знали, вероятно, с самого начала. А Таузиг уже выбил двери, взяв их на таран. Стиву точно стоило провести тесты, Стиву стоило послать их всех на повторный, дополнительный анализ генетического кода.       Брок — просто фыркнул.       Его смешило это? Нет, ему определенно нравилась его волчья свора, которую только кретин стал бы называть стаей, но все равно ему было забавно. Не так часто Роллинзу удавалось командовать. Никогда, впрочем — Брок не выдавал ему такой возможности на памяти Стива. Сейчас выдал, только вряд ли по собственной прихоти. Их ждали здесь. Их заманили в ловушку, потому что знали, что первым делом Стив полетит проверять базу.       Но почему именно аконитовый дым?       Ответа на этот вопрос у Стива не было, как не было и единой мысли, что кто-то кроме СТРАЙКа имел информацию о реальной ДНК Брока. Для чего-то подобного, — глупости, глупости, глупости, — тот все же был слишком предприимчивым и нахрапистым. И что-то здесь явно было нечисто. Но СТРАЙК уже был здесь и уже пытался выситься над ним с автоматами в руках.       Время, оставленное ему на то, чтобы размышлять, закончилось.       Время, оставленное ему на то, чтобы убрать дуло из-под волчьей пасти — тем более.