Пей со мной, сукин сын

      — Я не могу… Я не смогу… — Стив закрывает глаза и с шумом вдыхающий за его спиной Брок не видит этого, но чувствует. Как в его глотке скрипит дыхание. Как тяжело, будто надрывно бьется человеческое сердце. И как вздрагивает его бедро, пытаясь дернуться прочь от крепкого, удерживающегося прикосновения? Слишком слабо и слишком беспомощно. Брок тянет его ногу в сторону, закидывая ее себе на бедро и раскрывая Стива — тот, конечно, не сопротивляется. В чем-то подобном он отказывает ему ещё позавчера и прямо посреди центра управления.       Драка. Борьба. Или даже выстрел — Стив оставляет его в живых, не догадываясь вовсе, как много конечностей сохраняет себе самому этим решением. Стив оставляет его в живых, а ещё пахнет довольством и расчетом, но злобой и ничем из этого Брок не станет делиться с ним. Ничем иным, впрочем, не станет тоже. Кроме всего? Мир меняется, закручивая все происходящее в воронку жестокого абсурда, из которого хочется случайно вынырнуть, будто из душного, ужасающего сна, но Брок не чувствует себя одним из таких.       Что людей.       Что волков.       Страх остается где-то за чертой смрада того альфы, который приходит за его родителями, а ещё приходит за ним, и начинается бесконечная игра на ограниченной территории одной-единственной планеты. На подобии «Голодных игр»? Брок не читает, вместо этой херни храня в кухонном ящике томик Ницше в качестве бесполезного и неустанного напоминания — мягкая, истрепанная за годы обложка отлично смотрится рядом с той парой тесаков, которыми он обычно разделывает оленей и кабанов. Острые, всегда вычищенные до блеска лезвия ей очень идут, а ещё, конечно же, угрожают, но никто никогда не замечает.       На его кухне готовит лишь он.       Бог же умирает. Волчий или иной другой, но смерть становится обязательным фактом ещё где-то в конце позапрошлого века. Тогда Ницше пишет — это никого ничему не учит. У людей вообще с этим оказывается много проблем, вот что Брок замечает где-то в семидесятых. Но у волков их оказывается вряд ли меньше, вот что он видит уже и прямо сейчас. Вчера и завтра — есть только сегодня и будущего не существует. Мир просто меняется. Томми зачем-то припирается на публичную казнь. Стив отрезает раскалённой гарротой волчью голову. Джеймс? Он не заявляется в Трискелион сегодня, и с этим точно нужно будет разобраться как-нибудь через час или, быть может, два. Лучше, конечно же, два — Броку не хватит часа и вряд ли хватит жизни, чтобы успеть испробовать каждую каплю чужой горячей крови, каждый отзвук этого отказа.       То ли скулить.       То ли выпрашивать.       — Ну-ну, Стив. То ли ещё будет, — выгладив большим пальцем его шею сбоку, Брок обнимает его за горло, а ещё тянет его на себя, в очередной раз проталкивая набухающий узел в его задницу. Стив ему лжет о собственной беспомощности и совершенно бесстыдно. Он верит, быть может, что нечто подобное сойдёт ему с рук. Он верит, быть может, даже в то, что Брок станет сострадать ему? От Стива смердит похотью и единым шагом до границы территорий почти собачьего кайфа, и не зажмуриться просто не получается. На то, чтобы растянуть его, Брок тратит полчаса времени, если не больше, и определенно перебарщивает, в какой-то момент находя себя среди увлекательной игры в поддразнивание. Наблюдать за тем, как у Стива разъезжаются ноги и дрожат его холенные, крепкие бедра оказывается слишком упоительно, да к тому же все его угрозы просто рассыпаются пылью и развеиваются по ветру, оставляя за собой след из стонов и безудержных попыток сжать подушку в зубах. Не то чтобы Брок позволяет — оттаскивать его, стоящего на четвереньках на постели, за волосы оказывается определенным удовольствием тоже       Потому что Стив сопротивляется?       Он выгрызает из его рта заслуженный поцелуй ещё где-то около полудня и прямо среди собственного, залитого алым светом кабинета, и это становится ответом на любые домыслы — узел ему понравится. Вязка придется ему по вкусу. Этот щенок очень любит, что кайфовать под ним, что линчевать, притворяясь миротворцем нового века, а ещё любит миловать и отпускать грехи. Броку, конечно, не отпустит ни единого. Но, впрочем, Брок ничего вовсе уже и не потеряет.       Все его волчьи боги мертвы ничуть не меньше любых человеческих уже слишком давно.       — Я убью тебя, — Стив запрокидывает голову, без единой попытки врезать ему затылком по носу или лбу, а ещё сжимается вокруг узла и стонет собственному движению в унисон. Брок тянется бедрами назад все равно, еле справляясь с лезущими от удовольствия клыками, и почти стягивает Стива с себя, удерживая его за бедро. Как долго это продолжается? Достаточно, при условии, что сама гордость поганой нации успевает вновь разыскать среди зашкаливающего возбуждения все свои угрозы и все свои предупреждения, только ни единое так и не пугает. Брок же просто не задумывается, в какой момент начинает платить за собственную жизнь отдаваемым удовольствием — он не начинает. Это сделка. Это бизнес. И его почти набухший узел выскальзывает из Стива с влажным хлопаньем смазки, пока Стив пытается сжать всю свою дрожь зубами, а ещё пытается стиснуть узел и не выпускать, не выпускать, не выпускать из собственной задницы. У него не получается. Жилы напрягаются на шее, ладонь, лежащая где-то у Брока на боку, впивается ногтями в кожу.       Стив будет драть? Брок точно начнёт первым и, впрочем, начинает уже. Он растягивает его. Он доводит его до оргазма. А после укладывает на бок и заваливается сам позади, с не хранящимся в памяти удовольствием от настоящей вязки толкаясь в самый первый раз. Узел набухает у основания члена медленно и незаметно, но Стив чувствует, Стив сжимается вокруг каждый раз, когда Брок проталкивает его внутрь, а ещё, вероятно, мыслит — вот сейчас. Вот уже. Брок просто наслаждается, затаскивая его бедро на собственную ногу и толкаясь внутрь снова и снова медленными, неторопливыми толчками. Не то чтобы он действительно страшится, что за порчу имущества самой нации ему кто-нибудь что-нибудь отстрелит или банально лишит его головы, но волчье нутро требует, не предлагая альтернативы — забота, опека, безопасность. Правила хранения ценного груза? Стив, ненавидящий весь посторгазменный пот больше чего-либо иного, — больше, чем даже волчье племя, — не пытается выебнуться ни единожды и жмётся к нему влажной спиной, а ещё притирается ягодицами. Его влажное от смазки бедро поскальзывается поверх бедра Брока вновь и вновь, пока напряженный член тяжело тянется налитой, чувствительной головкой к постели.       Собирается закусить простынь? Это Стив пытается сделать тоже, раза два или три, но вновь и вновь Брок оттаскивает его, Брок вылизывает ему спину, прикусывает лопатки, стискивая в кулаке пряди волос на затылке, а ещё нашептывает: так ничего не получится. Он хочет видеть. Он хочет слышать. И он хочет чувствовать этот смрад всем своим телом.       Смрад копоти горящих человеческих территорий.       Смрад крови мертвых, тупоголовых и трусливых волков.       Стив сопротивляется, потому что в этом вся суть, а ещё потому что он может делать это весь день, но сдается все равно — ещё где-то в собственном кабинете, около полудня. Он хочет узел. Он хочет вязку. И Брок не собирается становиться подкаблучником, потому что становится им ещё задолго до того, как зажимает Джеймса в коридоре домика Брюса. Его высочество не желает линчевать и желает миловать? Его высочество желает подробных отчетов? Его высочество рассщедрится на похвалу сегодня? Быть хорошим человеком для него оказывается совершенно не сложно и отнюдь не так приятно, как быть хорошим волком у него внутри, и Брок тянется вперёд прямо сейчас, вылизывая его влажный затылок, а после толкаясь вновь и в самый последний раз. Движение выходит более резким, чем каждое предыдущее и размеренное, и Стива перетряхивает от бедер до самой холки то ли удовольствием, то ли эхом его собственного, сдавленного меж сжатых зубов стона. Брок урчит у его затылка похвалой уже за это, а ещё тянет его бедро прочь и на собственное.       Он почти чувствует сожаление от того, что никто не увидит этого и никто не получит привилегии слышать — как Стив шепчет его имя приоткрытыми сухими губами, пока окончательно набухший узел запирает его задницу, придавливая все нервные окончания ничуть не хуже той самой то ли власти, то ли справедливости, то ли… Статуса наивысшей инстанции для обращений? Сладкая истома удовольствия прокатывается по позвонкам Брока от самого копчика и до затылка, отдаваясь где-то в кончиках пальцев пульсом Стива. Рычащий, протяжный звук зарождается в легочных мешках, заполненных смрадом чужого возбуждения, и прокатывается внутри его груди, почти беря глотку на таран, пока все волчье нутро скручивается в твердый, наполненный животной яростью ком. Все его ожидание окупается тем самым итогом, к которому Брок на самом деле не стремится, потому что не ищет проблем.       Те по привычке находят его сами. Она собачья? Истинно волчья и альфья. Брок покачивает головой, среди всей вкусной, горькой истомы разминает шею и поводит плечами, а после тянется носом ближе. Затылок у Стива влажный ничуть не меньше, чем он сам, а ещё пахнет — Джеймсом. Стив, конечно, пахнет им тоже, весь и полностью, но именно здесь, у границы волос и подле желтого синяка чужого укуса, пасет сильнее всего. Это дает информацию о реальном положении дел, но много больше позволяет насладиться нереальным присутствием второй пары. И Броку определенно давно уже стоит задуматься о взаимности, но волчий закон гласит — парность не бывает односторонней.       Ещё, правда, не бывает тройственной. И это должно бы беспокоить. Это должно бы тревожить его или хотя бы его нутро, только в реальности не вызывает и единой песчинки испуга. Мир меняется безостановочно, и среди всех тех изменений ни единое устремление к идеальной американской мечте, поделенной натрое, ему ничего не принесёт. Спокойствие? Безопасность? Мир меняется, и Брок не то чтобы позволяет ему изменить собственные приоритеты — он взрослеет много позже, чем те формируются. Он взрослеет, матереет и мужает, сменяя желтый глаз цвета плавкого золота на алый и окровавленный. Горящий ненавистью. Горящий вечным огнём злобы.       Здесь и сейчас ничего не меняется. Стив просто пытается отдышаться. Стив просто пытается двинуться, в итоге добиваясь лишь новой собственной дрожи. Пока Брок не кончит и узел не спадет сам, ему уже никуда не деться, и эта мысль ощущается ничуть не менее вкусной, чем человеческий затылок Стива. Брок вылизывает его широкими движениями собственного языка, ведет по нему губами, пытаясь лишь немного припугнуть — если Брок укусит во имя мести за оставленный Стивом след, он выгрызет ему пару позвонков. И на чем же тогда будет держаться эта высокомерная светловолосая голова? Великая нация будет скорбеть секунды три, а после провалится на третье дно всей той пропаганды, что ей предложат Фьюри да Пирс. Злые-злые волки убили их лидера! Злые-злые волки уничтожили их символ свободы!       Скорее уж тирании, и усмехнуться не получается. Брок трогает переднюю мышцу чужого бедра, выглаживает ее от колена и до самого паха. Стив стонет ему в ответ надрывно и почти даже просяще, но Брок ведь не держит его, Брок ничего ему не запрещает — вместо того, чтобы подрочить себе, Стив сжимает в одном кулаке простынь, пока в другом пытается стиснуть его волчий бок. Но ногтями не впивается. Он в постели вообще чрезвычайно покладистый. Все такой же стальной, все такой же жесткий и непримиримый, только разница выглядит очевидной и очевидно смешной. Стив правда думает, что может прятаться на виду, стоя прямо напротив него? Он старается и очень даже неплохо. Джеймс же уходит и Брок чувствует искреннее сожаление, что он не видит: как вздрагивают раздвинутые бедра Стива, когда он чувствует прикосновение к собственным яйцам. Без когтей, но не ради поклонения и отсутствия угрозы. Без когтей, потому что Брок ни черта ему не отдаст.       — Блять… Как же хорошо… — Стив звучно сглатывает сухую, вязкую слюну и еле заметным движением поводит бедрами, когда Брок сгребает его мошонку в ладони. Он оттягивает ее, перекатывает яйца в пальцах, и Стив стонет, давясь новым вдохом. Его сердце стучит гулко, тяжело перекачивает наполненную похотью кровь — ею пропахивает вся спальня и, пожалуй, вся квартира. Брок же жмурится, вжимаясь губами во влажный затылок самой гордости и самой нации. Как Джеймс собирается возвращаться сюда? Вероятно, никогда. Никак.       Ему не за чем?       Бравый сержант ни за что не посмеет оставить своего Капитана, пока вся полюбовная история комкается смятым листком туалетной бумаги — им стоит подтереться, но это вторичная переработка. Брок дает ему с сотню злых шансов переворачивая все столы в центре управления, лишь ради того, чтобы отсрочить обязательную казнь и поглядеть на нее человеческим глазом из первого ряда. Брок дает ему и Джеймс не пользуется. Джеймс выбирает Стива, уходя после, сейчас же все равно крутится собственным именем поверх языка Брока. Произнести хочется слишком сильно.       «Ты же понимаешь, что Джеймс не сможет спокойно спать среди твоего запаха, Стив?»       «Он чувствует его не хуже меня, Стив.»       «И у него тоже есть узел, Стив.»       «Знаешь почему, Стив?»       — Даже жаль немного, что ты не сможешь понести от меня щенят, а, Стив? — Брок произносит отнюдь не то, что мог бы и очень даже хочет. Прямо здесь и прямо сейчас Стив все равно не сможет ни подняться, ни уйти, ни даже врезать ему за подобную информацию, но эта лживая перспектива будущей безопасности на самом деле ведет прямым кратким путем к обрыву публичной казни. Брок отмалчивается. Брок говорит все равно. Шепчет с рычанием или рычит шепотом? Все его волчье скручивается в мелкий, пульсирующий ком прямо внутри — от чужого удовольствия, от собственных, дрожащих на раскаленных нервах ощущений. Стиву нравится это, но сам же Стив пытается напиздеть ему, что чего-то не сможет. Брок никогда в подобное не поверит, потому что видел, как он работает.       Ещё Брок видел его и, пожалуй, даже мог бы сказать, что знал. Как у Стива вздрагивает плечо и грудные мышцы, если тронуть его между ног, под мошонкой. Как воздух свистит в его легких, если потянуться к его члену и отказать в прикосновении. Заносчивый, высокомерный сукин сын, но все же — он реагирует, пускай никогда не согласился бы выблевывать для Брока щенков. Для себя? Брок вообще сомневался, что ему нужно было это. Армия. Легионы солдат. Войска. Стив держал при себе СТРАЙК постольку поскольку, а ещё держал при себе всех и каждого, но исключительность его одиночества не замечать было глупо.       Он забрался на самый верх этой сраной царской горы. Каков был его план? Брок привык довольствоваться наблюдением за меняющимся миром, и то даже он уже успел спросить об этом само его высочество. Ответа, на который не рассчитывал, конечно, не получил, но и пулевым меж глаз тоже не обзавелся. Для ярого ненавистника всего волчьего племени, Стив был слишком хорош в том, чтобы бесконечно угрожать или сжиматься собственной растянутой, пульсирующей задницей вокруг его узла.       — Как же ты заебываешь своим пиздежом… — отодрав руку от его бока, Стив еле ощутимо шлепает его где-то у поясницы, но похабная мысль все равно трогает его сознание. Понести от Брока у него, конечно же, не получится. Но после того, как они закончат, он все равно очень постарается — дойти до ванной и не оставить за собой на паркете белесых следов волчьей спермы, наполнившей его задницу до краев. Брок с удовольствием посмотрит на это. Брок, если будет необходимо, даже на руках его понесет.       Это по крайней мере принесёт ему крайне комичную причину смерти?       Пока Стив приносит уже — всего себя. То ли в жертву, то ли ради платы, но, впрочем, ни первое, ни второе не котируется. Это сделка. Взаимовыгодный бизнес — только до момента востребования. До момента, в котором выяснится для чего Стив оставляет в пункте управления подключенную к сети компьютера флешку. До момента, в котором СТРАЙКу будет выдан индивидуальный приказ на зачистку самой гордости нации. Брок станет следовать ему? Это нужно будет смотреть по ситуации. Положение у него ведь крайне не выгодное. Стив ему и пара, и случайно полюбовная мразь. Его смерть, конечно, всем очень пригодится и многих порадует, но Брока лишит контроля — среди меняющегося мира, смердящего тиранией, такие вещи всегда стоят чрезвычайно дорого.       Брок не станет торопиться. Брок подождет. Прямо сейчас — задевает основание чужого тяжелого, твердого члена и тянется рукой выше. Стив выдыхает с недовольным рыком, потому что ждёт от него, что послушания, что поклонения, что прикосновений, только, как минимум, за половину из этого сам же его отстрелит. Знает ли он, что ему вообще-то чрезвычайно сложно угодить? Быть хорошим волком для него это почти прогулка по минному полю изрешеченному волчьими ямами и навозными кучами.       И Брок определенно не ищет подобных проблем, но все равно сжимает в пальцах его грудь, а ещё ставит правую ногу в упор, вынуждая перекинутое через нее бедро Стива скатится куда-то к своей тазовой кости. Дать ему закрыться сейчас или отдать ему все когда-нибудь? Брок не мыслит, просто вылизывая его затылок и покрывая каждый след Джеймса собственным, в реальности же просто забирая себе — отсутствие привкуса чужой слюны, присутствие запаха волка-одиночки. В этот раз Джеймс не подслушивает их и определенно зря, но момент ещё выдастся. Брок ему ещё все покажет. И даже согласится научить: как вытрахивать из Стива душу, но не его поганый, надменный характер.       — Ты будешь пахнуть этой вязкой ещё несколько дней, Стив, — с довольным урчанием, Брок мнёт в пальцах его сиськи, задевает ногтями соски. Оргазм выглядит бесплатным и все равно он оттягивает его, не имея возможности не выжрать досуха — каждый чужой стон, каждую секунду дрожи чужих бедер и предательский стук сердца, который слышно слишком отчетливо, чтобы можно было усомниться. Собачий кайф сейчас и ломка позже? Стив не будет скучать по нему. Стив отстрелит его и не будет об этом жалеть. Стив ему пара, только сам Брок для него — не больше, чем дворовый пес, нагло пробравшийся в дом и оставшийся там жить.       Уговаривать и переубеждать хозяина территорий бесполезно. И много легче, к тому же, просто подождать — однажды Стив привыкнет. Вероятно, станет даже чуток меньше выебываться. Много вероятнее, ему будет сложнее спустить курок. Это, конечно, не дает гарантий, но Броку все нравится более чем. Мир меняется. Он находит свою первую вязку, а ещё несильно выкручивает Стиву сосок, сжимая его шею по бокам собственными пальцами. Он говорит:       — И каждый волк будет чувствовать, какой же ты ублюдочный лжец. И чего стоит вся твоя власть, — это все просто дорогая-дорогая привилегия за прошлые заслуги. Стив оказывается очень хорошим мальчиком в прошлом и поэтому в настоящем ему предлагают — побыть хорошим ещё. Вчера, завтра — но только сегодня. Пока новый шаг не окажется ошибочным. Пока новое слово не окажется бестактным. Нормы морали меняются следом за всем меняющимся миром, пока человеческая природа переобувается в зависимости от удобства ситуации. Пытать волков? Ну так они начали первыми. Колонизировать чужие территории? Ну так они могли за себя постоять и просто не стали стараться. Привычная история о копье против порохового ружья уже закручивается и уже повторяется, пока Стив занимает собственное место в самом центре — Брок никогда, никогда, никогда не поверит, что забирает из его рук собственную жизнь только за хороший член или хороший узел. Расчетливый ублюдок планирует. Умный подонок собирается навести шуму.       Или просто сделать Брока примером для остальных шавок, что никак не желают слушаться?       Прямо сейчас почти скулит озлобленным речитативом:       — Заткнись, заткнись, заткнись… — и Брок рокочет смехом ему в ответ. Брок рокочет похотью. Брок рокочет удовольствием. А ещё двигает бедрами, позволяя себе застонать прямо в его загривок. Тот пахнет Джеймсом, который не подслушивает в этот раз и явно куда-то съебывает. Стив просто сжимает его в себе, дергает коленом той ноги, что закинута на Брока. Кажется у него сводит бедро и, конечно же, позже ему будет много приятнее, когда Брок сведет его с волчьей формой Джеймса. Главное помнить правила: не забыть попкорн и солнцезащитные очки, чтобы ядерным взрывом не выжгло сетчатку глаз. Главное помнить правила, помнить место, помнить не выпускать клыков и не показывать глаз… Не то чтобы Брок старый, но у него есть для себя поблажка — именно эти проблемы с памятью лежат в мысленной папке особо не излечимых.       Царапнув человеческими ногтями чужую грудь, он спускается угрозой выпустить когти до самого паха и давит Стиву на лобок. Его живот, крепкий и накаченный, ещё не наполнился волчьей спермой, и это случится совсем скоро, это точно произойдет. Пока здесь и сейчас Брок обнимает ладонью его член, проходится кулаком до самой головки и прижимает к мокрой от предсемени щелке большой палец. Стив влажный, жадный и с пересохшим от частого дыхания ртом, и он сжимается вокруг его узла, будто ему мало, будто ему ещё не хватает. Брок ему, конечно же, ничего не отдаст, но с радостью поделится. Брок говорит:       — Пошёл, — с твердым, непримиримым рычанием зверя, который ебал и метафорически, и фактически любую власть ничуть не меньше, чем любой аконит и любые электрические ошейники. Из всего обилия чужих угроз он не пробовал ещё разве что сожжение заживо и выстрел меж глаз, в остальном же все было тривиально и вовсе не интересно. Пока все вокруг рассчитывали, что аконит обнажит его суть, Брок жрал по два свежих ростка на завтрак, а после запивал их вересковой жвачкой, чтобы выдержать баланс интоксикации. Пока все вокруг верили, что электрический стул сможет усмирить его, сковать его и помешать ему действовать, Брок пользовался электрошокерами в драке последние пару десятилетий — они всегда были выкручены на максимум собственной мощности. Ровно как и Стив? Он не пытается ответить, а ещё не пытается вновь заставить его заткнуться шлепком собственной ладони, что очень плохо имитирует удар. Брок слышит, как быстро бьется его сердце. Брок слышит каждый его сдавленный, задушенный стон. Пережатые кровотоки шеи отказываются выдавать мозгу кислород, но отключиться Стив не посмеет. Брок проследит. Брок проконтролирует. И договаривает, в единый, последний раз толкаясь собственным узлом глубже: — Нахуй.       Его скручивает в оргазме через миг или два, но до этого Стив матерится, Стив откидывает голову назад и, кажется, просит его, впрочем, справляясь вовсе без помощи. Пока Брок долго и много кончает в него, помечая собственным волчьим запахом все его привилегии, Стив пачкает спермой его пальцы и впивается ногтями в его поясницу.       Он оставляет Броку жизнь и алые воспаленные полосы следов на коже.       Брок — собирается не оставить ему ничего.