{Chapter 26}
12 сентября 2023 г., 09:00
Волчье нутро никогда не ошибается. В конце позапрошлого века Ницше пишет: бог мертв; и имеет в виду определенно именно это. Не что-то иное. Не что-то полярное. За ним приходят ещё задолго до того, как начинают гоняться за многими-многими другими, но мир меняется ежесекундно, так и продолжая предлагать на выбор: бой или бегство. Бегство или бой. Волчий род выкашивают медленно и убежденно, потому что собственной мощью он грозит людям самым худшим переживанием из возможных.
Страх. Или ужас. Неторопливо обживающаяся в глубине тела паника — она приходит, чтобы никогда больше не уходить. Но люди так сильно пытаются! Технический прогресс и паровые двигатели. Машины. Самолеты. Танки? Определенно лучше любых лошадей, только это не помогает. Волки остаются где-то рядом, и они все еще сильнее, потому что не нуждаются вовсе ни в броне, ни в порохе, ни в любом другом виде оружия. Они и есть оружие. Они гребанное, заряженное ружье, которое достаточно умно, чтобы не стрелять по своим, пока люди не покидают этой категории.
Своих. Причисленных к стае. Причисленных к сомнительному волчьему помету, который не умеет сменять кожу на густой, теплый мех.
Волчье нутро не ошибается. Эволюционно выдрессированное, знающее все о выживании и жестокости, а еще бессмертное. Легенда гласит, что каждый раз, когда умирает один волк, где-то в другом месте рождается новый. Волчье нутро курсирует между телами, душами и личностными характеристиками, Брок же в легенды не верит, но буквально слышит — как у Стива щелкают и скрежещут зубы. Волчье нутро не ошибается. Волчье нутро знает, куда нужно идти, волчье нутро знает, куда надо бежать, и волчье нутро всегда чувствует, когда стоит дать бой.
Но не здесь. Не сейчас. Это все — лишь забава и развлечение. Но Стив хочет войны? Стив жаждет ее, Стив тянет ее на себя, а еще продолжает раскапывать. Баки, ГИДРА, мировой порядок, идущий под руку с господством. Он точно желает подсидеть и Фьюри, и Пирса, и всю гордую нацию, а его ладони чрезвычайно широки — они смогут вместить в себя все. Они сожмут это в кулаке. И они будут держать упряжь этой несущейся в злое завтра телеги мира, который никогда не устанет меняться.
Хватит ли ему сил?
Брок смотрит ему прямо в глаза и широко, нахально скалится. Ублюдок думает, что сможет напугать его или что имеет нечто, чем может ему грозить, но силы не равны и это правда. Брок сильнее. И Броку не западло. Сходить повидать резервацию или убить собственную пару? Где-то на волчьей макушке, скрывшейся внутри человеческой плоти, все еще пригревает ощущением его ладони. Стив трепет его меж ушей без осторожности и с правом владения. Стив повышает ставки следом за ним, но Брок играет в эту игру много дольше. Она называется Перудо.
И он говорит: не верю. В чертову власть. В сраную справедливость. И в каждый миг обосраной гордости. Стив играет по правилам, прекрасно зная, что за ним следят ничуть не меньше, чем следит он сам за остальными. Стив блюдет великий волчий закон, но волка дразнит все равно — когда приставляет дуло ему под пастью. На таком расстоянии пуля летит, конечно же, много быстрее, чем Брок может двигаться.
Только пуля так и не летит.
И Брок говорит, с высокомерной насмешкой опуская дуло пистолета в землю:
— Как интересно получается, а, Стив. Чем будешь грозиться теперь? — он сплевывает вязкий ком аконитовой слюны, марая ею траву и не обещая себе вскоре принять душ. У них вроде как намечается знатная бойня? Стив выглядит именно так. Ангел возмездия или справедливости, он стоит на фоне рассеянного потолочного света, включенного Мэй в джете, и тот свет собирается вокруг него ореолом то ли тепла, то ли сжижающего всю скверну к чертовой матери огня. Брок смотрит на него в упор и слышит — как сильно и крепко бьется сердце Джеймса где-то сбоку. Ставки растут вновь и вновь, но щенок держится чрезвычайно хорошо.
Долго ли это продлится?
Все бесконечные вопросы закручиваются в спираль под колёсами телеги меняющегося мира. Но ответы — уже здесь. Вот он Стив и Брок знает таких, как он, слишком хорошо. На таких, как он, Брок каждое утро смотрит в зеркало в ванне. Глаза цвета охры, что с линзами, что без них. Кривая, ублюдская рожа. И ровный оскал выпущенных клыков. Без сожалений. Без промедления. И без единого устремления — держать весь этот дрянной мир от изменений.
Когда за его родителями приходят ему всего двенадцать волчьих, но целых тридцать человеческих и это не имеет ни малейшего значения. Когда за его родителями приходят, они высылают его прочь звуком собственного рычания, что входит в резонанс — альфы никогда вместе не уживаются, вот о чем его родители забывают ему солгать. Среди всех собственных слов и всех собственных наставлений, среди всех назидательных фраз о том, как правильно прятать глаза, как правильно скрывать рык, как правильно убегать… Они все же забывают. Пока Брок клянётся себе никогда, никогда, никогда не стирать из памяти запах.
Крови и стали. Запах того самого альфы. Запах предательства и желания — власти, могущества и порядка. Запах мирового господства? Когда за его родителями приходят, ему двенадцать волчьих, и отец принимает на себя удар, пока мать гонит его через задний выход, прогоняя его собственным пугающим рыком во имя защиты и безопасности. Во имя выживания. Во имя необходимости — дать ему жизнь и не выдать цели. Она старается чрезвычайно сильно, она прикладывает все усилия, но все равно запаздывает: много раньше, чем дверь их дома берут на таран и выносят к чертям, через доски просачивается запах. Стойкий, омерзительный волчий смрад пыток и канибализма. Альфий запах. Запах предательства и стрельбы по своим.
Его зовут Иоганн Шмидт, и его имя Брок находит не через десяток и даже не через два десятка лет. Уже после вступления в ряды ЩИТа, уже после получения пропуска с красной чертой на боку, он достигает дверей архива и те открываются перед ним, поддаваясь его руке. Шмидт считается мертвым, а ещё считается приспешником ГИДРы, но в первое Брок даже не пытается поверить. Он идет по его запаху до самой Польши, чтобы потерять его среди первого в своей жизни концлагеря для малолетних шерстяных комков. Он находит его запах через десяток лет после побега где-то в границах Италии. Он находит его запах в Тунисе и Турции, он находит его в Бухаресте. В восьмидесятых следует за ним до самой алжирской резервации — вот что ведет его на самом деле, но Стиву знать об этом вовсе не обязательно. Иоганн Шмидт считается мертвым, как, впрочем, и вся остальная ГИДРА, но временами Брок все ещё чувствует его запах.
В коридорах ЩИТа от разных, не связанных между собой агентов.
На подавлении восстания во все той же алжирской резервации пять лет назад.
И во снах — в каждом из тех, где бьется с ним, а после побеждает.
Этот запах не забывается ни на единое мгновение, пока ЩИТ предлагает ему работу, не предлагая власти. Ее Брок забирает сам. Без стеснения. Без промедления. Без сожалений? Его послужной список просто пополняется слишком быстро, Хелен просто снабжает его вересковой жвачкой, полнолуния просто больше не являются помехой. Он контролирует все, и он ждёт, наблюдая за тем, как мир меняется, не изменяя себе в самом своем основании: Шмидт остается жив и будет жить до момента, пока Брок не прикончит его собственной пастью.
Это не спасет его родителей. Да к тому же сопутствующий ущерб уже точно пересекает границу злых пяти сотен погибших, что волков, что людей. Но ему самому — это придется по вкусу. Именно поэтому Брок слишком хорошо понимает Стива, а ещё слишком хорошо знает таких, как он. Ни единая война не случается за день, победа всегда требует подготовки. И во втором Джеймс разбирается даже лучше их обоих. Нарочно или случайно — он держится, потому что тоже ждёт.
Брок просто повышает ставки, глядя Стиву прямо в глаза.
Стив просто говорит:
— Ваше слово, Рамлоу, против моего. Или лучше — ваша реакция на аконитовую пыль? — их общее незавидное положение пахнет злобой и бешенством, а ещё непримиримостью с обстоятельствами. Стив продолжает и рыть, и копать, а ещё точно имеет при себе сообщников. Кто помогает ему? Броку чрезвычайно плевать, потому что на аконитовую пыль он правда реагирует — крайне бестактно. Посади волка за стол и увидишь на столе хвост? Брок может выдержать интоксикацию и удержать контроль над всей собственной волчей сутью, что среди приближения смерти всегда начинает сходить с ума, но удержаться от обращения у него никогда не получается. И правда явно располагается с удобством на стороне Стива. Но отнюдь не вся. И явно даже не собственной половиной. Когда Стив говорит: — Не обманывайтесь. И не пытайтесь убедить меня, что вам нечего терять.
Брок думает только о том, как выгодно и дорого его сиськи выглядят в капитанском костюме. Ещё — думает о том, что всей нации это придется по вкусу. Смерть их гордости. Вымирание их справедливости. Ни Пирс, ни Фьюри не упустят возможности обставить все так, будто он умер от лапы волка, даже если по фактам все будет иначе, а после начнётся посмертная акция милосердия, и каждый волк прочувствует ее электричеством на собственной шкуре. За смерть Капитана! За смерть Америки! Им всем, сидящим высоко и глядящим за горизонт, она будет чрезвычайно выгодна какое-то время. Они смогут ужесточить контроль, оправдав его волчьим неповиновением. Они смогут сжать кулак власти крепче, оправдав это необходимостью более пристального наблюдения за безопасностью.
А после найдут приемника — того же Джеймса. Он, конечно, не согласится, но все то, чем ГИДРА его наделила, все ещё является ей принадлежащим. И ничего чистого не существует. И ни к чему доверия нет.
Стив понимает это явно ничуть не хуже его самого и медленно прищуривает собственный колкий, ледяной глаз с голубым зрачком. Он уже угрожает, и Брок качает головой, будто пытаясь освободить в ней место для этой новой угрозы его высочества. Все места занято его сиськами, его твердой стойкой, а ещё Джеймсом — когда тот смотрит на них посреди коридора, он пахнет так, будто очень хочет оказаться между. Не тянуть. Не терпеть. И больше не держаться.
Но сдаться кому и на чью милость? Последнего у них не существует. Закончилось уже, к сожалению. Да и белого флага никто из них принимать не станет. Его высочество, конечно, не жалует казни, вместо них жалуя резервации и отпущение грехов для всех покаявшихся, но когда приставляет дуло Броку под пасть, его рука не дрожит. И Брок знает, знает, знает таких, как он. Брок таких видит каждое утро в собственном отражении, а ещё видит, когда смотрит на Джеймса.
Им предложат закончить, им пригрозят и их будут умолять, но они не закончат, пока сами не решат — что время пришло.
— Мы на равных здесь, не так ли? — качнув плечом, Брок улыбается ему оскалом и говорит прямо, а стреляет словом метко — он может грохнуть Джеймса. Пускай Стив ещё не знает, что тот волк, пускай Стив уже явно догадался, что он одиночка, Брок может сделать это, Брок может вспороть ему глотку и стоит к нему прямо сейчас много ближе, чем к Стиву, к тому же. Шаг, разворот, отбросить пистолет и обратиться за две секунды. Джеймс за ним не поспеет, у него с этим проблемы да к тому же металлическая рука. Если будет обращаться не сняв ее, она может даже отвалится, но упущенное время — будет стоит ему дорого.
И ладно, быть может, в человеческой форме он сможет биться тоже, но что сделает Стив? Будет стрелять по ним? Будет стрелять, точно зная, что может попасть в своего чудного «Баки»? Брок желает поглядеть на это из первого ряда, жаль у него нет попкорна, потому что здесь вся власть и вся справедливость Стива пасанет, оставив его жопу неприкрытой. И правда покажется. И кровь потечет… Джеймс будет отбиваться, но против альфы он ничего не стоит, какими бы габаритами ни обладала его волчья форма. Глаз все равно светит ровным желтым цветом — почти тем, который подсвечивает Стива со спины.
И, впрочем, именно им.
Брок же говорит прямо, а ещё имеет в виду, что здесь — его люди. Они знают, кто он. Они будут за него и стрелять, и биться. Таузиг не станет обгладывать кость сомнения и трех секунд, прежде чем обратится тоже. И в ЩИТ возвращаться никому уже не придется — вот как Стив смотрит ему в ответ.
Если Брок кинется, они полягут здесь все.
— Определенно нет, — качнув головой, Стив не отдает Джеймсу и единого взгляда, но точно слышит, как у того вскипает кровь. В бешенстве. В ярости. Бросишь меня здесь, ублюдок — вот о чем она ревет и рычит в низком, вызывающем лишь желание злобно расхохотаться диапазоне. Но Стив играет хорошо. Стив правда играет хорошо, а ещё на каждое новое «не верю», что ему прямо в лицо с рыком и придыханием бросает Брок, открывает собственные кости. И в тех костях всегда кроется правда, только она же — ложь. Стив хороший мухлежник и просто восхитительный лжец. Стив говорит: — Здесь — нет.
И Брок чувствует — он не доживет до утра. Даже если сейчас они все разойдутся с миром, Джеймс сдерет с него шкуру человеческими ногтями и побрезгует даже выпускать когти. Он оторвет ему руки и ноги, уронит тело на пол, поскользнувшись в горячей крови, а после будет медленно, поворот за поворотом откручивать голову, пока все связки не истончатся и не разорвутся вдрызг. И где-нибудь в начале он его точно трахнет — вот как он пахнет сейчас, когда Стив говорит открыто и честно.
У него нет слабостей.
У него нет никого.
И давить на него не имеет смысла.
Именно в этом они с Броком чрезвычайно отличаются, вот что Стив пытается сказать. Именно в этом — Стив его побеждает. Брок позволяет себе злобливо рассмеяться, Брок позволяет себе закрыть глаза, а ещё качает головой вновь. Он принимает поражение и соглашается. У него тут стая, он тут альфа и всё такое. Пусть Стив себе и дальше балуется с властью и привилегиями — кто Брок такой, чтобы у него это забирать? Он здесь лишь ради наблюдения за миром, который меняется. А ещё он знает секрет.
И точно знает таких, как Стив, но есть нюанс — они одинаковые лишь почти. И это «почти» имеет собственные особенности. Это «почти» может рычать и беситься, оно может отстреливать, оно может даже казнить, но оно никогда, никогда, никогда не посмеет кинуться на него, если Брок будет беззащитен. У этого «почти» есть компас и есть путь, а ещё есть желание докопаться до правды, но вместе с тем есть и иное.
Именно то, что ровняет его к Джеймсу — ради необходимости скрыть самое важное оно будет крошить налево и направо.
Пока сам Брок отказывается скрываться ещё задолго до того, как за его родителями приходят. Ему тогда двенадцать волчьих. И отнюдь не тогда он становится альфой. Но получает свой последний и самый честный урок: родители лгут ему, чтобы его защитить, не имея ни малейшего понятия — он может за себя постоять. Он может стоять у стены, он может стоять на электрическом стуле, а ещё может стоять с концентрированным аконитом в крови. Сейчас стоит напротив всей гордости и всей нации, и она говорит ему прямо в лицо — Брок заплатит тройную цену за все собственные выебоны, если не прекратит играться. Родригес и Роллинз, Мэй, после — Таузиг; а ещё есть Кейли и Лили, но они обе без боя сдаваться не будут. И малышка точно продержится дольше матери — Брок не скажет об этом Джеку заранее. Брок не скажет ему, как сильно смердит падалью и нечистотами. Брок хочет очень увидеть, в каком ахуе вытянется его лицо.
Потому что альфами не рождаются.
Альфами однажды становятся и учатся стоять до конца — перед кем бы то ни было.
Поведя плечом, Брок вдыхает поглубже, с широкий, лживым зевком трет щеку. Он не устал и в нем ещё полно сил. Он может ещё и биться, и рычать, и скалится. Но весь этот перебор угроз, что чужих, что собственных, ни к чему не ведет, а ему чрезвычайно лень стоять здесь до утра. Он, конечно, может, но зачем, если дома в холодильнике есть пиво, а ещё неподалеку есть лес, где можно завалить очередного оленя? Джеймс с ним, конечно же, не пойдет, но в следующий раз будет снова с упоение жрать разделанное мясо.
Потому что вся его привередливость заканчивается ровно там, где начинается тот самый мир, что никогда, никогда, никогда не устанет меняться. Ещё потому что Брок знает, как вкусно разделывать тело.
Ещё — потому что Брок говорит:
— В любом случае и прежде чем я дам вам клятву верности, которую не буду блюсти. Ваше слово, ваше высочество. Какой отчет хотите видеть у себя на столе завтра по утру? — вскинув к Стиву глаза, Брок задает вопрос и больше увиливает, а ещё не поднимает белого флага. Он не предлагает ничего, уже отдавая все. Он ничего не просит, уже требуя. И в ответ на все это Стив взбешенно глядит на него с внимательным, жестким прищуром. Он притворяется, что ему нужно обдумать, он притворяется, что что-то еще нужно здесь выбирать, пока правда растекается по воздуху смрадом бешенства Джеймса и его возбужденной яростью. За каждое слово о том, что Стиву нечего терять. За каждое прикосновение к шерсти Брока, чей окрас явно приходится Стиву по вкусу.
«Не верю» уже звучит и уже выламывает все, что есть — иначе не будет. Брок предупреждает Джеймса заранее, давая ему время подготовиться, только просчитать не получается, успевает ли он. Джеймс держит дистанцию. Джеймс держится сам. А еще прячется, прячется, прячется, и в этом они со Стивом почти идентичны.
Так, будто волчья жестокость когда-либо была отлична от человеческой. Или действительно собиралась таковой быть.
— Я буду ждать вас в своем кабинете, — Стив сщелкивает с собственного языка требование, не собираясь распространяться: он в этом кабинете Брока и разложит, и выебет, и убьет. Завтра утром это случится, только доживет ли Стив до этого утра? Брок сомневается. Брок ни во что подобное не верит так же, как в волчьих богов. И Брок медленно, широко ухмыляется — его нутро не совершает ни единой ошибки за все годы его жизни. Его нутро отказывается ошибаться сейчас. Оно делает выбор, и тот выбор определенно является верным в самой собственной сути, потому что Стив выдерживает три секунды, а после разворачивается спиной — к альфе, трем боевикам, медведю-гризли и волку-одиночке. Ему насрать, потому что он знает, что никто из них не посмеет на него кинуться. Ему насрать, потому что он уверен — они могут убить его прямо здесь и прямо сейчас. Никакого договора так и не случается. Это не перемирие, а они не то что бы воевали. Брок, к примеру, ещё даже не начал. Но он начнёт. Он ещё долго собирается смотреть, как меняется мир. И отступить не посмеет, пускай даже прямо сейчас Стив говорит: — Больше нам здесь задерживаться не зачем. Вылетаем.
Он делает единый шаг на опущенный трап джета и секунда в секунду горизонт на юге взрывается. Тот самый беглец, за которым их высылают, находит собственную казнь, как и должно, но никто не вздрагивает. У полосы земли светлеет будто рассветом, но на самом деле испепеляющим огнём справедливости и власти. Его высочества. Наивысшей инстанции власти.
Но Стив — даже не оборачивается. Просто поднимается по трапу и уходит в джет, оставляя за своей спиной пепелище. И продолжая, продолжая, продолжая идти к почти по-библейски яркому потолочному свету.
