{Chapter 31}
19 сентября 2023 г., 09:00
— Так значит все эти разговоры о том, что вязка привилегированна, это херь собачья? — расслабленно откинувшись голым плечом на угол стены, Стив приподнимает подбородок и высокомерно выдыхает струю сизого дыма куда-то под темный потолок собственной спальни. Брок бросает ему театрально непонимающий взгляд, не забывая покрыть им каждый кусок голой кожи, мощные бедра, вялый член и шикарные сиськи — Стив почти даже не реагирует. Он забирает все то, на что имеет право, ровно так же, как забирает вообще все, что попадается ему на глаза. Ещё он отказывается одеваться.
Не то чтобы они, конечно, это обсуждают. Или обсуждают хоть что-нибудь? Его волчье нутро сыто, удовлетворенно порыкивает и просто наслаждается тем смрадом, который вьется вокруг Стива плотным, невидимым комом воздуха. Этот смрад пахнет Броком, сексом и выкручивающим кишки минетом где-то посреди душевой кабины. Стиву не приходится даже предлагать опуститься на колени. Стиву вообще не приходится говорить ничего совершенно — Брок вваливается в пространство горячей воды, льющейся из душевой лейки, и зажимает его у стены, забирая себе тот самый поцелуй, которого его слишком по-ублюдски хотят лишить. Это вовсе не удивляет, потому что так заканчивается каждый их секс: Стив сталкивает его с себя или скатывается сам, потому что влажная от пота кожа ему претит много больше, чем геноцид или прилюдные казни. Брок осуждает? Брок не идиот и точно знает, что этот раз становится буквально первым, когда сама гордость самой нации сбегает от него нахуй.
Перебирает паркетные доски дрожащими ногами, но не горбит надменно ровной спины. Вздрагивает кистью правой руки, но так и не пытается опереться на дверной косяк на пороге.
Вязка Стиву явно не идет к лицу, потому что он съебывает меньше чем через минуту после того, как Брок выходит из него. Стив забирает все свое. Стив забирает это привычно и чрезвычайно нагло. Брок же все равно обкрадывает его на собственную усмешку — наблюдая за тем, как мелкие, мутные капли его спермы стекают у гордо и неторопливо убегающего ублюдка по бедрам.
Они так ничего и не обсуждают. Все милые, интимные разговоры остаются где-то за границей всего номинально дозволенного ещё задолго до того, как они пьют вместе в кухне домика Брюса. Тогда Стив берет его за яйца. Сейчас же — усаживается на край подоконника и закуривает, не собираясь одеваться. Он гонит Брока прочь или желает, чтобы тот остался? Брок натягивает собственное белье, распрямляется и все так же театрально вскидывает бровь, когда говорит:
— Что ты имеешь в виду? — ему стоит явно спросить что-нибудь другое, но Брок выбирает очень тонко и очень неторопливо, а ещё выбирает вначале надеть форменные брюки. Он подхватывает их с пола, сует правую ногу в штанину. На все его сборы Стив смотрит без единой эмоции и без выражения, но пахнет уже — Броком. Неужели не предложит остаться? Неужели не станет провожать до двери? Да и да, а ещё Броку точно стоит спросить с него, со сколькими оборотнями Стив успевает потрахаться в прошлом веке. Этот определенно не считается, потому что Брок здесь уже был, а ещё точно знал, что здесь был Джеймс. Под Стивом или внутри него — это не имело никакой разницы. И вряд ли имело какой-либо смысл.
Прямо здесь и прямо сейчас Джеймса не было так же, как не было его и во всем прошедшем дне в Трискелионе.
Это был занятно, но вовсе не вызывало действительно важных вопросов. Кто рассказал Стиву про волчью вязку? И кто успел отказать ему в ней, раз сейчас его интонация явно содержала в себе толику завистливого омерзения? Брок бы хотел посмотреть этим ублюдкам в глаза, жаль сомневался, что они ещё были живы.
Качнув коленом, Стив сказал:
— Что вы ебетесь с узлом, как псы, только со своими парами, — высокомерно и слишком защищенно для всей той позы, для всего того количества голой кожи, что не содержала поверх себя ни единой тряпки. Вот как Стив говорит, а ещё не пытается спрятаться. Брок с ничуть не менее театральным пониманием понятливо приоткрывает губы, кивает, а после негромко смеется — прямо напротив автоматной очереди чужого льдистого, лживо пустого взгляда. Стива правда волнует это? Похоже, пришло время Броку его совсем немного расстроить, но Брок не торопится. Он надевает брюки. Он застегивает молнию. И уточняет лишь ради того, чтобы поиздеваться — за каждую собачью двусмысленность, которыми Стив обсыпает его с головы до ног, пока они едут до его квартиры, или пока Брок растягивает его. Стив точно издевается, а ещё точно рыщет ту самую, болевую, ткнув в которую сможет выбесить его, чтобы повеселиться самому. Брок просто наблюдает и скалится ему вновь и вновь, лишая того, что ублюдку не будет подвластно никогда.
Алый глаз. Режущиеся клыки. Или когти.
Стив не уважает его и начинать делать что-либо подобное не собирается, но точно проверяет. Качество. Сроки пригодности. Уровень послушания? Качнув головой, Брок скалится ему совсем не по-доброму и впихивает пуговицу в петлю так, как Джеймс очень не хотел бы впихивать в нее собственную голову. Вопреки всем ожиданиям Брока, после всей прошедшей миссии и всего бешенства Джеймса, Стив выживает. Вопреки всем предположениям, он даже оказывает хорошо оттрахан и теперь носит на себе запах волка-одиночки. Тот сохраняется даже сейчас, но отнюдь не так очевидно, как было с полчаса назад — где-то там, среди вязки, где Брок вылизывает Стиву затылок собирая каждую ноту запаха и каждую чужую прошлую попытку смыть слюну Джеймса к чертям. В наказание за побег? Брок не станет спрашивать прямо сейчас, потому что он слишком занят подготовкой к тому, чтобы увидеть, как сильно расстроится сама гордость нации от получения тех привилегий, которые иметь ему вряд ли хочется.
Потому что это обязывает и предполагает ответственность. Потому что, как бы там ни было, и как бы много волчьих ям Стив ни выкопал, Брок в свою его уже затащил. И выпускать не собирался.
— Не скажешь, какой умник успел растрепать тебе это? И что это была за ситуация, что у вас случился такой разговор? — среди всего отсутствия его сборов задавать вопросы, его бескостный язык выплевывает в пространство несколько надменных, насмешливых слов, Брок же потягивается, пряча за движением — удовольствие. Или отсутствие осуждения. Или желание все же знать, что случилось с теми, кто успел Стиву отказать? Они определенно мертвы и здесь не имеет смысла задавать ни единого вопроса, да к тому же на уже заданные Стив ему не отвечает. Он затягивается вновь, высовывает кисть в проем приподнятой над подоконником створки окна и выдыхает, попутно стряхивая лишний пепел. Сигарету берет, естественно, из пачки Брока. И гнать его, естественно, не станет так же, как и провожать — сейчас Брок оденется, после случайно останется ещё на заход или два. Джеймс ведь не вернётся, а значит он может задержаться и до утра, чтобы после оказаться местным поваром с отсутствием какого-либо жалования. Это придется Стиву по вкусу.
Так же, как вязка. Или его, Брока, сигареты. Или все то молчание, все то отсутствие вопросов, на которое Броку чрезвычайно плевать — придерживаться этих правил слишком немыслимо, тупо и ко всему прочему скучно. Кто-то точно считает, что так можно выжить, но ему не хочется выживать. Для чего-то подобного он слишком хорошо живет.
Стив ему так и не отвечает. Все ещё сидит голой задницей на краю подоконника. Все ещё курит. Среди собственной наготы он ставит ноги так же широко, как среди всего своего капитанского костюма, и поэтому сомневаться не приходится — за каждую произнесенную собачью двусмысленность он с легкостью ответит, врезав Броку по лицу свободной от сигареты рукой. Будто желая приблизить момент, Брок говорит:
— Но вообще, да. Волчье нутро, оно, знаешь, кого попало с узлом трахать не сильно любит. А с парой это уже другое дело. С парой по-настоящему, — у Стива дергается левый глаз и еле заметная дрожь омерзения прокатывает по поджатым губам, вот что Брок видит вначале. У Стива не вздрагивает сердечный ритм, и Стиву, впрочем, действительно не нравится — ни его ответ, ни, вероятно, он сам. Но его узел в заднице нравится точно.
Ничуть не меньше, чем понравится узел Джеймса.
К этому все равно придет. Либо да, либо они подохнут раньше, но здесь и сейчас Брок все равно делает первый босоногий шаг, а следом за ним делает и второй. Он наступает. Он приближается. Бежать от него вновь Стив не собирается, вместо этого затягиваясь сигаретой без единой попытки убрать из собственного ледяного взгляда уральской резервации все то бесконечное презрение. К его виду? Или ко всем его животным инстинктам? Они точно нравятся Стиву достаточно, чтобы не отказывать сегодня днем, а ещё чтобы позволить — растянуть себя и трахать себя медленно набухающим узлом. Ни клыков, ни когтей, ни алых глаз Брок ему все равно не отдает, но лишь из вредности и сомнительного принципа. Стив держится и держит контроль настолько виртуозно, что отказ от попытки перебить ему кадык или хребет выглядит почти унизительно.
От чего-то подобного Брок никогда не откажется. И сейчас, почти подойдя, говорит насмешливо:
— Ты от меня теперь уже не отвяжешься, Стив, — и это не обещание, а ещё, впервые, даже не угроза. Это констатация факта, что не нравится Стиву так же, как сам факт, как все существование Брока, как все те ставки, что повышаются до предела теперь. Стив все ещё пробует мухлевать и врать, глядя ему прямо в глаза — Брок не понимает. Брок прищуривается, довершая последний шаг и оказываясь между его ног. Это самое, упрямое и гордое ничуть не меньше, чем его высочество, непонимание, не делает Брока растерянным, а ещё не вызывает страха ни на уровне человеческой рационализации, ни на уровне волчьих инстинктов. Стив прячет что-то? Стив очень умен и очень в этом хорош. Для начала оставляет его в живых. Для конца — продолжает грозиться, и в каждую его угрозу Брок верит.
Проблем, правда, не ищет все ещё. И все равно упирается ладонями в подоконник по бокам от Стива, когда тот говорит:
— Я могу пристрелить тебя в любой момент, — это звучит почти меланхолично, но у него уже дернулся правый глаз, а ещё его губы уже дернулись в омерзении. Сомневаться в том, действительно ли ему понравилось, не имело смысла. Сомневаться в том, насколько все происходящее выпирало из ограничивающих рамок реальности — тем более. Жаль, Стив ни в прошлом, ни сейчас не был похож на человека, что очень боялся, как бы порох его собственного ружья ни прилетел ему в задницу. Брок был бы бестактным ублюдком, если бы заподозрил его в этом. И Брок, впрочем, был, — даже в отсутствии любых подозрений, — но Стив все же был лучше. Чуть склонил голову на бок, выдохнул весь табачный смог ему прямо в лицо. Он смотрел, будто бы высчитывая, где дыра пулевого будет смотреться уместнее. Брок сказал:
— И если это случится, я сделаю все необходимое, чтобы забрать тебя с собой, — вот так, меньше чем в шаге и достаточно близко, от Стива пахло много сильнее. Вялая похоть. Сытое возбуждение. Спокойствие. Твердость. И нерушимость? Ему явно было плевать на отсутствие третьего, того самого волка-одиночки, или же он просто слишком хорошо притворялся, но правда в любом случае имела иное лицо — у каждого было слабое место.
И Броку было почти жаль, что на принадлежащее Стиву уже упала пара-тройка тысяч мертвых шерстяных туш. Она давила. Она придавливала к самой земле и ее было уже не поднять. Это было больно? Стив не выглядел так. Стив так не пах. Чуть прищурившись, он выдохнул новую затяжку в сторону, а после отщелкнул бычок в проем поднятой створки окна. Его рука хотела потянуться вперёд, потому что на самом деле он не собирался прогонять Брока, но ось движения изменилась уже в пути. А после прозвучало:
— Мне не нужно это, — ему стоило бы добавить «Рамлоу» или хотя бы единую угрозу, чтобы ощущалось весомее. Правдивее. Или честнее? Если Джеймс сбежал от него поэтому, то был очевидным тупоголовым кретином, Брок же бежать не собирался. Все те правила о насильной милости здесь не работали так же, как любые заверения в любви. Или в нежности. Или в иных сантиментах. Для начала им стоило бы пережить сегодня, а ещё дожить до завтра, чтобы его пережить тоже. Чтобы наблюдать и присутствовать — мир меняется, меняется, меняется. Стив в свою очередь просто скрещивает руки на груди, так и не пытаясь покинуть зону поражения. Брок может вспороть ему не голое брюхо волчьими когтями за неуважение, а ещё может выгрызть ему нагую глотку собственным человеческим зубом. Стив знает. Стив чувствует, но он уже испорчен, и вовсе не понять, повинна в том власть, десяток отказов вязать его в прошлом или та вязка, что случилась полчаса назад. Броку, к примеру, понравилось. Броку было охуенно приятно, и он точно собирался повторить нечто подобное.
Но он же — собирался выждать. Когда Стив попросит. Когда Стив будет хорошим, послушным мальчиком и перестанет смотреть на него с этим выражением ублюдка, который не лжет.
Который нахуй в нем не нуждается.
— Ну, что ж… Для начала, мне насрать, — Брок пожимает плечами, не отрывая ладоней от края подоконника лишь за тем, чтобы задеть большим пальцем чужое голое бедро. Стоя к Стиву так близко, чувствуя, как от него пахнет всем их сексом и парой капель спермы, позабытой где-то внутри кишок, а ещё смердит наглостью, Брок еле подавляет желание потянуться ближе. Качнуть головой вперёд и оккупировать не шею, но именно ту ее часть, где покоится ещё не сошедший укус Джеймса. Вылизать, укусить поверх, чтобы следом тронуть ладонью бедро и спуститься пальцами к мошонке. Чтобы дотянуться ими до все ещё растянутой дырки и смотреть, как у Стива ширятся зрачки, пока Брок медленно толкается пальцами внутрь. Как быстро этот ублюдок начнёт стонать? Он будет сопротивляться, и он будет держать контроль ровно до момента, пока не кинется на него. Вгрызется в рот, опрокинет на пол, а после оседлает, и ничто из этого Брок уже не выдумывает, как раньше. Он видит это прямо у Стива в глазах. Усмехается, добавляя: — И для середины — я вижу, когда ты пиздишь.
При том даже, что прямо сейчас Стив говорит правду. Его интересует и будет интересовать каждое из предложений Брока ровно до момента востребования первого и последнего выстрела. Это жестко. Это выхолощенно. И это определенно возбуждает — то, как Стив не прячется. То, насколько готовым биться он выглядит. Вчера, завтра или прямо сейчас. Качнув коленом, он отпихивает прикосновение большого пальца Брока к собственному бедру, пока любая непокорность вызывает мгновенную ответную реакцию. Брок вдыхает глубже, среди тьмы чужой спальни видя слишком хорошо, как у Стива под кожей гулкое сердце начинает биться быстрее.
Хоть кто-нибудь победит? Все полягут. Иначе не получится. Никогда не получается. И ему самому вроде как удается продолжать смотреть, но напротив Стива это выглядит почти нелепым — никто из них не станет пасовать. И это возбуждает тоже. Особенно, когда звучит:
— Что насчет конца? — его интересуют перспективы, к которым он не станет стремиться. Его интересует правда. Его интересует план. Брок просто мыслит — дернуть его за руку, развернуть, а после вылизать и спину, и задницу, и слушать, как от его блядского дыхания запотевает приоткрытое окно. Стонать прямо под ним Стив не станет, ему не нужен подобный компромат, как бы много безопасности он ни обеспечивал себе всей своей властью. Но Брок может — заставить, принудить и вымучить. А ещё чрезвычайно хочет.
Ему ведь совершенно некуда торопиться. Мир меняется, но в собственных изменениях никогда никуда не спешит.
Стив смотрит прямо на него вместе со всей своей наготой и со всеми своими вульгарно выставленными вперёд сиськами. Его явно не волнуют ни обкусанные Броком соски, ни темнеющие следы его пальцев на светлых бедрах. Ни даже укус под правой ягодицей? Брок просто не удерживается, пока растягивает его под себя, влажными от обилия смазки пальцами толкаясь, как можно глубже. У Стив дрожат бедра, а ещё пот скатывает солеными каплями между лопаток, и он стонет — именно так, как Броку нравится. Он стонет звуком поражения, соглашения, поднятого белого флага, но отзвуком — победы. Очередной в списке всех предыдущих. Крайней, но не последней. И устоять перед ним можно, но Брок совершенно не ищет проблем, а ещё не желает себе отказывать где ни попадя. И поэтому прямо сейчас тянется вперёд, задевает кончиком носа чужую теплую щеку и опускает крепким движением ладонь на сочное, сильное бедро. Стив отворачивается, но на самом деле открывает шею.
Ту самую сонную артерию, что держит в себе всю его жизнь.
То самое слишком нагое и слишком уязвимое горло.
Проведя по нему языком в мелочной тоске по всей смытой соли пота, Брок облизывает вкусно, а следом шепчет ему на ухо:
— Я его очень-очень жду, ваше высочество, — он не лжет, но слышит, как у Стива сбивается сердечный ритм. Всех тех раскрытых игральных костей, он не выдерживает, пускай Брок раскрывает не столь много. Стив ему определенно пара, и Стив ему вряд ли друг, но так или иначе любой человек волку — волк. Так было. Так есть. Что будет дальше? Стив просто расплетает руки и толкает его в плечо, говоря слишком многозначительно — Брок ошибается. Брок уже ошибся. И Брок будет изгнан. И Брока никто не станет провожать до двери. Против всех перспектив и напротив всего меняющегося мира это совершенно не разочаровывает. С усмешкой Брок отступает на шаг назад. Отходит ещё на два. И уже оборачиваясь, бросает себе за спину: — А что насчет Джеймса?
За подобный выстрел в упор ему ярко светит чужая злоба и определенное, качественное недовольство, но Брок даже головы не поворачивает. Запах нагоняет его все равно вместе с еле слышным скрежетом чужих зубов. Стив действительно мыслит, что когда-нибудь Брок оставит их в покое? Не в ближайшее время, но, впрочем, уже никогда. Они прячутся оба и прячут разное, но чем больше времени проходит, тем лучше он начинает гадать. Джеймс все же срывает, а после — сбегает. Неужто щенку так сильно не нравится его теплая будка и меховая подстилка среди всей ядерной зимы? Это определенно веселит, и Брок подхватывает с пола футболку, не отказывая себе в зловещей улыбке. Выносить вердикт он не торопится так же, как бежать за всем меняющимся миром, и это вряд ли на что-то влияет, но это же — дает ему время.
Пока Стив говорит:
— Без понятия. Он свалил. Как вернётся, отчитываться тебе не буду, не рассчитывай, — сухо, жестко и холодно. Его взгляд упирается Броку куда-то между лопаток, пытаясь прожечь там дыру, и ладно, стоит признать, что здесь Брока ещё не было. Костёр инквизиции или жар печи, что готовит изысканный ужин? Отсутствие подготовки к сожжению заживо определенно было его личным упущением, в то время как упущением Стива было все его существование. Вся эта холодность, веры которой не было. Вся эта жесткость, что держала всю власть в крепком кулаке. Броку не нужны были ни измененные военные хроники, ни пропагандистские истории о том Капитане Америка, которого в прошлом веке не существовало. Брок знал все и так, потому что был там, потому что Стив всегда был у него на слуху и потому что реальность определенно отличалась от всего того дерьма, что успешно скармливали идиотам по новостным каналам. Великая свободная нация, что не подозревала вовсе о собственной будущей участи, послушно брела следом за собственной гордостью.
Та точно была слепа.
Но Стив — был слишком умен. Если бы он действительно хотел провести Брока, он уже давным-давно убил бы его.
Натянув футболку, Брок делает шаг в сторону и подхватывает чужое белье, валяющееся на полу. Секундной слабости прижаться к нему носом не потакает — личного не существует, но временами краткие передышки от бесконечной работы завершаются. Прямо сейчас, например. Когда он швыряет в Стива его белье и говорит:
— Одевайся. Я знаю, где он, — следом за броском приходится обернуться, но Стив ловит и почти даже слушается — он вряд ли пытается купить за подобный разменный четвертак ещё один быстрый секс, потому что смотрит все также холодно. Только теперь ещё и зло.
Но Брок не предлагает. Брок отдает приказ, потому что не собирается играться ни с сопутствующим ущербом, ни с собственным волчьим нутром. Джеймс, конечно, вряд ли сможет подохнуть так быстро, но проверять подобного Брок не собирается. Как, впрочем, и ждать его возвращения? Джеймс не вернётся. Джеймс успевает сорваться. Джеймс успевает потрахаться со Стивом. И он слишком хорошо знает, что может принести ему этот прецедент срыва, а ещё слишком печется о собственной шкуре, что не сильно-то походит на шкуру омеги и волка-одиночки. По крайней мере Брок не верит в это. И не то чтобы собирается спрашивать чьего-то мнения.
Но Стив говорит все равно:
— Уверен, он отлично знает дорогу назад, — несгибаемый, крепкий и уходящий в отказ собственным взглядом ещё даже до прозвучавшего приказа. Они пересекаются глазами где-то среди темени его спальни, что пахнет сексом, пахнет похотью, а ещё смердит — обещанием жестокого веселья и привычного наблюдения. Мир меняется. Брок просто ждёт. И точно знает, что однажды дождется, только на мир это не повлияет вовсе. Вот Стив, к примеру, мог бы, но прямо здесь и прямо сейчас он сжимает собственное черное белье в кулаке. Он добавляет: — Его трусость меня не интересует.
И все равно своего не добьётся, потому что Брок и хотел бы, но не может именовать это трусостью. Джеймс снижает видимый будущий ущерб, уменьшая невидимый до нулевых значений, потому что ГИДРА отлично натаскивает его одно десятилетие за другим. Убивать. Потрошить. Подкрадываться. Ловить и сжирать до выбеленных костей. Оставить его на произвол — это отнюдь не вопрос его безопасности, но точно ответ обо всей безопасности других. Тех живых, кого Джеймс был бы рад убить. Тех мертвых, кого он точно согласился бы оживить, чтобы убить вновь. Здесь определенно не было какого-то длинного листа ожидания или по крайней мере списка — в этом веке неугодным ему был каждый и кто угодно.
У Стива, правда, были привилегии.
Но лишь по мелкой причине — Стив был властью. Стив был справедливостью. Стив был его блядским, ублюдочным высочеством, и Брок не верил, что когда-нибудь настанет тот миг, в котором его корона натрет его дурную, зарвавшуюся голову.
— Вероятно. Но тебя точно заинтересует то, что он прячет, — пожав плечом, он лжет незаинтересованности и видит, как Стив откликается жестким прищуром. Он склоняет голову к плечу, всматривается в него в сумраке комнаты и, конечно же, ищет, но именно здесь ничего не найдет. Вначале Брок приведет его. После Брок покажет ему. А следом — весь будущий злой век, что будет жив, будет припоминать Джеймсу его недальновидность. В том, что Стив согласится ехать следом, не остается уже никакого сомнения, потому что вся его власть строится на обладании информацией и карательными мерами. Вторых у него в достатке, жаль, с первыми есть проблема. Брок не назвал бы ее большой. Но, впрочем, и банальности произносить не собирался — любое отсутствие информации пророчило Стиву скорую, мучительную смерть. И умирать Стив не собирался. И Брок сказал: — И то, что знаю о нем я.
Он, конечно, был уже достаточно сыт, что сексом, что презрением чужих губ, стоило только отзвучать — Стив ему пара, и у этого нет срока годности. Стив ему пара, и, если Брок будет подыхать, он подохнет не раньше, чем убедится, что Стив мертв. Ровно как и Джеймс? Идеально. Выверено. Досконально. Да, Брок определенно был уже достаточно сыт, но все же хотел в оставшейся ночи поглядеть ещё на единое чудо.
Как сильно расстроится Джеймс, когда у него не останется ни единого выбора, кроме как обратиться прямо у Стива на глазах. Как сильно Джеймс будет опечален, когда Брок приведет к нему его смерть.
