Пей со мной, сукин сын

      Свежий ночной воздух вылизывает его загривок так, как этого ни единожды не сделал Брок. После пыльной, аконитовой затхлости подземной базы каждый вдох ощущается возмездием и удовольствием. Свежесть окраины леса, сходящая на нет луна где-то на небосводе — почти библейская история тишины и мира. А ещё неспешного копошения чуть впереди, в пяти шагах перед раскрытым зевом джета: это Брок надевает трусы.       Живой. В человеческой форме. И с привычно наглой ухмылкой на собственном ублюдском лице.       Стив принимает его и Баки слышит каждую секунду этого принятия, стараясь не дышать глубоко и не дышать вовсе. Не смотреть в белую мглу аконитового дыма, чтобы не светить глазами. Не скалить рот, чтобы случайно не оголить клыков. Его кожа все ещё зудит осевшей на ней, ядовитой взвесью, а ещё зудит между лопаток. От Стива. От Брока. От всего происходящего.       Его кроет изнутри мерными, неспешными волнами ярости и злобы.       Его кроет, и кроет, и кроет, пока мысль мечется разъярённо среди стенок сознания. Брок обещает поднять ставки, но Брок просто не может знать, что именно это случится. Что их не станут заманивать в эту ловушку — что они войдут в нее сами следом за Стивом. Что их не станут запугивать так же, как не станут давать им времени на размышления — им перекроют пути к отступлению, им перекроют кислород. И их заставят принудить гордость нации заплатить.       Но приказать все же не смогут.       Перегрызть глотку или отгрызть светловолосую голову нахуй.       Это случается именно так, как его предчувствие дрожит ещё в коридоре базы, но вовсе не так, как он может предположить или предугадать. Брок повышает ставки. Брок повышает ставки, Брок обращается, Брок переворачивает каждый стол и каждый же сдвигает, перекрывая деревом все решетки в полу. Баки не ожидает, что он кинется на него, но Брок кидается, а после роняет его на прямо на бетонный пол. Наступает лапой именно туда, между лопаток, и теперь там зудит. Ровно, как и у затылка. Брок обнюхивает его так, как не обнюхивал в полнолуние. Брок обнюхивает, но не знакомится.       Брок просто проверяет. Брок просто контролирует территорию.       Ярость накатывает медленно, потому что Баки нуждается — контроль, контроль, контроль, дистанция. Ему нельзя открывать глаз. Ему нельзя скалить рот. И ему определенно везет, что он успевает выжрать все вересковые жвачки незаметно для Стива, а ещё везет после того, как приходит СТРАЙК, потому что Стив говорит:       — Автоматы убрали. Этого блохастого вывести. Мэй, Роллинз, остаётесь со мной во избежание дезертирства. Баки, идёшь с остальными и контролируешь, чтобы не выебывались, — к тому моменту на Стива направлено четыре автоматных дула и волчья пасть, а ещё Джек приказывает ему опустить оружие, но в итоге лишь сам опускает собственный авторитет прямо на колени. Не то чтобы желает, чтобы это случилось. И определенно пахнет злостью. Но Брок привычно решает — широким движением облизнув клыки, он отступает на шаг назад, а после разворачивается и трусцой выбегает из помещения.       Он не оставляет выбора никому из них. Баки же просто везет — что Стив считает его достаточно верным, чтобы выпустить из смердящего аконитом центра управления. Вересковая жвачка, конечно же, помогает, но стоит ему выбраться на поверхность, как его скручивает тошнотой у первого же древесного ствола. Родригес пытается взять его на прицел, без лишних слов понимая, что происходит, но Таузиг только хлопает его ленивым движением по прикладу автомата. Хлопает и почесывает самодовольного Брока между ушей.       Стив принимает его — вот что на самом деле случается с ними со всеми. Стив называет его хорошим мальчиком. Стив чешет его между ушей. Пока Баки лежит на полу и прижимается лицом к бетонному углу между стеной и полом, пытаясь надышаться известкой так, чтобы для аконита просто не осталось места. Брок спасает его? Брок точно отвлекает внимание Стива, а ещё заигрывает с ним волчьим урчанием самодовольного куска дерьма. Уже проблевавшись и забрызгав желудочными соками древесный ствол, Баки очень держится, чтобы не кинуться на него или не отстрелить. С его окрасом шерсти кровь будет только к месту.       Стив оценит?       Стив принимает Брока, но это ничего не значит, а ещё значит все. Прошлое. Настоящее. Будущее. Броку остается жить ровно до возвращения в Вашингтон, но Баки — сомневается. И это сомнение выгрызает ему кишки, заплевывая остальные потроха внутренностей его же кровью. Потому что самодовольство Брока остается при нем, потому что Мэй выносит ему его шмотки и даже не забывает про оружие, а ещё потому что Стив выглядит слишком довольным. Все таким же стальным и жестким, но его плечи пахнут расслабленностью. Никто так и не спрашивает у него, для чего он остается в центре управления. Никто ни у кого вообще ничего не спрашивает, пускай самому Баки и очень хочется.       Схватить гордость нации за глотку, притиснуть к боку джета или ближайшему дереву, а после рыком потребовать ответа — куда, нахуй, пропадает Стивен Грант Роджерс. Тот самый норовистый, улыбчивый засранец, с которым Баки дружит чуть ли не с самого детства? Тот самый драчливый ублюдок, который кидается в ответ сразу же, если кто-то только смеет кинуться на него? Тот самый пацан, который цепляет в баре оборотней одного за другим? Теперь он цепляет их глотки гарротой, а грудины — пулями. Теперь он власть, он справедливость и Баки не посмеет бояться его, даже если Стив уже выстрелит в него упор.       Не посмеет почувствовать страха так же, как не посмеет уйти или приблизится.       Потому что все это — начинается не с него. Ему выжигают прошлое. Ему меняют руку и ДНК. Ему подселяют волка, а после дрессируют его, запихнув человеческое сознание поглубже в глотку самого Баки. Какие вопросы Стив задаст ему, когда узнает правду и поставит его к стене? Баки нечего будет ему ответить. Баки ни в чем невиновен. Баки ни за что не несёт ответственность. Баки там буквально и не было, только это было теперь бессмысленно и бесполезно.       Он был здесь и он был оборотнем. И подперев плечом ствол ближайшего к открытому джету дерева, он наблюдал, как неспешно копошится Брок, надевая на голый зад белье. Конечно же, черное. Конечно же, сидящее в облипку. СТРАЙК не смотрит, но Стив — даже не думает отворачиваться. И Баки тоже. Не то чтобы ему можно теперь, у этих двоих ведь охуительная идиллия, рай наяву, собачий кайф и все остальное дерьмо, но Баки смотрит все равно, потому что век послушания закончился в тот момент, когда ГИДРА вывела его из крио в предпоследний раз, а после вывела и его человеческое сознание на поверхность разума. Век послушания был мертв и возрождать его Баки не собирался.       Ни ради мертвого Стивена Гранта Роджерса, чье место занял кто-то другой.       Ни ради загорелой, подтянутой задницы Брока Рамлоу.       — Твоя история. Ещё раз. От начала и до конца. И без выебонов, Рамлоу, — Стив дает ему надеть белье, но не дает одеться полностью. Стив оставляет его почти голым, но вовсе не беззащитным. Стив позволяет ему — все. Пока Баки просто смотрит, и чувствует, как бешенство колотится в его груди медленными, выдержанными ударами сердца. Всегда может быть что-то, что будет страшнее уже существующего: Стив забирает его из ГИДРы, а после Брок говорит:       — There is no tomorrow, — и Стив же надевает на глотку волка-альфы металлическую леску гарроты. Брок со Стивом теперь трахаются. Брок со Стивом теперь знают друг друга и в лицо, и даже в морду. И Баки не нужно вовсе место ни между, ни рядом, но каждый взгляд на них вызывает отвращение. И злобу. Клокочущую на кончике языка возбуждением ярость. Когда Брок говорит, что поднимет ставки, имеет в виду именно это? Он точно имеет в виду то, как посреди войны будет подобно кретину меряться с ним хвостами за всю гордость и всю нацию. Баки не станет участвовать. Баки не станет задавать вопроса. Когда-нибудь вся эта похоть поутихнет. Он переживет ее так же, как переживает и все остальное, до самого конца лелея мысль — он сможет их отстрелить.       Он сможет, он сможет, он сможет — он справится. Он вскроет Стиву глотку, а ещё он надерет этому надменному альфе зад и располосует его шкуру когтями. За все то самое страшное, что всегда настигает. Снова, и снова, и снова, и вот опять. Брок хмыкает, насмешливо качает головой. Вместо ответа вначале наклоняется за футболкой, валяющейся на траве, и показывает Стиву задницу. Достаточно многозначительный посыл и достаточно понятный.       Со всеми своими приказами Стив может идти нахуй, потому что ничего не меняется. Брок оборотень, но был им и до гордости, и до нации, а ещё будет после. Брок повысит ставки ещё раз. Брок желает смотреть, как мир горит? Баки желает. Баки жаждет обрести силу и воскресить всех тех ублюдков, которые выдали ему отсутствие выбора, а после запихали то в самый пищевод, минуя и глотку, и рвотный рефлекс. Баки жаждет вглядываться, а ещё чувствовать, как весь воздух заполняется смрадом ужаса.       Но Брок — говорит:       — Тысяча девятисотые. Родился в Валенсии. Мать, отец были альфами. Когда началась война, их забрали, — встряхнув футболку, он почти благоговейно снимает с нее пару травинок, а после натягивает. Подробностей не дает, а время — тянет. У них того ещё предостаточно, потому что улетать они не торопятся так же, как и гнаться за беглецом. Брок говорит, что его путь заминирован, и Баки верит, потому что слышит, как у Стив дергается сердечный ритм.       Стив знает об этом тоже. Стив вообще о многом знает. С ним не делится. И стоит, конечно, учесть, что Баки не сильно-то спрашивает — Баки не желает с ним разговорить, желая слышать, как он отвечает. Баки не желает к нему приближаться, желая чувствовать, как вся кожа покрывается звуками его стонов и просьб. Медленнее или быстрее? Брок точно трахнет его с узлом, не пройдёт и недели. А после Стив отстрелит его, но нет, конечно же, нет. Ему потребуется что-то более значимое, что-то решающее и решительное теперь, потому что Таузиг — медведь; и даже если Стив не знает об этом сейчас, точно узнает, когда тот на него кинется. За альфу, к которому привыкает. За целостность стаи, на существование которых медведям-гризли так-то всегда было похуй.       Не здесь. Не сейчас. Не в тот момент, когда Стив требует:       — Что насчет тебя? — Стив является единственным, кто стоит прямо у опущенного трапа джета и на фоне рассеянного потолочного света, включенного внутри. Весь остальной СТРАЙК стоит или сидит на траве ближе к Броку, а еще в стороне от Баки. С ними, с этими сторонами, все становится кристально понятно, потому что Стив — один. И каким бы чужим ни был в этом веке, его положение все же напоминает о прошлом. Потасовки в подворотнях. Нежелание обсуждать смерть отца и горе матери. Поступление в университет. Попытки заебать медкомиссию и вытребовать свое место на фронте. Он точно умеет принимать помощь, а еще точно ненавидит жалость, и поэтому Баки не пытается солгать ему, просто оставаясь в стороне. Никакой чистоты во всем происходящем точно нет, потому что Брок повышает ставки, но чего ради? Если желает убить их, может сделать это прямо сейчас. Если желает предать на самом пике невозможного доверия, с этим будет сложнее. Баки переводит взгляд к Стиву, попутно замечая, как у Таузига руки сжимаются в кулаки.       Таузиг смотрит на юг, пытаясь высмотреть что-то у самого горизонта. Таузиг точно слышит, как все дальше и дальше от них становится торопливый бег то ли лап, что не могут обрести собственную суть, то ли человеческих ног.       — Маманя сказала бежать, и я побежал. Зря в Польшу, конечно, как выяснилось позже, но там выбирать приходилось не сильно. Четыре стороны света и одна из них — вода. Я ж вам говорил, ваше высочество. Я нахуй не умею плавать, — одернув нижний край футболки под краткое, многозначительное хмыкание Родригеса, Брок лжет, а ещё оборачивается к Стиву лицом. Вот как он заигрывает. Вот как он флиртует. Стив только прищуривается ему в ответ, крепче сплетая руки на груди, но важного так и не повторяет — без выебонов. Брок умеет так вряд ли и поэтому они отличная партия.       По крайней мере он и тот Стив, настоящий Стив, что был в каком-то далеком прошлом Баки?       Думать об этом не имеет смысла. Ему здесь ловить нечего, Брок ставки уже повысил, а Стив уже произнёс свое многозначительное «хороший мальчик». И Баки чрезвычайно все же хотелось увидеть, как Стив отстрелит его, потому что сам он не справился бы без дополнительного усилия. Благодаря всей этой выломанной у хребта иерархии, но, впрочем, благодаря без спроса подселенному волчьему нутру — то выбрало дважды и не собиралось отказываться уже никогда, никогда, никогда.       От ублюдка, который считал себя неубиваемым.       И от второго, который на самом деле был давным-давно мертв.       Стоял, правда, крепко и твердо. А ещё ждал. Пах яростью. Пах отсроченным в будущее возбуждением. Сегодня тоже собирался съебаться к Броку в дом, чтобы весь остаток ночи упоительно трахаться? Баки не собирался приближаться. Баки не собирался вмешиваться. Баки не собирался лезть в самое пекло, чтобы их разнимать.       И Баки был на расстоянии секунды — от того, чтобы просто не рвануть к Стиву, а после не швырнуть его на землю. От того, чтобы не заставить его ответить, куда нахуй он засунул того мелкого, тощего ублюдка, который был знаком Баки чуть ли не с рождения.       — Но вы не беспокойтесь, я в детском концлагере надолго не задержался. Поднял бунт, взял эту хуйню штурмом. Волчата они очень быстро учатся, вы знали, ваше высочество? Как перекусывать сраным арийцам глотки, как отгрызать конечности, — качнув головой, Брок широко, плотоядно ухмыляется, а после тянется за брюками. Теперь хмыкает Мэй, Джек же отворачивается, жестко поджимает губы. Волчица-дочь, не так ли? Баки помнит и не забывает ничего из того, что разыскивает среди дорог Вашингтона в последние почти два с половиной месяца. Баки бережет все это на особый случай. Баки определено не погнушается это использовать.       Но Стив уже говорит:       — Сколько выжили? — имея в виду «они сейчас среди нас или нет». Напрямую он, конечно, не спросит, потому что не нуждается в реальных фактах — в одиночку против пятерых оборотней — как Стив, вероятно, думает, — он будет биться до крайнего, но отбиться точно не сможет. Ему не поможет ни опущенный трап джета, ни гаррота, висящая на поясе. Что будет делать Баки? Он не станет разнимать их с Броком, а ещё не станет лезть, пока ситуация не будет достаточно понятной, но точно знает, что убьет Стива сам ничуть не раньше, чем задаст вопрос.       В какой момент все это стало предпочтительнее?       И как он мог не заметить?       Ни единый вопрос, конечно, ему не поможет. За него уже выбрали, за него уже все решили, и если у Брока были привилегии в виде алых глаз и четырех лап, Баки был очевидно — бракованным. Он все ещё мог биться. Он все ещё был хорош собой и громаден в волчьей форме. А ещё был зол, но слишком хорошо знал, как проходит этот отбор. И как его проводит именно Стив.       Брок сказал:       — Никто, — и, просунув обе ноги в брючины, подпрыгнул, натягивая брюки кратким, слитным движением. Его сердце не вздрогнуло, и в его правде можно было не сомневаться, но именно он — был здесь. Чрезвычайно живой. Чрезвычайно насмешливый. Ублюдок? Определено. Стоя у дерева и опираясь на него, Баки не собирался признаваться, как крепко мысленно держится за ощущение деревенской коры под лопаткой. Чтобы не дернуться. Чтобы не рвануть ни к одному из них и не потребовать — ответов, ответов, ответов, а лучше бы кровавых, умирающих хрипов. — Потом были скитания до конца войны, после войны начались гонения, затем алжирская резервация и…       — Не помню, чтобы ты успел рассказать каким хуем тебя занесло на этот материк и в ЩИТ, — его слово минует мембрану границы, что отделяет мысль от звука, за долю секунды и звучит настолько неожиданно, что СТРАЙК оборачивается вместе со Стивом и Броком. Пять пар глаз впиваются в него подобно иглам медиков ГИДРы. Пять пар глаз вгрызаются в его плоть, в выражение его лица и его руки. Металлическую прогрызть не получается, потому что Таузиг не оборачивается. Он смотрит на юг. Он ждёт зла. К подобному ему не привыкать — теперь это его мир, и Баки был одним из тех, кто постарался, чтобы он был таковым. Баки был хорошим мальчиком и послушным псом, который слишком быстро перестал ждать похвалы. Это было работой? Там не было выбора. Там было волчье, выученное, выдрессированное, животное. А человеческого не было, но, впрочем, человеческого теперь не было нигде. Его выпустили — его списали в утиль, сделав слабой пятой Ахиллеса, что давным-давно был мертв. Теперь вместо него был жесткий Капитан с холодными глазами и суровой ниткой губ. Он смотрел на него тоже сейчас, он смотрел, как и все, но лишь он был в бешенстве. Не нравилось слышать, как Баки говорит с каждым кроме него? Что ж, Баки тоже много чего не нравилось. В этом не было и песчинки личного, потому что все это было глыбой — личного, прошлого, настоящего и полного отсутствия будущего. Цепанув собственным вниманием насмешливый, хитрый прищур глаз Брока, Баки сказал: — Восстание в алжирской резервации было в десятых, пять лет назад.       Это было кроваво и это было жестоко. Сговор. Попытка свержения власти. Революция? Слишком мелочно. Но по правде — у них могло получится. Две недели бессонных ночей, пожаров на территории резервации и драк. Освобождение одной стаи за другой. Рычание альф и крики надсмотрщиков. Они собирались сбежать всей резервацией и они почти прорвались, но ЩИТ выслал подкрепление.       Оно хотело зайти через главные двери, но Брок был там, и Брок забрал себе всё. Власть. Командование. Контроль.       Сейчас только усмехнулся и подхватил с земли оба носка. После сказал:       — А я и не говорил про восстание, Джеймс, — он был надменным ублюдком, а ещё прятался на виду, но много лучше прятал все свои тайны. Баки не услышал, как дернулось его сердце на этих словах правды. Вместо этого дернулся сам. Плечом и изгибом остервенелых, бешеных губ. Напрягшимися мышцами бедер. Подобравшейся на новом вдохе грудной клеткой. В какой-то подобной Баки провел последние десятилетия, и теперь был свободен, теперь он был волен, но почувствовать это смог лишь единожды — среди листьев травы, шепчущих правила и заветы под его лапами, и с Броком, бегущим подле него самого. Над ними висела луна и было хорошо, а после это закончилось. Как заканчивалось и все? Да, но отнюдь не то, что было страшным и что было всегда страшнее прошлого. Не торопясь продолжать говорить, Брок натянул первый носок. После потянулся вторым к стопе. Стиву уже стоило отвернуться, Стиву это было необходимо, если он хотел остаться живым до утра, но он продолжал, продолжал, продолжал смотреть на Баки в упор. И Баки не собирался отвечать ему взглядом сейчас так же, как не собирался к нему обращаться. Этот Стив, лживый, ублюдочный, слишком многое ему задолжал, чтобы печься о нем или заботится. А после Брок надел второй носок и, сладко, по-ублюдки потянувшись всем телом, произнёс: — В восьмидесятых. Мне стало интересно, что там происходит, и я сдался. Жрачка отвратная. Работа ебаная. Эксперименты так себе. Когда стало скучно и все их попытки откормить меня аконитом перестали работать, я ушел.       Пытки. Эксперименты. Впрыскиваемый оборотням ради забавы аконит и электрические стулья, выставленные друг напротив друга — исключительно парное развлечение. Двухдневные смены в шахтах и каменоломнях без разрешения на сон и перекус. Снова пытки. Снова, и снова, и снова. Справедливость? О ней твердили из каждого угла теперь, ровно так же, как и о безопасности. Все это было ради защиты оборотней от них самих. Все это было ради соблюдения правил и контроля над границей — всех волчьего рода отправляли за стены, предоставляя им самые лучшие, но самые худшие возможности для выживания и обещая выпустить, как только их контроль над собой будет идеален.       Но в конечном итоге не выпускали никого и никогда.       А Брок был там, и он не лгал. Он потянулся за берцами, сунул ногу в первый, подтянул задник, следом надел и второй. Брок был там и он пришел туда добровольно, но его интерес был когнитивной ошибкой, которой он пытался заразить сознание Стива, сознание самого Баки, а ещё сознания всего СТРАЙКа. Судя по тому, насколько те не были удивлёнными, судя по тому, как спокойно они опустили глаза в землю, они знали все это и так. Его приключения? Скитания. Выживание. Превентивные меры и желание понимания обстановки. Желание контроля. Присев на корточки, Брок подтягивает шнурки и неспешно зашнуровывает первый берц — Стив, наконец, переводит к нему собственный взгляд и подбирается. Это чувствуется в воздухе. Его напряжение. Его размышления. И каждый крепкий, ничуть не напуганный удар его сердца.       Баки желает слышать, как оно задыхается, как оно неистово бьется, пытаясь пробиться наружу — прямо под ним. На ринге или в постели. На сраном, широком, крепком столе в кабинете Стива.       Но всегда может быть что-то, что будет страшнее. Броку это неведомо, потому что он кретин. Броку просто везет, но это, конечно же, не правда. Ему становится скучно в резервации, и он уходит, оставляя за собой реки крови — вот что он за человек, но, впрочем, вот каким волком он является. И Баки не может не чувствовать, как все его волчье нутро содрогается от предвкушения, которое не найдет для себя подтверждения в будущем. Баки не придет к нему в новое полнолуние, потому что не собирается обжираться иллюзиями — они будут для него более ядовитыми, чем даже аконит. Они будут жестоки с ним. Они не дадут ему поблажки и приведут его в поражению.       Догадливый, умный ублюдок по имени Стив когда-нибудь вызнает, а после поставит его к стене, не предполагая — Баки не собирается подыхать. Как бы там ни было и насколько бы многое за него ни успели выбрать в последние десятилетия, Баки будет бежать, бежать, бежать и выгрызать глотку каждому, кто посмеет ему помешать. Баки вновь и вновь будет возвращаться по велению собственного волчьего нутра, желающего слышать.       Как сердца обоих выбранных им ублюдков продолжают биться этим крепким, выхолощенным ритмом лжи и очередного повышения ставок.       Завязав шнурки второго берца, Брок подхватывает с земли кобуру с электрошокерами, поднимается на ноги. Он собирается закрепить ее на бедре, когда звучит:       — Через южную стену? — Стив задаёт свой вопрос и Баки отталкивается от ствола дерева, становясь ровнее. Правда всплывает со дна подобно говну, расчищая пространство лжи собственным запахом волчьего кала. Брок замирает, склонившись к собственному бедру. Брок делает вдох. Волчья жестокость не находит у Баки осуждения, потому что ничем не отличается от человеческой, и вместе они не оставляют кроме себя ничего. В этом мире. В этом веке. В этом месте, где всегда найдется что-то пострашнее того, что уже существует. Но — не завтра. Завтра у них просто нет и завтра у них не появится. Вот как Брок говорит ему, сейчас же медленно, с широким оскалом и алым светом собственных горящих глаз поднимает голову. Он смотрит только на Стива, с щелчком закрепляет кобуру на бедре.       И он же является тем, кто пятью годами ранее подавляет восстание. Ублюдки из алжирской пытаются прорваться через южную стену, требуя для себя свободы и права со всей дикой, животной злобой, что есть внутри, но забывают главное — всегда найдется что-то страшнее. Оно будет находиться вновь, и вновь, и вновь, пока не прогремит атомный взрыв и не выжрет всех людей с плоти этой проклятой планеты. После останутся волки. Медведи воскресать откажутся. Людей закопают поглубже.       Но радиация всех уравняет. Радиация всех победит.       Подхватив с земли кобуру с пистолетом и распрямившись, Брок закрепляет ее на груди, а следом перепроверяет целостность оружия несколькими щелчками металла — он держит дуло прицелом где-то у Стива на груди. Он не пытается потушить собственного альфьего глаза. Кинуться на Брока сейчас, значит умереть, но Стив кидается все равно — вот оно, его настоящее, и оно не меняется, оно является единственным, что так и не умирает с прошлого века. Маленький или большой, слабый или сильный, напуганный или взбешённый — любой противник ему по зубам, потому что это Стив. И в этот момент Баки не может вспомнить, когда в последний раз ему хотелось так сильно этому Стиву врезать. А после заорать на него, но оскалиться и обратиться, даже не снимая металлической руки. Она отвалится сама. Грохнется в траву с глухим звуком предрешенного будущего. И скажет за него все то, что сам он сказать не сможет.       Как сильно ему хочется сблевать, когда он слышит, как Стив зовёт Брока хорошим мальчиком.       Как сильно ему хочется вывернуться наизнанку из собственной шкуры, когда Брок остается стоять перед Стивом с дулом снятого с предохранителя пистолета под пастью.       — Во-от, а ты можешь быть умным, когда очень захочется, не так ли, Стив? — Брок щерится не улыбкой, Брок щурит глаза и мелко, зубасто смеется. В рассеянном свете, включенном внутри открытого джета, Баки видит его клыки, что уже даже не лезут. Они вылезли. Они звучат угрозой. Провокацией? Стив не боится его, потому что Стив не боится ничего. Все то более страшное, что никогда не настигает его, оказывается встречено им сжатыми в кулаки руками. Это случается в прошлом веке. И это случается сейчас. Баки взбешенно скрежещет зубами, делает медленный, наполненный кислородом вдох. Кожа от аконитовой взвеси все ещё зудит и у загривка чувствуется — он упускает. Брок повышает ставки и даже предупреждает, но так и не проговаривает — он собирается оставить его за бортом. Он собирается дать ему лучший вид и выдать билеты в первый ряд на этот аттракцион отсутствия щедрости и присутствия иерархии.       Потому что вначале всегда жрет альфа.       Но если Брок правда думает, что Баки будет блюсти это дерьмо, он чрезвычайно ошибается.       Стив говорит:       — Держитесь границы, Рамлоу. Прямо сейчас ваша жизнь находится только в моих руках, — но правда в том, что его руки скрещены на груди и в них нет ничего. Правда в том, что он стоит в пяти шагах от альфы, который не прячет клыков и светит глазами. Правда в том, что Брок все ещё держит прицел у него на груди. И СТРАЙК у Брока за спиной, пока у Стива — лишь рассеянный, желтый свет открытого джета. На что он рассчитывает? Он умирает ещё в прошлом веке и на его место приходит кто-то другой, вот что Баки знает точно. И если Брок посмеет выстрелить, Баки не будет их разнимать.       Но если СТРАЙК кинется — его послужной список пополнится ещё одним медведем-гризли и тремя людьми.       — А что насчет твоей? — Брок не выплевывает Стиву в лицо собственное слово, вместо этого прокатывая то на поверхности собственного человеческого языка со звериным рычанием. Это флирт. Это предложение — то ли жить, то ли умереть, но, впрочем, выбрать. Здесь и сейчас. На будущий век и за все поганое прошлое. Брок может выстрелить в него, Брок может кинуться на него, Брок вообще много чего может, как показывает практика, Баки же хочет больше всего — увидеть, как следующее полнолуние позволит ему вновь тронуть собственное лапой листья травы темного леса. Услышать, как разбегаются прочь полевки. Услышать, как совы крутят головами. А ещё почувствовать мерный бег чужих четырех лап сбоку от себя. Брок будет пахнуть волком и будет бесшумен, но когда Баки вновь кинется на него и толкнет на землю, он зарычит. Похвалой. Одобрением. Безобидным щелчком клыков рядом с самым ухом. Так звучит его пара, пока вторая ее часть только спокойно и твердо вскидывает бровь в вопросительном жесте. Каменная статуя, залитая рассеянным светом и власти, и справедливости. Он здесь гордость и он горд. Он здесь палач и он не усомнится, когда начнёт линчевать. Баки думает лишь о том, что ему нужно пережить ночь, ему нужно пережить день, ему буквально необходимо — дождаться, когда ответы будут у него, либо когда он больше не сможет сдержать себя, чтобы выгрызть их наживую. Брок же дергает головой кратко и отдает приказ: — Джек.       И Баки поворачивает голову медленно. Что знают они, что сейчас прозвучит — он слышит лишь почти невидимый топот чужих то ли ног, то ли лап, и тот близится, близится, близится к минному полю. О нем знает Брок. О нем знает Стив. Теперь Баки знает тоже и это количество информации пополняется с каждым новым днем. Постепенно. Неторопливо. Здесь главное ждать, здесь главное не торопится. Ровно как Джек: он делает вдох, он переступает с ноги на ногу, бросая взгляд на сидящих на траве Мэй и Родригеса. Таузиг так и не оборачивается, все продолжая, продолжая, продолжая вглядываться в южный горизонт.       Он ждёт взрыва, но взрыв случается прямо здесь и прямо сейчас, а ещё прямо у них под ногами. Когда Джек говорит:       — Он подключил флешку к работающему компьютеру. Ему не нужна была информация. Ему нужен был доступ к сети базы.       И когда Стив делает медленный, крепкий вдох.