Пей со мной, сукин сын

      Ничего не меняется. Баки ждёт от него этого, Баки рыщет это и ради этого выжидает — обличить, обозначить факт ублюдства, а еще найти повод, чтобы его линчевать. Стиву хочется расхохотаться ему в лицо, но в позавчерашней ночи он слишком занят: стонами, удовольствием и оргазмом, что скручивает ему кишки, почти заставляя взвыть. Расхохотаться хочется все равно, потому что Баки требует от него того же, что и все остальные.       Правды. Правды. Правды.       Оправданий? Ничего не меняется. Все остается ровно так же, как и прежде. Все остается ровно так, как и должно — настоящее умирает, забирая вместе с собой в могилу все торопливое биение влюблённого сердца и всю краску неловкости на скулах. Он становится властью, и он становится справедливостью тогда, в новом же веке просто подписывает бумажки, что это подтверждают. О неразглашении. О послушании. О следовании протоколам и приказам. Бесконечный поток изгаженных печатной краской листов заполняет его стол в первый месяц после того, как его размораживают, и, нависнув над ним прямо сейчас, Стив смотрит на его поверхность, чтобы убрать злобное наваждение.       Сейчас на его столе собственной ублюдочной, волчьей грудью лежит Брок. Шумно, быстро дышит приоткрытым ртом. Сглатывает вновь и вновь, чтобы не заляпать деревянную поверхность собственной похотливой слюной. Эта привилегия ему не будет отдана никогда, и за всю оставленную грязь он будет платить движениями собственного языка. Не то чтобы Стив предупреждает его. Не то чтобы Стив вообще говорит ему хоть что-нибудь весомое.       Когда Брок заходит, Стив сидит в собственном кресле лицом к окну и внимательно вглядывается в молчащий утренний горизонт. ЩИТ выдает им широким жестом целый день выходного, который Стив тратит на сон, который Стив тратит на поход в мебельный магазин за новыми стульями, который Стив просто тратит — Баки уходит, только кончив, и так и не возвращается. Вместо него десять минут назад приходит Брок, и он, конечно, язвит, он, конечно, дразнится вновь, но собственное место знает слишком хорошо.       Закрыв за собой дверь, Брок подходит к столу, обходит его и присаживается на край, прямо поверх собственного открытого личного дела. Он смотрит на него? Он замечает точку, уже поставленную в строке с дополнительными сведениями? Стив не спрашивает и сразу к нему не оборачивается, но думает, думает, думает — среди стенок сознания бьется ярость, а ещё нежелание марать собственную гордость. Или отстреливать Брока за банальный отказ вязать его? Тогда уж лучше продолжить традицию и предложить Пирсу ещё одного претендента на публичную казнь. Чтобы было не скучно ни мертвому Лиаму, ни толпе, встрявшей под палящим солнцем, ни кому-либо другому, а ещё чтобы никто не смог узнать.       Чего стоит вся его власть? Много и дорого. На рынке такое не покупают. И у Брока денег не хватит тоже. А Стив не станет просить, как бы сильно ни хотелось, что почувствовать вязку на собственной шкуре, что узнать, действительно ли это так охуенно, как в прошлом веке болтали тихие редкие сплетни. Стив не станет все равно. И когда приходит Брок, когда этот сукин сын усаживается прямо поверх собственного личного дела на край его стола, Стив оборачивается к нему в кресле, приказывая лишь единожды:       — Лицом в стол, Рамлоу, — и Брок ухмыляется ему, а ещё нарочно делает слишком заметный и слишком многозначительный вдох. Он точно чувствует запах Баки на его коже. Он точно видит сквозь ткань высокого воротника водолазки — оставленный сбоку на шее укус превратился за полтора дня в еле заметный, но все же ярко-желтый синяк. Он был слишком сильным, чтобы зажить. Он был одним из тех, какие Брок никогда себе не позволял. Не желал или боялся? Договориться по-хорошему в любом случае не получилось. Стиву пришлось подняться, Стиву пришлось толкнуть его в плечо и развернуть насильно. Не то чтобы кто-то сопротивлялся, и все закончилось почти классически, но вряд ли по библейски.       Или, быть может, Стиву стоило эту книженцию просто перечитать?       — Пиздеть мне вздумал, а? Гребанный поношенный кусок волчьей шерсти, — толкнувшись до жесткого, взбешенного шлепка кожи о кожу и хлюпанья смазки в чужой заднице, Стив выдыхает всю собственную брань с рыком, но на самом деле желает услышать его от Брока. Настоящий. Альфий. Животный и разъярённый — какого черта Брок мирится со всем этим, а? Он просто ублюдок. И Стив точно знает таких, как он, но прямо здесь и прямо сейчас не стреляет. Вместо этого склоняется к самому его уху, движением бедер вталкиваясь по самое основание члена и рыча все ещё слишком по-человечески: — Я сдеру с тебя шкуру и повешу ее в своем кабинете, если ты только посмеешь выкинуть что-нибудь, ты понял меня?!       На самом деле это не наказание, но это же — предупреждение. Очередное в той самой очереди, где каждое является последним. Стив просто наблюдает. Стив просто блюдет и впивается пальцами в чужой загривок, потому что Брок хрипло, сдавленно ржет ему в ответ, чуть не захлебываясь собственной слюной. Он сжимается вокруг члена Стива, а ещё вдавливает пальцы в поверхность его стола, но когтей — не выпускает. Пока Стиву хочется выпотрошить его. Пока Стиву хочется наблюдать все дальше, как эта псина скачет по раскалённым углям, притворяясь, что просто хорошо танцует.       Всё его личное дело. Все его сраные истории. Вся его правда оказывается ложью вместе со всем остальным, кроме единого — Брок говорит ему, что он хороший охотник. Брок говорит это, глядя ему прямо в глаза посреди того ужина, который готовит ему. Оленина? Стив жмурится, укладываясь грудью на чужую взмокшую под футболкой спину и двигает бедрами вновь. Это слишком хорошо и это отрезвляет, но не так хорошо, как любой другой секс в постели. Брок снизу или сверху, но всегда вытрахивает из него душу так, что думать становится проще. Сознание расчищается, так и так пустое на перспективы. Сознание становится собственным катализатором — война, и смерть, и публичные казни, и жесткий кулак власти.       Брок пляшет где-то рядом и Стиву стоит спросить с него, как долго это продолжается. Не где-то в Алжирской резервации. Не в концлагере. И не там, где эта вшивая псина становится частью топлива для машины технического прогресса, но на самом деле для гонки вооружений. Именно здесь, в ЩИТе и под затянутым смрадом крови небом Вашингтона. Стиву стоит спросить с Брока это, Стиву стоит спросить с Брока всё, но вместо этого он приказывает ему лечь на стол, а после скручивает его сам и разбивает берцем его ноги в стороны, потому что вот оно — Брок ебал его слушаться.       Но действительно ли был настолько слеп все последние месяцы?       Потянувшись губами к его шее, Стив кусает поверх суматошно бьющейся артерии и не открывает глаз, все равно отлично слыша — чужой загнанный сердечный ритм сбоит. Брок сжимается на новом толчке и даже безуспешно пытается подмахивать ему, но у него нихуя не получается. Среди собственных, широко расставленных ног. Среди собственных, свалившихся к чертям брюк. И среди всего алого света, который Стив врубает вместе с протоколом экстренной ситуации даже раньше, чем прибивает Брока к собственному столу — территория, пригодная для выживания сужается до размеров жалкого, хилого цента.       Но ему в ответ Брок все равно смеется. Но ему в ответ Брок — все равно сжимается снова и снова, а ещё хрипит приоткрытым ртом, когда Стив остается внутри, покачивая бедрами. Вернёт ли это Баки? Сам вернётся. Дорогу не забудет. И научится выебываться поменьше. Со всем своим ебанным молчанием и со всеми своими ебучими требованиями. Он желает правды, но правда ему не по зубам и никогда не будет. Пусть подавится крошками, и собачьими костьми, а после и человеческими — Стив будет только рад запихать все это ему в глотку, но следом за ним не пойдет.       Потому что Баки сваливает к чертям, только застегнув собственные штаны, и к утру не возвращается.       Стив рявкает:       — Мне насрать на все твои альфьи регалии и на всю вертикаль вашей собачьей власти, ты понял меня, Рамлоу?! — на его языке вскипает привкус соли чужого пота, а ещё озлобленное, жестокое слово. Брок ему ничего не сделает. Броку, для начала, явно насрать на все происходящее, а ещё, для середины, не ему зарываться на Стива. Он будет подчиняться, либо он будет мертв, но сейчас все равно хрипит ебучими смешками, которые Стиву так сильно хочется вытравить из него нахуй. Не ради страха. Не ради слепой покорности. Но ради блядского понимания — Стив здесь власть, Стив здесь справедливость, Стив здесь наивысшая инстанция для любых обращений. Ткнувшись губами Броку в ухо, он шепчет устрашающе и без попытки не выпустить в интонацию собственной ярости: — Ты подчиняешься мне. И ты будешь моей шавкой, пока то будет необходимо. Брок.       «Поцелуи ничего не меняют.»       «Количество секса и его качество ничего не меняет.»       «Все настоящее мертво, Рамлоу, не забывайте об этом, если не хотите, чтобы я украсил вашу голову дымящимся отверстием пулевого.»       Брок не забывает. Брок не оставляет контроль сам по себе, а ещё никому и никогда его не передает, но прямо здесь и прямо сейчас у Стива сводит нутро где-то в основании диафрагмы на новом движении собственных бедер. Он утыкается лбом в скулу Брока на секунды, а после ведет губами вдоль его нижней челюсти, архивируя в картотеку собственной памяти — Брок задыхается. Больше не смеется. Больше не пытается прикрыть хотя бы на миг свою драную, слюнявую и собачью пасть. Стив толкается в него быстрее и жестче, почти слыша, как кратко крежещут ножки стола об пол. Ему нужен здесь ковер? Только если из волчьей шкуры, но, впрочем, сейчас волк отлично справляется и так. Он хватается дрожащими пальцами за край столешницы, не пряча взбухающих на тыльной стороне ладоней и предплечьях вен. Он отворачивает голову, пренебрегая и ногтями Стива, что впиваются в кожу его шеи, и самим Стивом, но, впрочем, последнее истинная ложь. И иначе уже не будет. Иначе уже просто не получится.       Стив говорит:       — В следующий раз, когда захочешь заманить меня в волчью яму, не забудь повторить матчасть, Рамлоу. Все волчьи ямы, что есть, я уже вырыл для таких, как ты, — его плечи скручивает судорогой удовольствия, пока ладонь опускается на поверхность стола с кратким, подводящим итог хлопком. Брок — просто задыхается. И забирать у него нечего, но Стив забирает все равно — ту самую привилегию не вылизывать стол после того, как они закончат. Потому что Брок дышит часто и урывками, а ещё потому что влажно облизывает собственные сухие губы, но, вбиваясь в него до основания снова и снова, Стив слышит слишком хорошо, как на деревянную поверхность стекает слюна. Прямо по подбородку, что на самом деле волчий и вовсе не человеческий. Минуя каждую попытку предотвратить унижение и предупредить угрозу. Уже слишком поздно, конечно же, да и унижение будет сомнительным, но Стив насладится ничуть не меньше, чем наслаждается уже. Он знает всё и он надо всем властвует, пока Брок дергается и матерится под ним, впиваясь пальцами в край стола.       Он выпустит когти?       Стив выпустит ему кишки, если Брок оставит за собой хотя бы единый след. У них есть новый курс. У них есть правила. И Стив вылизывает его затылок, прекрасно зная, что у волков дозволено, а что нет. Стив покрывает его собственной слюной, задевает кожу зубами, но совершенно не торопится — будто издеваясь этой разницей между собственным языком и быстрыми, взбешенными движениями бедер. Брок растягивает себя сам перед тем, как приходит к нему, и здесь даже не будет вопроса. Очередная констатация очередного факта — Брок знает свое место, не забывает его и никогда, никогда, никогда не прекратит выебываться. Ему везет, что Стиву это подходит. Ему везет, что он хорошо трахается и не оставляет следов. Но единая ошибка будет стоить ему всего того, чего у Брока в достатке и даже более чем. Прикрыв глаза, Стив проводит новую медленную линию собственным языком. Влажно, похабно и без любого вопроса о наличии разрешения — Брок дергается сквозь всю собственную дрожь, а ещё единожды за все прошедшие недели пытается свести ноги. Ему страшно? Абсурдно. Стив никогда в подобное не поверит и только жестче расталкивает его колени собственными.       Среди всего отсутствия настоящего, среди всего часа послушания, что грохочет уже слишком долго и никак не желает завершится, он проходится языком по границе роста волос, задевает мокрым прикосновением короткие пряди. У основания черепа заживет так же быстро, как и на всей остальной псине, но значимость — превалирует. Ему не придется произносить этого вслух. Ему не придется оправдываться. Он здесь и власть, и справедливость, и наивысшая инстанция для обращения. И он же — вгрызается собственным человеческим зубом туда, где в прошлые века оставляли место для последней смертельной стрелы. Она прорывала наконечником кожу и в первую очередь убивала человека, но обездвиженного, приговоренного волка оставляла в агонии на злой десяток минут.       — Сука… — Брок выдыхает это с жестоким волчьим рыком и дергается под ним, сжимая член Стива в себе без возможности остаться в стороне. Пока его рот наполняется горячей, соленой волчьей кровью, Брок кончает, заливая его стол слюной, а пол собственной спермой. Но Стив двигается все равно. Ещё раз. Ещё несколько. Среди дрожи чужих подгибающихся бедер и среди всего ссыкливого побега Баки. Стив пойдет за ним? Только если придется идти на охоту, потому что ничто иное ему не нужно. Трусость. Оправдания. Душевная никчемность и любая душа в принципе.       Он желает видеть, как течет кровь и как горят города, а ещё желает учинить ту саму справедливость, которую Фьюри с Пирсом так ждут, но которая никогда не придется им по вкусу так, как Стиву приходится — то, что есть сейчас. То, как Брок затягивает его член внутрь собственной задницей и хрипит прямо под ним, совершенно точно не пытаясь вырваться. След от зубов заживет, потому что на псине всегда заживает быстро, но сознание сохранит в себе след его присутствия. Его власти. Его справедливости.       Брок пойдет за ним? Ему не понравится. Как бы много он ни знал о собственном месте. Как бы ни выебывался, выплясывая на раскаленных углях. Вся его поганая верность закончится ровно там, где обнажится правда, но до того момента, до того крайнего выстрела Стив заберёт у него столько, сколько сможет. Стив заберёт всё. Стив заберёт себе. Ровно так, как забирает прямо сейчас, жмурясь до белесых точек от удовольствия и оргазма. Они определенно не в постели, но ему все равно лениво хочется скатиться в сторону — он не делает этого. Отдирает собственные ногти от чужой шеи, разжимает зубы.       А после распрямляется, не оставляя собственной открытой спине и секунды слабости промедления.       Черная футболка Брока вдоль позвоночника вся влажная, пока сам он — совершенно не дееспособен. Стив выходит из него, стаскивает презерватив и вышвыривает в мусорку, стоящую под столом. Пятно чужой спермы не увидеть не получается, но он не станет с этим разбираться. Он отступает на шаг назад, он подбирает белье и штаны с пола, надевает, а после разворачивается в сторону той двери, что прячет за собой слишком мизерное и, впрочем, принадлежащее ЩИТу ничуть не меньше, чем все остальное. Его голос звучит:       — Выметайся, — и интонация не вздрагивает, пускай Баки и требует от него доказательств, почти так же, как давным-давно с Лиама требовал сам Стив. Баки требует, Баки заклинает его, Баки ему говорит убить их всех, но это бездарная придурь. Что он будет делать, если Стив действительно начнёт? Баки желает видеть настоящее, которого нет, а ещё не желает видеть все то, что в настоящем было. На самом деле ничего не меняется. На самом деле мать Стива когда-то давно говорит, и Стив отказывает забывать, потому что это навык, потому что это генетическая мутация и эволюционно выученная реакция на обстоятельства. Он может все изменить и он вправе. Другие будут говорить подобно Фьюри, но будут — пока он позволяет. Пока он не нашел того, кто отдает каждый блядский приказ. Пока он не поджег первый город…       Баки желает стряхнуть с него всю правду, что есть, но на самом деле он не готов к ней. И Брок не готов тоже. Они могут мыслить так, они могут даже верить в это, но любая животная жестокость, даже сравнявшись с человеческой, всегда будет на шаг позади. Стив позаботится. Стив будет блюсти. И Стив, конечно же, все Баки выдаст — вернётся тот или нет, настоящее от этого не воскреснет. Ни сейчас. Ни завтра. Быть может, однажды? Любые категории веры умирают где-то подле его пробуждения в этом веке и этом курсе, сейчас же он заступает на порог ванной, которой не пользуется, потому что не нуждается ни в том, чтобы прятаться, ни в том, чтобы не подставляться. Все информация, все знания, все сплетни — они живут в коридорах и тренировочных залах, они живут в промывочной, они водятся на полигоне. Стив следит и блюдет. Стив вслушивается. Ещё Стив приказывает, но слышит лишь, как Брок медленно слизывает каждую каплю собственной слюны с поверхности его стола. На закрытой крышке унитаза Стива уже ждёт стопка со сменной одеждой. Он стягивает потную футболку, вслушиваясь в движения чужого языка. Он сбрасывает ее на пол, а на смену ей подхватывает свежую и оборачивается, чтобы увидеть, как Брок поднимает собственные штаны с пола.       Для волчьего отродья, помеченного и укушенного, он выглядит слишком самодовольным и наглым. Облизывается с широкой, оскаленной ухмылкой. Не обделяет ответным взглядом ни лицо Стива, ни его торс. Но вероятнее — сиськи. Стив просто надевает футболку, точно видя, как не случайно с его стола на пол валится чужое личное дело. Стив просто заправляет ее в брюки, не отводя взгляда.       Всю свою сперму Брок вытирает главной страницей собственного личного дела, придавленного к полу берцем.       Что Стив напишет в строчке о дополнительных сведениях? Стив уже отдал приказ и назад его забирать не станет. Он закрывает дверь личной ванной с хлопком под всем алым светом чрезвычайного протокола, а после направляется к столу. Броку в ответ не усмехается и не показывает ничего вовсе. Сталь его глаз молчит. Жесткая нитка поджатых губ отказывает разговаривать. Брок поправляет застегнутые брюки, медленно, сыто вдыхает. А после говорит сам:       — Какой дальнейший план, Кэп? — нахальный, самонадеянный и бесславный ублюдок. Он провожает Стива взглядом до самого кресла, а ещё разворачивается следом за ним всем собой. Покачивает головой, разминая точно зудящий регенерацией затылок. Он подберет свое личное дело с пола? Определенно нет. И Стив не станет делать этого тоже. Этот документ приходит в негодности и точно пойдет в утиль, но вряд ли следом за собственным хозяином. На день или два раньше. Быть может, на ночь? Стив не станет ни просить, ни спрашивать, ни даже требовать, но точно чувствует — внутри не уймется. Брок теперь волк и был им задолго до того, как это увидел Стив. Брок теперь альфа. И Брок точно знает, как лучше всего пользоваться собственным узлом.       Стив спросит это с него подобно всему остальному, но не раньше, чем ставка на эту поганую псину откажется себя окупать. Тогда за отказ его будет даже не жаль отстрелить или и правда бросить в самую глубь — волчьей ямы. Стив слышал, там волки мрут медленно, долго и очень мучительно. Стив слышал и ещё не пробовал, но у них был новый курс, а Пирс, как показывала практика, был чрезвычайно изобретателен.       Но он работал чисто.       А Тони — работал долго. Ещё даже не отписался ему после позавчерашнего подключения к центру управления. И обязан был отписаться до сегодняшней ночи, иначе у Стива намечались гости. Он был бы более рад, конечно, съездить в другие, но спрашивать у Брока — не собирался. Дойдя до собственного кресла, Стив опускается в него, опускает руки на подлокотники, а после расставляет ноги чуть шире. Это многозначительно и это же напоминает: он уже сказал Броку выметаться. Он уже гнал его нахуй и прочь.       Брок уходить явно не собирался.       — А то есть пара вещей, которые, знаешь ли, вызывают вопросы. Пара или тройка… Сотня-другая, Стив, — качнув головой вновь, Брок становится ровно и делает первый шаг в его сторону. Ничего не изменится. Ничего настоящего не появится. Но Брок подступает все равно, а еще первым делом опускает собственные руки на подлокотники кресла — прямо поверх его, Стива, запястий. Эта волчья хватка очень похожа на металлическую, но правда в том, что ни одному из них это не подойдет, когда они увидят. У них не хватит ни всего их ублюдства, ни всей их вычурной храбрости. Как две шавки, что горазды разве что лаять — Стив видит их насквозь, не собираясь обманываться.       Когда он начнёт, их придется отстрелить первыми, чтобы просто не мешались под руками.       Брок понимает это? Брок наклоняется к нему, сокращая дистанцию четкого выстрела в цель до минимума. Он держит его руки. Он держит его кресло. А ещё пахнет сексом и возмутительным удовольствием. То блестит в его глазах цвета охры, что не загораются ни единожды за весь прошедший десяток минут и, впрочем, на протяжении каждого прошлого секса — Брок контролирует выверено и безошибочно. Брок склоняется над ним, глядя прямо в его лицо. Брок говорит:       — Даже не пытайся дать мне повод усомниться, что ты можешь посметь отказаться от моего узла, Стив, — каждое его слово, каждый отзвук интонации забирается Стиву под кожу, вызывая жесткий, слишком желанный зуд предвкушения. Стив просто закрывает глаза, но опаздывает.       Брок точно видит, как согласно расширяется его зрачок. Брок точно чувствует, как от него пахнет сладкой судорогой возбуждения, прокатывающейся по позвоночнику.