Пей со мной, сукин сын

      — Даже сейчас, Баки? — он закрывает входную дверь с хлопком, а ещё повышает голос с первого же произнесенного звука в необходимости — привлечь внимание. В необходимости отрезвить и встряхнуть интонацией за шкирку. В необходимости вынудить его обернуться. Это срабатывает разве что на половину: переодевшийся в гражданское ещё в Трискелионе Баки замирает в семи шагах от входной двери и пяти шагах от Стива. Его руки сжимаются в кулаки. Его плечи напрягаются под тканью кожаной куртки. Стив впивается собственным взглядом ему в затылок, очень желая, что это будет ощутимо поверх кожи и шейных позвонков, а после рявкает: — Не станешь говорить со мной даже сейчас, сукин ты сын?!       От стали и жестокости его интонации вздрагивают, кажется, все стены и все предрассветные, только разлепляющие глаза птицы. Они ещё не поют и ещё не пытаются разбудить — этот район, этот город и этот мир, давным-давно растерявший все то настоящее, что в нем когда-то было. Но Баки — даже не дергается. Только звучно скрежещет зубами, поводит металлическим плечом. И почти выплевывает, не делая и единого движения, чтобы обернуться:       — С тобой мне говорить не о чем, — за все прошлое и за все отсутствие будущего. За все иллюзорное, больше похожее на призрак, чем на реальность, настоящее, которого не существует. За все то, что между ними было? Между ними никогда и ничего не было, кроме разве что Стива, временами во время секса с очередным Тимоти, Джейком или Максом закрывающего глаза и представляющего невозможное. Нереальное. Никогда, никогда, никогда не посмеющее случиться. Именно поэтому и по любой другой сотне причин на выбор — между ними ничего не было. Гетеросексуальность Баки всегда шла на шаг впереди него и определенно шла вровень со всей планетой, цепляя одну за другой миловидных, светловолосых девчонок в барах, чтобы по-быстрому отлизать им в вонючем туалете или трахнуть над изгаженой чьей-то мочой раковиной. У них, этих молоденьких блядей, явно была чрезвычайно низкая планка требований и вовсе не было от жизни ожиданий, Баки же это устраивало. Или даже нравилось? Стив не спрашивал и не собирался, отлично зная, что там, где он залезет в чужую постель вопросами, через неделю он попробует залезть туда самостоятельно. Собрать сомнительные факты, напоить, продавить, а после… «После» в этих планах никогда не существовало.       И между ними — никогда ничего не было.       Но вместе с этим Баки отнюдь не имел права трепать ему нервы и слишком настойчиво лгать, что ничего не происходило. После секса с Броком — в особенности.       — Погань, — скривив собственный рот, Стив расстёгивает ветровку, чтобы просто занять руки и дать Баки, дать, дать, дать ему последний шанс до начала драки. Всех этих шансов, неиспользованных и просроченных, у Баки набираются полные карманы, но не все Стив мысленно именует последними. Он отдает ему десяток привилегий по выученной, почти собачьей привычке из прошлого — там Баки их уважает. Он их ценит. Он о них очень печется, а ещё очень любит подкармливать их и никогда не смотрит с жалостью. Лишь поэтому Стив продолжает — привилегии, привилегии, привилегии. Ему лишь нужно время на адаптацию? Ему лишь нужно приспособиться и привыкнуть? Баки привыкает за первые сутки, а всю свою адаптацию смывает в унитаз, на второй же день знакомства с Мэй начиная рассыпать вокруг себя флирт и заигрывания. Эти ублюдские, обворожительные и сучливые улыбки, на приобретение которых у Стива заканчиваются все талоны, существующие в прошлом веке. Но в этом он говорит и щелкает по пространству собственным словом, будто кнутом: — Омерзительный. Трусливый. Кусок дерьма. Вот ты кто, Джеймс Бьюкенен Барнс.       Полное тройное имя раскатывается по его языку, выжигая все вкусовые рецепторы огнём его злобы и его бешенства. За все молчание. За каждый побег. И в особенности — за каждое возвращение. Будто ничего не было. Будто Стив ничего не спрашивал, ни на какие миссии не летал, никакие вводные не получал и никого, никого, никого никогда не казнил. Сожаления? В этом мире нахуй не осталось уже ничего настоящего и, если кто-то один хотел жить, кто-то другой всегда должен был умереть. Кто-то должен был подохнуть, а после сгнить, потеряв собственную голову среди трибуны и прямо перед отплясывающей до самого заката толпой. И у Стива вряд ли были привилегии, чтобы говорить: его жизнь весит много больше любого Лиама, любого другого человека или волка; но эти привилегии ему уже выдали и то отнюдь был не Пирс, то отнюдь был не Фьюри.       Однажды и в самый первый раз его мать поцеловала его в лоб, обняв теплыми ладонями за щеки, а после произнесла — он может все изменить.       Он мог тогда. И он может до сих пор. И он сделает это, даже если придется сжечь весь мир дотла, а после отстроить заново. Ни сопутствующий ущерб, ни последствия, ни что-либо иное, столь риторично пугающее — оно не имело веса. И сожалений не было. Но Баки был и был же одним из тех, у кого вопросы были. Вчера и завтра, сегодня и прямо сейчас они обязаны были быть у него, но вместо любого возможного Стив получал лишь привычное и единое.       Молчание.       Побег.       Диверсия?       Баки оборачивается к нему прямо сейчас, реагируя все же на полное имя, а ещё на хлесткий удар без единого грамма жалости. Стив вкладывает в него все, что имеет. Стив кривит губы, кривит все лицо в остервенелом омерзении — этого Баки он не узнает и узнавать не собирается. Была то ГИДРА или фикция, были то эксперименты или пытки. Что бы там ни было, Стив не собирался принимать на веру смерть человека, который был его настоящим всю ту его бесславную, болезную и дрожащую жизнь.       Ту самую, где люди вокруг так любили обжираться привилегиями за его счет.       Баки никогда не был одним из них. И пока была жива любовь, Стив любил его, а когда умерла, приложил все усилия — чтобы не забыть. Вот что ему осталось, когда настоящее кончилось, истончившись до прозрачного. Вот что он выбрал, когда мир взорвался и послышался первый крик: при всей собственной трусости и ссыкливости, Лиам не подвел его, Лиам показал этому миру всю истинную жестокость. Он вырезал целый участок, выгрыз его собственной пастью, располосовал его жестокостью когтей. Его вела ярость, но на самом деле его вел первобытный, жестокий ужас.       Как бы они ни начали, и как бы ни закончили, именно там, в той камере и будучи прикованным по рукам и ногам, Лиам понял — Стив превратит его жизнь в ад наяву и будет держать его живым так долго, пока все его внутренности не сгниют, если Лиам не предоставит ему доказательств. Не даст ему подтверждения. Не выдаст ему факты, факты, факты и всю свою ярость до самого основания. Стив будет преследовать его, Стив изживет со свету его стаю, его пару, каждого его близкого и дальнего друга, но его убивать не станет, потому что иногда достаточно просто заставить — смотреть. И не отворачиваться. И не отводить взгляда. И биться в оковах, пока кости не обратятся прахом.       Но так и не получить возможности — спасти.       Лиам почувствовал это тогда и сделал свой ссыкливый выбор. Именно поэтому в его казни не было совершенно ничего личного. Как, впрочем, и между ними с Баки? Прямо сейчас тот оборачивается резко и смотрит ему прямо в глаза. Будто оно есть. Будто оно точно было. Стив не прячет о него ни своего презрения, ни всей своей злобы. За эти никчемные прятки. За этот очередной побег.       Потому что Брок — оборотень; и Стив не собирается верить, что у Баки не найдется для него ни единого комментария на этот счет. Потому что Брок является волком, и Стив соглашается, Стив, вообще-то, чрезвычайно доволен, а ещё это — именно то, что ему нужно. Ядреная и ядерная боеголовка. Отсутствие дрессировки в присутствии знания о собственном местоположении. Алый глаз. Жестокий клык. И многоцветный окрас шерсти. Брок подходит к нему впритык среди аконитового смрада, что просто обязан лишить его и самомнения, и разума, и всего человеческого. Смрад не справляется. Брок контролирует центр управления и все происходящее так же, как контролирует порядок в собственном доме. Даже когда, после первого секса и ужина в их первую ночь там, затаскивает его в спальню вновь и раскладывает на грязных, заляпанных спермой простынях — он контролирует. Он следит. Он всматривается.       Стив не нуждается, но уже забирает — себе. Потому что он здесь власть. Потому что он здесь справедливость. А ещё потому что он наивысшая инстанция и никто не скажет ему ни единого слова, если он ничуть не случайно Брока пристрелит. За все хорошее и все самое худшее. Это случится в единый момент, но до него — Стив будет владеть. Стив будет приказывать. И Стив будет угрожать.       А ещё — будет наслаждаться каждой блядской секундой происходящего.       Пока Баки рявкает:       — Уж лучше быть куском дерьма, чем драной подстилкой у правительства. Нравится, как напихивают за щеку пару новых законопроектов, а, Сти-ив? — его интонация равняется с интонацией Лиама из прошлого века и Стив не удерживает краткого спазма. На собственном лице. В собственном теле. Баки бьет не по предпочтениям и бьет, впрочем, вообще не его, но определенно остается удовлетворён. Хищно, жестоко оскалившись, он медленно разводит руками в стороны и это его движение говорит много громче, чем мог бы сказать он сам.       «А на что ты рассчитывал, Стив?»       «Думал, я не увижу, что ты делаешь, Стив?»       «Думал, я не увижу, как тебе это нравится, Стив?!»       И всё же он бьет по предпочтениям. По вкусовым рецепторам. По всему Стиву — разом и полностью. Стив не реагирует в первую секунду лишь по выученной еще восемь с половиной месяцев назад привычке. Сначала он должен обдумать, после он должен действовать. Сначала он обязан перебрать мысленными пальцами все последствия, после он может позволить себе нажать на курок. Сначала он должен — остановиться.       После он может — двинуться.       Потому что ничего настоящего уже нет, и всё настоящее мертво, а еще потому что Фьюри говорит достаточно чётко и ясно: в этом веке вопросов не задают. В этом веке за все вопросы отводят в камеру пыток или создают ее в реальных условиях. Но есть нюанс, и проблема, и выбеленная, обглоданная кость прямо в глотке у каждого из них — у Стива нет слабостей. У Стива нет ничего. И все, что у него есть, принадлежит ЩИТу. Оно принадлежит правительству. Оно принадлежит нации. Телефон, щит или трусы. Ручки, которыми он пишет, презервативы, которые использует, или квартира, в которой живет. Они наделяют его привилегиями и дают ему власть, чтобы посмотреть, насколько хорошо сможет ею распоряжаться, но нюанс не меняется.       Все, что они могут, забрать у него — лишь это.       Но больше — не смогут ничего. Любая попытка завалить его не оправдается. Любая возможность создать для него пыточную в реальных условиях, отстреливая СТРАЙК или Баки, является иллюзией. Он приходит в этот век без них и без них точно уйдёт, потому что они так же являются тем, что ему выдают подобно власти или привилегиям.       Баки бьет по предпочтениям, не пытаясь даже выискать слабину — он просто желает спровоцировать. Он просто желает, чтобы Стив собственным кулаком дал ему повод занести руку и ударить. Замерев и остановившись, Стив делает медленный вдох, а после, с мягкой, нежной и лживой до самого основания улыбкой, холодно говорит:       — Если у тебя есть какие-то претензии к моей работе, я дам тебе номер моего секретаря. Ты сможешь передать их ему, как только его рабочий день начнётся, — и это, конечно же, ложь. У Стива нет ни секретаря, ни секретарши. У Стива нет подчиненных такого типа, и все свои дела он ведет сам. Записывает в ежедневник, валяющийся в столе в кабинете, все вылеты и все казни, а ещё все патрули. Записывает туда все приказы, все приходы Пирса в своей кабинет и все собственные походы к Фьюри. Дата, время, место, краткая выжимка произошедшего длинной в одно предложение. Без конкретики, без дополнительных пометок и без любых собственных размышлений — последнее, что ему нужно, это оказаться скомпрометированным.       Именно так, как он оказывается уже в центре управления и на глазах Роллинза и Мэй. Брок использует это, потому что он умен, но ему все же не хватает наглости — продавить до конца, поставить на кон вообще все, что у него есть. Стив вряд ли может именовать что-то подобное трусостью, но глядя Баки в глаза все равно говорит: у него есть работа. Она его устраивает. Он старается выполнять ее наилучшим образом. Он не нуждается в понижении, в разжаловании или в смерти. И ни к чему из этого он определенно не стремится.       Это ложь? Здесь нет сожалений, и его сердце не вздрагивает так же, как Баки — не задаёт вопроса. День, два, неделя и вот уже набирается почти два с половиной месяца. Баки ничего у него не спрашивает, Баки молчит, Баки к нему вообще никак не относится. И все привилегии, которые у Стива когда-либо были для него, просто заканчиваются. Поэтому он говорит: настоящего нет. Поэтому он говорит и его слово точно читается в его глазах.       «Курс теперь такой, Баки.»       «Либо ты держишь штурвал крепко, либо ты будешь за бортом, Баки.»       «Не зависимо от того, сколько многое ничего нас когда-то связывало, Баки.»       — Ах, ты сученыш…! — Баки дергается вперёд раньше, чем произносит первый звук, но Стив все равно успевает — оскалиться гордо и надменно. Чужая провокация получает для себя ответную ничуть не меньшей силы. И Баки, что держался от него подальше так долго и так усердно, конечно же, не выдерживает. Он срывается на бег сразу. Быстро и устремленно преодолевает все пять шагов между ними, а ещё наклоняет корпус вперёд. Баки берет его на таран, но естественно с позволения: у Стива находится целая секунда на то, чтобы увернуться, и он выбирает не. Он выбирает то же, что выбирает и всегда. Не бежать. Не чувствовать страха. Не сдаваться.       И, конечно же, не — умирать.       Баки врезается в него всем собой, обхватывает за пояс и с краткой задержкой получает кулаком в печень. Это заставляет его дернуться, но совершенно не останавливает. Он вбивает Стива в стену, перехватывает за запястье ведущей руки. Это определенно не ошибка и просто не может ею быть. Стив в подобное никогда не поверит. А между ними, конечно, ничего не было и вряд ли что-то могло действительно быть, но они знали друг друга. Они дружили. Они жили вместе. Они были рядом друг с другом на протяжении десятилетий, и они точно знали самое важное: ведущая рука и аллергические реакции, детские мечты, любимые школьные предметы, любимая выпивка, предпочтительный режим дня и обморок при виде крови. Последнего, правда, ни у кого из них не было и появляться не собиралось.       Тогда.       Или сейчас — когда Баки распрямляется и Стив со всей силы бьет его головой по носу.       Собственной возможностью увернутся он просто не пользуется, у Баки же ее забирает. Крадет. Изымает за все преступления и за все жестокое молчание. Кость перегородки хрустит, заставляя ублюдка отшатнуться на два шага. Он медлит, не пытаясь опустить резко задравшейся головы, не пытаясь напасть вновь. Стив может? Да. Определенно. И точно. Стив может сделать шаг, врезать ему локтем прямо в кадык, а после хватануть за волосы и отшвырнуть на пол. Напасть. Оккупировать и бить до момента, пока его не начнут умолять, только этого не случится. И Стив, впрочем, не нападает. Он делает глубокий вдох, наблюдая за тем, как медленно, зловеще Баки опускает голову. Из его ноздри быстрым, ловким ручейком уже струится кровь, но глаза.       Его глаза горят серым дымом газовой камеры и ярости.       Когда он говорит:       — Я дал тебе сотню возможностей избежать этого. Но ты — напросился сам, — и Стив чувствует, как каждое слово собирается поверх его напряженных плеч. Оно тянется к верхнему шейному, оно стекает по позвонкам одно за другим. Это случится сейчас? Стив надменно вскидывает бровь, а ещё кривит губы, потому что он не поведется. На эти сказочки. На эти россказни. На это угрозы? Ни единая из тех, что Баки может ему сказать, ничего не стоит. Он горазд только бегать да прятаться, а после вновь и вновь возвращаться — Стив успевает возненавидеть это так же сильно, как всегда ждал.       Вот сейчас среди душного страшного сна посреди казармы его тронут за плечо. Вот сейчас он дернется сам и проснется. Вот сейчас он обернётся, а после увидит — Баки. Серый, дымный глаз. Кривая, утомленная улыбка. Но он в порядке и жив, а поезда не было, как не было и падение. Вот уже сейчас… Этого так и не происходит. Следом заканчивается и всё остальное. Он просто теряется во льдах, где темно и тихо, а ещё нет ни единой мысли, потому что настоящего нет в пустоте. В пустоте нет ничего.       Но у любой пустоты есть срок годности.       У нового века есть новый курс.       У него же — точно нет того Баки, который прямо здесь и прямо сейчас сплевывает всю натекшую в рот кровь. Который дергает головой. А ещё дергается всем телом. Стив должен бояться его? Стив должен сжечь этот мир дотла, а ещё должен играть по правилам. Стив не должен ни подставляться, ни задавать вопросов. Стив точно не должен никому ничего и тем более рассказывать — Брок это альфа, альфа это Брок. У него алый глаз. У него многоцветная шерсть. У него большой волчий клык внутри оскаленной пасти. Стив смотрит на Баки в упор и прикрывает глаза, желая подставиться, а ещё поставить, наконец, точку. Все те привилегии, что он ему выдает, заканчиваются.       Либо Баки делает свой ход сейчас.       Либо он будет мертв.       Но он же — делает. Стив прикрывает глаза и слышит, как чужое тело дергается вперёд. Первый удар летит в корпус, встречая сопротивление его вскинувшейся руки. Второй же метит куда-то в шею. Баки желает перебить ему кадык? Или Баки желает его? Стив ставит на оба и пригибается, но это оказывается его ошибкой, а ещё оказывается сопутствующим ущербом. Там же, где он пытается обхватить Баки за корпус и толкнуть на пол, сам Баки бьет его локтем вскинувшейся вверх руки между лопаток, заставляя охнуть. От неожиданности. От боли. От металлического конструкции, что ранит и кость, и плоть, но ранить самомнение никогда не сможет. Стив здесь власть. Стив здесь наивысшая инстанция для обращения по любым вопросам. И Стив же здесь справедливость.       Но он охает и допускает промедление — Баки использует то, не собираясь больше размениваться. Баки перехватывает его за запястье, отдирает его ладонь от собственного бока, а после резко отступает на три шага. Он тянет Стива за собой слишком устремленно и слишком сильно — проиграть ему сейчас, это дело чести. Это вопрос достоинства. Это вопрос допустимой уязвимости, которая необходима, чтобы понять.       Стив ошибся на его счет?       Или Стив был прав?       Стив просто проебывается по всем фронтам, спотыкаясь на резком движении, которым его утягивает вперёд. Стив пытается дернуться в процессе, Стив пробует сделать новый замах, и Баки закрывает живот согнутым коленом. Это тактика и это стратегия — на ринге они всегда спаррингуются иначе. Они играются там, но они же дерутся здесь. То колено, которое Баки сгибает, он же выносит вперёд и в сторону, а ещё делает шаг. Он нападает, пока Стив безуспешно пытается выдрать собственное болящее запястье из железной хватки живой руки. Он обходит его почти что скачком и оказывается за спиной. Плечо взвывает жестокостью чужого присутствия, когда рука оказывается вывернута. Этот прием Стив знает, но сознание сбоит — в последний раз, когда он использовал его, Брок оказался распят у стены. Он хрипел, он стонал, и Стив трахнул его, оставив ему после себя перемазанные спермой бедра, а ещё влажный, жадный рот. У Баки был такой же? Так сказал Брок. Стив же не должен был думать об этом прямо сейчас, но ему хотелось. Думать. Чувствовать. А ещё сдаться в конце концов и просто убедиться — в собственной правоте, правоте, правоте.       — Давай же, Стив, будь хороший мальчиком, гребаный ты сукин сын, — Баки толкает его между лопаток, заставляя на секунду задохнуться от простреливающей боли в плече, а после в несколько жестких шагов оттесняет к стене и вбивает в нее грудью. Стив подчиняется, потому что это не случайность. Стив подчиняется, потому что ему нужно проверить и убедиться в необходимости снимать пистолет с предохранителя, но правда кроется где-то внутри — он слышит и чувствует, как прогибаются его ребра под натиском стены. Он слышит и чувствует, как воздух спирает в легких. А сердце уже заходится. Оно бьется, и бьется, и бьется, и ожидает удара, только нового так и не происходит. Баки звучно втягивает текущую из носа кровь назад, наваливается на него всем собственным весом и с металлической рукой сверху, а ещё запирает его. Стив чувствует себя так, будто на нем сверху лежит не меньше, чем широкая, гранитная плита, когда Баки выпускает его запястье, не выпуская вывернутой руки. Когда Баки говорит, между ребрами ладоней сжимая собственный нос: — Ещё раз посмеешь сломать мне нос, и я сломаю тебе хребет, Стив.       «Я перебью тебе каждый позвонок один за другим и начиная от копчика, Стив.»       «Я буду наблюдать за тем, как постепенно ты теряешь чувствительность в конечностях, Стив.»       «Я буду ждать, когда тебя утопит паника, и только после убью, Стив.»       «Надеюсь, мы друг друга поняли?»       Все, что понимает Стив, так это то, что его глаза, открывшиеся на несколько секунд, закрываются вновь. С хрустом Баки ставит сломанный нос на место, а ещё звучно, влажно облизывает точно соленый от крови рот. Где-то у тыльной стороны собственной, прижатой к лопаткам ладони Стив чувствует его быстрое, взбешенное сердцебиение. Но слышит его — много чётче. И открывать глаза просто не хочется. Он побеждает, выдерживая долгий злой век ожидания. Он побеждает, отвечая на провокацию ещё более сильной и жесткой. Он побеждает, побеждает, побеждает.       Баки же почти рычит собственным человеческим тембром ему прямо на ухо:       — Хотел, блять, поговорить? Так давай поговорим, Стив. И начнём мы разговор с того, что ты мне объяснишь, где потерялся этот блядский момент, когда все изменилось, — Стив трется щекой о поверхность обоев, Стив делает медленный, голубой вдох. От Баки пахнет мылом и вовсе не пахнет пылью заброшенной базы, точно принадлежащей ГИДРе. От Баки почти что пахнет бешенством. Не то чтобы Стив чувствует и не то чтобы все ещё прям так сильно злится. Похуй на это и чрезвычайно плевать, но вряд ли все останется так — если Баки посмеет отстраниться прямо сейчас. Он придавливает его к стене собственным весом. Он дышит ему на ухо суетливо и достаточно быстро. Только он же — бедрами не прижимается, и это не какая-то сраная загадка, а Стив не идиот. Стив видит, как Баки смотрит на него последние два с половиной месяца. Стив слышит, как каждые пару ночей Баки просыпается от похабного сна, как он стонет его имя и как он толкается в собственный влажный кулак. Стив не забывает — как Баки дрочит, запершись в собственной спальне прямо над кухней в домике Брюса. И если прямо сейчас он не возбужден, Стив точно кого-то убьет, но, впрочем, угадывать так и не приходится. Потому что Баки задевает щекой его ухо, потому что он уже вплетается в его волосы пальцами живой руки и оттягивает его голову в сторону. Стив согласен. Стиву плевать. Ему нужен секс. Ему нужен этот блядский ублюдок Джеймс Бьюкенен Барнс. А ещё — ему нужно ответить. Он почти даже делает это, он просто не успевает. Баки бормочет жесткое, почти жестокое: — Блять.       И вылизывает его шею широким движением влажного от слюны и натёкшей в рот крови языка. Баки делает это медленно. Баки точно пробует его на вкус, и Стив заходится дрожью, жмуря глаза. Слишком долгое ожидание оказывается награждено самым лучшим и вовсе не настоящим. Настоящего теперь не существует. Но напротив подобного суррогата — плевать. Похую. Не имеет значения. Стив сдавленно, сквозь сжатые губы мычит и пытается прогнуться в пояснице, пытается потянуться назад, уже выдавливая:       — Ничего, — «не изменилось». «Ничего не было». «Ничего не происходило». «Они кинулись на меня в подворотне и я ответил им: я могу делать этот весь день». «И я делаю». Он не произносит ничего из этого, просто захлебываясь вдохом похоти и чужого резкого шага — Баки вплавливается в него всем телом, вталкивается в него, а ещё вжимается бедрами. Он чертовски возбужден и под тканью форменных брюк его член тверд. У него горячий и жадный рот — Стив не собирается подыхать, если не проверит этого пиздежа Брока, но Стив точно кого-нибудь убьет. Стив не станет размениваться. Все настоящее мертво, так и что ему теперь? Плакать? Рыдать? Или грустить? Может быть, ждать, когда что-то случайно изменится? Баки сжимает его волосы в кулаке до боли и оттягивает голову так, что в шее почти защемляет нерв. Баки выдыхает ему на ухо хрипом, шорохом собственного гнева. Баки трогает металлической ладонью низ его живота поверх ткани футболки и меж краев расстёгнутой ветровки.       Стив не смотрит, видя все это под собственными зажмуренными веками. Стив просто чувствует и каждое, каждое, каждое прикосновения отзывается внутри, стекая куда-то в поджимающиеся яйца. Баки не будет с ним расшаркиваться, а ещё точно знает, что у него есть презервативы. Теперь Стив таскает их с собой постоянно, потому что Брок — блядская мразь; а ещё потому что иначе быть просто не может. Иначе не получается. Иначе не будет, и это уже Стив проконтролирует.       За этим он обязательно проследит.       Когда Баки выдыхает ему рычащим шепотом прямо в ухо:       — Я больше не верю тебе, Стивен Грант Роджерс. Я больше не верю в тебя, — его металлическая ладонь проходится у Стива по животу, а после по груди. Безликие, прохладные пальцы задевают широкой пятерней соски, сжимаются на грудной мышце. Стив побеждает. Стив оказывается прав. Стив вовсе не ошибается. Потому что между ними ничего не было и ничего нет, а ещё настоящее мертво. Все то, что было. Все то, что уже никогда не могло быть возрождено. Баки рычит ему на ухо, Баки вжимается в его задницу собственным намерением и собственным твердым членом, а еще облапывает его, зажав у стены. Если это какая-то шутка мертвых богов, то Стив не против, пусть шутят и дальше, он даже готов за подобное дерьмо заплатить.       Баки, конечно, денег не примет, а еще, вероятно, врежет ему вновь.       Но Стив — просто оказывается прав и просто чувствует, как чужая металлическая ладонь нащупывает во внутреннем кармане его ветровки презерватив. Стив просто отказывается открывать глаза.       Любое обязательное убийство вновь откладывая. До востребования.