Пей со мной, сукин сын

      Ничего не изменилось, вот что Стив говорит ему, но уже — слишком поздно. Баки уже позади, Баки уже прижимается к нему и просто прикрывает глаза. В близи от него пахнет ещё лучше, чем на расстоянии, и это не удивительно, это не вызывает в нем ни единой щепотки шока и поражения, но, впрочем, поражения — в особенности. Баки прикрывает глаза, Баки делает вдох — на всей поверхности языка щекочет рецепторы его вкус. Кожи. Соли ещё не выступившего пота.       Возбуждения?       Похоти. Стив вжимается в него задницей и притирается, не проходит и двух секунд с момента, как Баки нашупывает, разыскивает и раскапывает во внутреннем кармане его ветровки презерватив. Теперь Стив таскает их с собой постоянно. Каждый новый его твердый, стальной шаг сопровождает еле заметный шелест хрусткой квадратной обертки, а ещё отсроченного в будущее удовольствия, на которое Баки не будет, не будет, не будет соглашаться — уже соглашается. Ярость кипит в нем весь обратный путь до Трискелиона. Ярость кипит в нем в душевых, а ещё кипит в раздевалке. Он дожидается, пока вымоется СТРАЙК, занимая себя в тренировочном зале, а после дожидается, когда закончит Стив, и только после заходит сам. Он бережет, бережет, бережет собственную шкуру и отказывается размениваться.       Он не будет тем, кто продаст все по ценнику хорошего секса.       Уже продает. Где-то там, в кладовой, где Брок опускается перед ним на колени и отсасывает ему, Баки продает все, что имеет. Конечно же, получает сполна. Конечно же, получает много больше — когда Брок поднимается на ноги, он целует его со статичным, будто бы правильным голодом, обнимая ладонью за шею. Крепкое, горячее прикосновение его руки пахнет слизанной языком спермой и предсеменем, которые Брок ему не отдает. Отдаст ли Стив? Баки не надеется и отказывается рассчитывать. Всегда найдется что-то страшнее уже существующего и вот находится.       Он срывается именно так, как хотелось слишком давно. С привкусом пускай и собственной крови в самых глубинах глотки, с запахом подавляющего возбуждения, который тянется от Стива. Тот сдается слишком быстро и Баки, конечно же, замечает это, Баки, конечно же, все чувствует, но тормозная система отказывает ему в тот момент, когда он оборачивается. Стив смотрит на него с бешенством, с яростью и ровно так, будто на Баки лежит хотя бы часть ответственности за происходящее. А ещё Стив говорит — это работа, работа, работа и если у Баки есть какие-то претензии, если у Баки есть какие-то пожелания, Баки может связаться с его секретарем. Станет ли? Баки связывается с ним напрямую, оставляя ему синяк между лопаток, а ещё еле перебарывает желание оторвать ему руки сразу же. Ту самую, которой Стив затягивает гарроту на казни. Ту самую, которой так и не спускает курок дула, приставленного под пастью Брока.       Стив говорит, что ничего не изменилось, и он точно лжет, он не может не лгать, но Баки не слышит, как вздрагивает его сердечный ритм. И это злит лишь сильнее, но уже слишком поздно. Он уже здесь, он вжимается в Стива грудью и бедрами, а ещё чувствует — Стив притирается в ответ. Стив толкается задницей чуть назад. У Стива во внутреннем кармане ветровки есть презерватив. Он, конечно, для Брока, но в этом вечере наступает очередь Баки — красть, забирать и заявлять собственное право.       На территории.       На приказы.       На любые угрозы и полное отсутствие предупреждений.       — Снимай штаны, поганый ты мудачина. Снимай их и только посмей, блять, закричать, — втянув звучно все ещё текущую из носа кровь, Баки отстраняется от него бедрами, а после выпускает его волосы из хватки собственных пальцев. Ему нужны обе руки, а ещё ему нужно видеть, как толпы бегут в ужасе прочь, распространяя во все четыре стороны света смрад ужаса. Из-за него мясо будет безвозвратно испорчено. Но из-за него же — голод будет утолен. Не физический. Не телесный. Не связанный вовсе с необходимостью наполнить собственное пустое волчье брюхо. Стив ему так и не отвечает, вместо этого прижимаясь щекой к обоям, а ещё приоткрывая рот, и Баки видит это, Баки слышит, как его свободная рука тянется к поясу брюк. Поцеловать его сейчас, впиться в его рот собственным, заставить его повернуть голову до хруста шейных позвонков — это вряд ли желание, но определенная необходимость, осуществлять которую Баки не будет.       Для чего-то подобного он слишком хорошо знает: всегда может найтись что-то, что будет страшнее предыдущего.       Стив, к примеру, не сопротивляется. Он расстёгивает собственные брюки следом за Баки с опоздание в десяток секунд и погрешностью в одну свободную руку, а ещё тяжело, возбужденно дышит. И точно замирает — в ожидании. Того, что случится. Того, что произойдет. Баки кусает человеческим зубом кончик его уха и вновь вылизывает шею до самой мочки по аккомпанемент собственных, падающих на пол брюк. Стив дрожит и пахнет лишь сильнее. Ожидание и предвкушение трахает его уже, даже не дожидаясь пока сам Баки наденет презерватив. Не дожидаясь ничего вовсе, а ещё со вкусом облизываясь — он отдает Стиву приказ и Стив слушается, потому что он мальчик ничуть не хуже того же Брока. Он такой же прогнивший лжец. Он такой же жестокий ублюдок. И он закусывает нижнюю губу, чтобы не застонать, когда Баки взбешенно шепчет ему:       — Вылизываешь их ботинки, как послушная шавка, и смеешь ещё пиздеть мне, что ничего не изменилось, а? Ты не стоишь не то что моего слова, даже взгляда не заслуживаешь, чертов ты ублюдок, — стянув белье спереди куда-то под яйца, Баки прихватывает зубами уголок упаковки презерватива и надрывает его, впрочем, отрывая к чертям. С шелестом пластик валится на пол прихожей, следом ему на ладонь выпадает презерватив. Запах синтетической силиконовой смазки уже дразнит обонятельные рецепторы, но перекрыть смрад похоти не может. Стив возбужден, и Стив не сопротивляется. Куда пропадает вся его власть? Где вся его справедливость, а?! Баки надевает презерватив и стаскивает с него белье, почти сразу вжимаясь членом в голые ягодицы.       Даже если он не удержится сейчас и позволит себе узел — он не несёт ответственности. За пропажу и смерть, за ту продажную мразь, которой Стив становится, только вопрос: когда? Это случается ещё в прошлом веке или случается в этом. Это просто происходит однажды, но именно это бесит сильнее всего. Драчливый, болезный, низкорослый ублюдок обращается мощным и крепким куском дерьма, выбирая сторону. Без раздумий. Без сожалений. Это просто работа? Баки перехватывает металлической ладонью его запястье и тянет выше по спине, наблюдая за тем, как Стив морщится. У него хочется спросить, и потребовать, и приказать ответить.       «Больно, Стив?»       «Очень сочувствую, но пошел ты нахуй, Стив.»       «Со своими блядскими законами, Стив.»       «И с тем предательством, которым ты повернулся ко мне после всего, что было между нами, Стив.»       Ничего, конечно же, не было, но это «ничего» было слишком объемным и слишком многозначительным, чтобы на него можно было закрыть глаза. А ещё был Стив. Но Стив же — был давно уже мертв. Его место занял кто-то другой. С гарротой в одной руке и отрезанной волчьей башкой в другой. Он точно гордился собой и он смаковал всю собственную власть так, как Баки никогда бы не посмел. Именно в этом между ними, быть может, была реальная разница — Стив именовал все свое линчевание лидерством и спал спокойно.       Баки держал дистанцию, чтобы сберечь от него собственную вонючую волчью шкуру, и не спал вовсе.       — Давай же, Стив. Ты же хотел говорить, так говори, блять, — сжав в пальцах живой руки его ягодицу, Баки оттягивает ее в сторону и притирается членом между. У него стоит и ему хочется, но, впрочем, ему необходимо. Просто увидеть, как чужая серьезная рожа рассыплется осколками вымученного удовольствия, как лицо исказится, как прозвучит первый или просто новый стон. Стив же дрочит на него? Стив пахнет похотью и удовольствием, а ещё вовсе не пахнет яростью. Ему это подходит. Ему все нравится. Он — просто заманивает Баки в ловушку; только ещё не знает.       Это ничего не изменит. Баки трахнет его и свалит. Баки не останется, чтобы дразнить, что себя, что всех мертвых богов. Баки просто срывается и рявкает:       — И только посмей, сука, начать оправдываться, — не то чтобы Стив действительно пытается. Он стаскивает дрожащей рукой собственное белье спереди, он притирается задницей к его члену, а ещё сглатывает. Баки не станет, не станет, не станет о нем заботится, и поэтому сжимает его ягодицы в пальцах до белеющих костящек. Впивается в плоть ногтями, заражает и почти раздирает нахуй — без когтей. Без клыков. Без горящих глаз. Ему хочется, но ему нельзя, как бы все чужое, подселенное внутрь и волчье, ни порыкивало самодовольно. Вот они и Стив пара, Стив ему партнер, Стив должен быть его. Стиву должно быть хорошо, Стив должен быть в безопасности.       Стив, блять, давно уже мертв!       Но сейчас все равно говорит:       — Ничего… Ничего, ничего, ничего не изменилось, — у него сушит глотку и голос звучит с присвистом возбуждения, а ещё недостатка воздуха. Баки слышит, как он обнимается собственный член пальцами. Баки чувствует, как он дрожит, и как сильно он хочет. Быстро и грубо, почти жестоко. Он вжимается в его член, он жмурит собственные глаза прямо у Баки на виду. Убить его сейчас слишком просто, но все же — невыполнимо. От него пахнет почти собачьим кайфом и обожанием. От него пахнет победой. Когда она случается? Стив точно его провоцирует две минуты назад, а еще провоцирует сейчас. Ничего не изменилось? Изменилось всё и Баки никогда ему об этом не расскажет. Потому что Стив не примет его, трехлапого голодранца, как бы громадна ни была его волчья форма.       И именно это глаголет истину — всегда будет что-то страшнее всего уже прошедшего и всего сейчас существующего.       Но, конечно, не прямо сейчас. Не прямо здесь. Пока Баки вдавливает его ладонь ему же между лопаток, а ещё обнимает собственный член. Он пережимает основание, предчувствуя — смерть, смерть, смерть. Потому что Стив уже мертв, потому что Стива уже нет, но это вовсе не имеет веса. Потому что Баки — волчьего рода теперь. У него волчья кровь, волчья тоска по луне и бесшумный волчий шаг дрессированного хищника. И поэтому он уйдёт, как только они закончат, и поэтому он пережимает основание прямо сейчас, сжимая зубы мычанием острого удовольствия. Узел, что желает набухнуть, нагревает основание его живой ладони, но в итоге принимает поражение. Баки же вжимается головкой члена в подрагивающую дырку Стива, а еще толкается.       Стив расслабляется для него.       Стив для него делает шумный вдох носом и для него жмурит глаза.       — Если ничего не изменилось, тогда докажи это, Стив, — Баки бросает ему собственный ответ, чувствуя, как головка неохотно проталкивается внутрь. Стив тугой и узкий, но все равно горячно толкается ему навстречу. Баки прикусывает ему скос челюсти, кусает за шею, а еще делает один за другим вдохи. Чтобы надышаться, но не ради того, чтобы запоминать — за последние два с половиной месяца он чужой запах уже выучил наизусть. Злоба или бешенство. Похоть или горячее томление в паху. Выступающий на затылке, у самой границы роста волос, пот — во время спарринга или очередной миссии. Этот Стив был желанен, а еще был горяч, но прошлым стать не смог бы, как бы ни пытался ему спиздеть. Он был мертв, мертв, мертв, и Баки толкнулся глубже, морщась от неудобства. И Баки прорычал: — Убей их. Убей их всех.       Первой содрогнулась грудная клетка и лишь после дрожь пробежала по связкам глотки — Стив застонал, пытаясь крепче вжаться щекой в стену. Стив толкнулся ему на встречу. Баки же просто почувствовал: как напряглись бедра, как в паху скрутило удовольствием. Его ударило взрывом смрада чужой похоти и злобливого господства. Его ударило и выломало так, что пришлось зажмуриться, чтобы просто не показать, как ярким светом золота зажглись волчьи глаза. Со смазкой на презервативе было проще и легче, но ему явно стоило добавить к ней собственной слюны с привкусом и цветом настоящей крови. Та уже не текла по задней стенке глотки. Сломанная кость носа регенерировала еле заметным против всего возбуждения зудом. Этот раз был первым на всей его памяти, когда они со Стивом подрались, но, впрочем, не был — Стив больше не существовало.       А после Стив прошептал:       — Бакс… Блять, Баки, — с желанием. С недостатком слюны и с шумно бьющимся в груди сердцем. Его вывернутая за спиной рука дернулась вниз, и она не смогла бы вырваться никогда — против металлической хватки она ничего не стоила. Силы были неравны. Вся власть и вся чужая справедливость остались за входной дверью ещё пять минут назад. Баки же не должен был его выпускать, но волчий закон гласил — чтобы выманить ублюдка, нужно было прежде разыскать его пару и вымучить до полусмерти. А лучше бы убить. Лучше бы разделать и выложить дорожку из оторванных конечностей, что из хлебных крошек. Вот как велись дела теперь, Стив же дернул рукой, и Баки просто отпустил. Он уже был внутри. Стив уже плавился прямо перед ним. Как бы Стив мог ему навредить? Всегда. Постоянно. Вчера, завтра — сегодня. Тронув его живот, тронув его бок, Стив потянулся рукой к его плечу, а после обхватил крепким теплом прикосновения и требования за затылок. Он уже звал его — совсем, как тогда. Он уже хрипло и ждано дышал — совсем, как никогда прежде. Баки не собирался быть с ним или просто быть бережным, потому что этот подонок убил то, что принадлежало ему по праву. Баки не собирался размениваться больше, Баки точно собирался сбежать, но когда прозвучало: — Иди сюда, я хочу тебя, — не застонать не получилось. Стив потянул его голову ближе, надавил на нижние шейные позвонки, забравшись пальцами под край и кожаной куртки, и футболки.       У него был влажный, горячий рот и требовательные сухие губы. Баки не видел, как Стив нашел его. Баки все пропустил, в попытке спрятать собственный, сияющий глаз. Но не почувствовать не получилось — как Стив толкнулся языком ему в рот, перебивая стон собственным звуком удовольствия, дрожащим поверх связок глотки.       Всегда могло случиться что-то, что обязано было быть страшнее предыдущего. И оно случилось сейчас. И оно случилось прямо здесь. Его металлическая ладонь обхватила чужой крепкий бок, забравшись под футболку и шорох ветровки. Его нога дернулась, ударяя по ботинку Стива и заставляя расставить ноги шире. Для него, для него, для него, но для их — удовольствия. Потому что Стиву нравилось это, Стив хотел больше и пах так, будто не собирался отпускать его от себя весь остаток ночи. В любой другой день, в любой другой месяц и год Баки бы согласился, сейчас же просто толкнулся до самого основания. Туго и жарко. Стив дрожал вокруг его члена, стараясь не сжиматься, чтобы не причинить боли, что и так желала уже переступить собственную границу. Стив берег? Никого. Ничего. Никогда. Стив был мертв! Но у него был горячий и влажный рот, и Баки не мог вылизать его, потому что не мог помешать Стиву вылизывать собственный.       По затылку царапнули его ногти. Вздрогнули его сильные, крепкие бедра. Не думать о том, как он пахнет, было просто невозможно, потому что запах уже был здесь. Стив медленно жарился в собственной ветровке, Стив медленно выглаживал его по загривку, а после сжал короткие пряди волос в кулаке — и Баки зарычал ему в рот почти по-настоящему. Взметнулась его рука, пальцы обхватили чужой затылок, заставляя замереть, остановиться, отдаться ему навсегда, но лишь на ближайшие пять минут. Чтобы после никогда, никогда, никогда.       Укусив его за губу, Баки толкается бедрами в самый первый раз, а следом вталкивает собственный язык в его рот. У поясницы изводит зудом ничуть не меньше, чем между лопаток. Схватить ублюдка, что возомнил себя богом, за шиворот, а после оттащить в спальню. Накрыть собой. И драть, пока он не начнёт просить или умолять? Этого не случится, но прямо сейчас Стив раскрывает рот шире, а ещё сплетается с его языком собственным. Он тянется следом за его членом и его бедрами, он сжимает головку, что остается внутри, мышцами. А ещё стонет для него снова, и снова, и снова, с присвистом дырявых от возбуждения легких. Влажный, похабный язык отдается Баки сам, и он посасывает его, почти болезненно кусая за кончик. Это дразнит и это провоцирует — ничуть не меньше, чем все предыдущее. Он же просто медленно, медленно, медленно натягивает Стива на себя вновь и входит до самого основания, сталкиваясь бедрами с его ягодицами. Ничуть не хуже, чем во всех снах. Ничуть не хуже, чем в каждой из прошлых мыслей.       Стиву может понравиться вязка?       Стив заманивает его в ловушку и вовсе об этом не сожалеет, но Стив же — не лжет. Ничего, ничего, ничего не изменилось — Баки не поверит ему и не станет верить в него, пока не увидит блядские факты. Как горят города. Как смердят ужасом все те ублюдки, которым так нравится под палящим солнцем пялиться на то, как волку отрезают голову. Как тело Фьюри обсирается, после того, как умирает. Как глаза Пирса стекленеют и больше не светятся — превосходство, превосходство, превосходство и победа. Но ничего из этого, конечно же, не случится. Стив горазд только пиздеть, манипулировать и трахаться с Броком, когда захочется. Сейчас, правда, трахается с ним и расставляет ноги настолько широко, насколько позволяют валяющиеся на полу брюки. Он прогибает для него в пояснице, он влажно вылизывает собственный рот, задевая губы Баки. Пока его ладонь у Баки в волосах — приказывает. Выдает одно распоряжение за другим. И от этого становится злее, а ещё становится лучше. Баки жмурится, впиваясь пальцами в чужой крепкий бок до синяков, которые сойдут, но навсегда оставят после себя след запаха. Металл. Их секс. Их похоть.       И полное отсутствие между ними — чего-либо.       — Я сделаю… Я сделаю, я клянусь тебе, — запрокинув голову, Стив трется щекой о стену и шепчет ему, задыхаясь. Его ладонь двигается влажным, нуждающиймся кулаком вдоль его члена. Его бедра дрожат. Баки не собирается иметь с ним дел и не собирается отвечать, но все равно вгрызается в его шею сбоку человеческим зубом. Он чувствует, как зудят волчьи клыки, он чувствует, как хочется выпустить когти и оставить после себя — следы, метки, тавро принадлежности.       Но вовсе не ради того, что показать Броку как быстро и как качественно он отвоевал эти территории. Они вроде как их общие. Они вроде как принадлежат им обоим. И вовсе не сопротивляются. Пока Стив пытается надышаться и стонет на вдохе, почти захлебываясь воздухом, а ещё пока пытается ухватить его мышцами собственной задницы каждый раз, когда Баки отстраняется. Он не выходит полностью, потому что это не имеет смысла. А ещё он не дразнится, но все это — все равно прелюдия. В постели, до которой они не доберутся, будет лучше. В той самой постели, где Стив под ночь или под утро то и дело трахает себя пальцами, а ещё зовёт его по имени, вжимаясь щекой в простыни. Этот звук всегда входит в резонанс с хлюпаньем смазки у него в заднице, но Баки не слушает, не слушает, не слушает — Баки нуждается в том, чтобы прийти на зов. Вжать его лицом в матрас жестче и медленно, долго трахать, чувствуя, как дрожат его разъезжающиеся в стороны, влажные от обилия смазки бедра. Совсем как сейчас? Много лучше. Много приятнее. Много громче, чем Стив стонет, уже стискивая его в жесткой хватке собственных мышц. Он кончает первым себе в кулак и влажно выглаживает головку пальцами. Баки не станет давать ему передышки. Баки уйдёт, но точно не раньше, чем закончит.       И поэтому остается. Сжимает зубами чужую шею крепче, а ещё вбивается в горячее, жадное нутро быстрыми, остервенелыми толчками. Стив стонет почти жалобно, дергается в его руках, но все равно пахнет — ему нравится, нравится, нравится. Ему хочется больше. Он нуждается в этом. Баки же совершенно не рассчитывает что-то там из него вытрахать. Не сейчас. Не теперь. Стив уже мертв! Но он буквально клянётся ему, что все сделает, все исполнит и всю свою справедливость учинит. Его слово звучит так, будто оно было выучено слишком давно. А ещё звучит новый стон, и Баки вбивается в него по самое основание в последний раз, не собираясь ни верить, ни оставаться, ни размениваться.       Брок повышает ставки, потому что он безмозглый кретин и нихера не понимает. Баки же бережет шкуру и просто пользуется тем, как ГИДРА списывает его в утиль ради очередной высшей цели. Стиву это определенно нравится и, чувствуя, как Баки кончает у него внутри, он вновь тянется к нему, оттягивает его за волосы от собственной шеи. Будто непослушного, разодравшего всю мебель пса? Определенно за шкирку.       Так и не открыв глаза, Баки чувствует, как Стив вдумчиво и настойчиво вылизывает его губы, а после толкается языком ему в рот. Ненастоящий и лживый ублюдок, которому верить себе дороже. Продажная мразь и наивысшая инстанция для обращения по любым вопросам. Он целует его, дрожа от удовольствия мышцами собственных бедер, но Баки так и не ведется. Баки слишком хорошо знает и слишком отчетливо чувствует: он уйдёт, он не станет возвращаться, и он увеличит дистанцию настолько, насколько это будет возможно.       Никакого Стива, который ему принадлежит, здесь нет и никогда уже не будет. Так же, как Баки никогда не сможет освободиться: что от подселенного волчьего нутра, что от жгучей, возбужденной ярости собственной крови.