{Chapter 32}
20 сентября 2023 г., 09:00
Он понимает, что в квартире кто-то есть за два этажа и три десятка ступеней до входной двери. Запах табака, принадлежащего Броку, трогает обоняние даже раньше, чем еле уловимая нить следа явного смрада — так пахнет волчья вязка, и перепутать ее с чем-либо другим у Баки просто не получается. Взвесь принадлежности, взвесь физиологической метки, поставленной не им и вовсе не ему, распахивает дверь с ноги, буквально вынуждая его остановиться перед лестницей, ведущей на восьмой этаж, и помыслить.
О трусости или болезненном разочаровании?
Лишь бешенством. Медленно выкручивающей кишки злобой и яростью. Почти возведенной в абсолют, но сомнительно кровной ненавистью. Всегда разыщется то, что будет страшнее всего предыдущего, вот что Баки запоминает однажды, и этот факт становится ему поперек горла вновь, в очередной раз — на лестничной клетке пахнет Стивом, от которого смердит Броком. Тонкая нить запаха, шепчет о нескольких часах времени, за которые успевает подвыветриться, Баки же не станет задавать вопроса, как они вычислили его местоположение и как его вообще нашли.
Бруклин, Нью-Йорк, меньше квартала от той квартиры, которую где-то в давнишнем прошлом веке он снимает вместе с тем, настоящим Стивом Роджерсом — догадаться о чем-то подобном вовсе несложно. Несложно просто приехать. Не сложно прогуляться по району, выискать его волчий, омежий, аромат, а после идти по нему вперёд, вперёд, вперёд… Стив мог бы сделать это и без Брока, но суть была в том, что прошло уже больше одних суток и даже больше двух.
Баки не собирался верить, что инициатива принадлежала Стиву, потому что Стив был мертв. И Стив же сказал ему, шепча среди собственных стонов — ничего не изменилось. Баки не верил в это, потому что он не был идиотом, а ещё потому что всегда могло найтись что-то страшнее. Брок, к примеру, обещал повысить ставки, и теперь он был настоящей, верной шавкой, только без краткого поводка и ошейника, впивающегося в глотку спереди. Брок, к примеру, предупреждал его — для чего Баки остался? Почему не ушел раньше? Ему, вероятно, стоило сделать это, пока весь длиннющий список побочных факторов и последствий неприятно упирался куда-то в мошонку последние пару месяцев.
Любой уход не на пике конфликта, мог с легкостью вызвать подозрения не только у Стива. И это, конечно же, было оправданием, пока та ловушка, растянутая аконитовой взвесью прямо среди центра управления базы ГИДРы, была рассчитана именно на него. Она поймала Брока. Брок — позволил Баки уйти. Защитил или спас? Мыслить подобными категориями было нелепо. Брок принимал его сейчас, потому что они были похожи присутствием волчьей сути, но — Баки не собирался задаваться вопросом, что стал бы делать Брок, если бы увидел реальную суть вещей. Все то сплетение животной и человеческой жестокости. Каждое томящееся внутри Баки желание…
Они были связаны с сексом, но отнюдь не все и даже не половина. А Брок был ублюдком. Просто по факту и в особенности потому что инициатива принадлежала ему — искать Баки, идти за Баки, нагонять его и ловить. Если бы Стив хотел сделать что-то подобное, он нашел бы его ещё прошлым утром, паркующим сворованное авто на окраине Нью-Йорка. Если бы Стив хотел, он бы пришел ещё сутки назад.
И Стив не пришел. Потому что на самом деле Стива не существовало.
Качнув головой, Баки перебарывает желание сплюнуть ком взбешенной слюны в пыль пола заброшенного, выписанного под отсроченный снос дома, и в омерзении кривится. За весь прошедший день он успевает ведь найти пустую, чрезвычайно удобную квартиру — по дурости забывает в этом изгаженном пыльнике на девятом этаже ключи от той, что находится в Вашингтоне и принадлежит Стиву. Он сбрасывает их на ржавый, погнутый гвоздь, что вбит в стену у входной двери, ещё вчера по утру, и это явно одна из тех выученных собачьих привычек, что ему не принадлежит.
Свои ключи он всегда носит с собой и никогда не вытаскивает из куртки.
Свои ключи Стив всегда сбрасывает на комод в прихожей по возвращению в дом.
Баки не скучает. Баки злится, и беснуется, и переживает яростную агонию — за весь собственный срыв, за весь ответ на чужую провокацию. Злость вскипает в нем так сильно, что вчера ему даже удается проспать в пыльном углу пустой спальни до полудня. Ни единого влажного сна. Ни единого призрачного присутствия похоти Брока или его самого. Баки не скучает, а ещё не рассчитывает вернуться назад в Вашингтон, но за ключами возвращается все равно. Или просто возвращается за иллюзиями?
Та квартира, на поиск которой он тратит сутки, подслушивая разговоры жильцов то с крыши одного дома, то с крыши соседнего, принадлежит какому-то очень воспитанному и законопослушному клерку. Его зовут Майкл. Или его зовут Рудольф. Или его зовут любой другой собачьей кличкой, но это не имеет веса напротив его рабочей командировки, в которую он улетает на четыре месяца с пару недель назад. Баки подслушивает это в двух кварталах от того места, где они живут вместе с настоящим Стивом в прошлом веке, Баки бесследно и бесшумно вламывается в чужое жилище через окно, а ещё принимает душ — вот что он делает в первую очередь, пряча те остатки следов, по которым никто не идет. Телесный и волчий запах смыть полностью, конечно, не получается, но проходит двое суток и они отлично смешиваются со смрадом мочевины и дерьма Нью-Йорка.
А после Баки обнаруживает в карманах кожаной куртки — он забыл ключи. Он сбросил их на ржавый, погнутый гвоздь, вбитый в стену на входе в заброшенный пыльник, а после провалился в сон и совсем про них забыл. Он определенно не собирался возвращаться в Вашингтон, но за ключами решил вернуться.
На тот случай, если возникнет необходимость придушить Стива собственными руками из-за очередного законопроекта или за пять минут до устроенного им апокалипсиса.
Поджав губы, он делает беззвучный вдох и забивает собственное обоняние пылью, но и так не позволяет себе обмануться. Брок курит, пока они поднимаются по лестнице, минуя неработающий лифт. Брок оставляет собственный след чуть ли не из хлебных крошек. Пытается напугать собственным присутствием? Последний раз Баки сталкивается с альфой слишком давно, чтобы распознать принадлежность Брока сразу же по единому запаху, но это отнюдь не значит, что Баки забывается или забывает — какой вкус у горячей альфьей крови, натекающей в его волчью пасть. И он вовсе не скучает по Стиву, пока ключи являются лишь очевидным предлогом безнадобных сантиментов, которые вовсе не умещаются во всю полноту концепции.
Всегда найдется что-то страшнее уже существующего.
Вчера, завтра — существует лишь сегодня. Прямо сейчас. Огороженная территория, которая не охраняется. Девятиэтажный, расселенный по району дом, выделенный под снос ради отмывания денег. Вместо квартир пыльники. Вместо окон — огрызки разбитых стекол. Из всех, что есть, Баки выбирает ту халупу, где меньше всего пахнет мочой и откуда самый лучший обзор на окрестности. Не то чтобы он успевает воспользоваться последним. Не то чтобы ему приходится сидеть в засаде или отстреливаться из оружия, которого при нем нет. Стив не приходит за ним, потому что Стив мертв, а ещё потому что он обосранный гордец и сама власть. Его самодовольство оказывается, конечно, милосерднее самой ГИДРы, потому что он просто отпускает его, он даже не списывает его в утиль, только это не играет никакой роли.
Баки не верит ему.
Баки не верит в него.
И очень хочет врезать Броку, а после открутить ему его наглую, пустую башку, чтобы она прекратила надумывать и насмехаться над всем, к чему оборачивается. Качнув головой, Баки разминает шею, а ещё медленно расстёгивает молнию кожаной куртки, чтобы было удобнее драться, чтобы было удобнее и быстрее ее снимать, когда все начнётся. Бесшумно, конечно же, не выходит. Для его волчьего слуха шелест собачки замка становится грохотом — Стив с Броком не могут не слышать его присутствия. Стив с Броком уже готовятся. Из них получается отличная партия? Баки не станет размениваться и не станет давать ни одному из них форы. Если они пришли за ним сейчас, значит будут гнаться следом и дальше, но именно здесь территория нейтралитета предлагает и очень приветствует. На шум с огороженной, заброшенной территории никто не обратит внимания. По трупному следу никто не придет за телами. Их после, конечно, придется вынести, но Баки, вероятнее, просто закопает их в новой ночи на заднем дворе.
На глубине метров в десять и обязательно в разных могилах, чтобы на том свете у Брока была возможность хорошенько, качественно его обматерить.
Но партия из них получается и правда отличная. Брок ведь предупреждает даже, только вовсе не о том, что станет мериться с ним, то ли членами, то ли рогами, то ли длинной волчьего хвоста. Не то чтобы, конечно, это происходит, но Баки — злится. Баки в буквальном бешенстве, потому что возвращается за ключами, забрасывая собственную голову до макушки оправданиями в желании хоть чем-то перекрыть реальность. В ней его волчье нутро недовольно. В ней его волчье нутро считает, что они нарушают правила, а ещё требует от него возвращения на исходе позапрошлой ночи. Привыкшее к тому, что он всегда возвращается к Стиву под утро, оно тратит на растерянность разве что пять минут времени, а после начинает драть. И трепать. И приказывать.
Баки не слушает его вовсе, потому что он не просил, он не соглашался, а ещё его самого никто нахуй не спрашивал. Ему нужно это? Ему это подходит? Стив умирает, Брок просто мудак, и сам он теперь вонючая псина — охуенный лотерейный билет не содержит в себе ни единой достойной пары, пока каждая новая его мысль выгрызает сама себе хвост бешенством и злобой. Она сжирает суть, как минимум, в отношении Брока. И даже пытается оправдать Стива, но таких, как Стив, нечем оправдывать в любом времени и в любой точке истории.
Поэтому Баки отказывает. Поэтому Баки не возвращается в Вашингтон и не собирается делать этого.
Но поэтому же — идет за ключами назад в пыльник.
Брок оставляет ему табачный запах следом из хлебных крошек, потому что ему хочется повеселиться и поглядеть, как быстро Баки будет бежать прочь. Это фикция. Это иллюзия. И непотребная глупость — бежать Баки не собирается. Именно здесь, именно сейчас он поднимается на девятый этаж крепким, твердым шагом сменяя ступени через одну, а после резким движением руки толкает входную дверь. Та давно уже не держит в себе замка и отлетает куда в стену. Она пытается закрыться назад, и даже делает это, но уже за его спиной.
Для Баки готовят клетку? Баки проходит внутрь, чтобы остаться в ней единым выжившим и залить весь метафорический деревянный помост кровью. Испачкать в ней руки и пасть. Окропить ею металлическую, нелепую сетку. Кто-то из них двоих, встрявших в темной кухне, вряд ли мыслит о том, что ему будет не западло выпрыгивать из окна девятого этажа, но так или иначе то окно Брок закрывает собой. Усаживается на подоконнике, неспешно и расслабленно покачивает ногой. Он все ещё курит, но новую затяжку делает глубже и сильнее любой прошлой — потому что Баки уже здесь. Потому что с Баки ему предстоит биться, и потому что перед Баки ему предстоит вскрыть всю ложь собственного нелепого предупреждения. Оно ведь звучало привлекательно тогда, несколько недель назад, теперь же выглядит разочаровывающим.
Пока Стив смотрит — зло. Жестоко. Презрительно. У окна не стоит. Буравит взглядом пустой проем прохода в прихожую. А ещё подпирает лопатками стену правее Брока, но руки привычно складывает на груди. Полапать его за сиськи возможности у Баки не выдается, и стоит даже радоваться, что по крайней мере ему выпадает какой-то то ли предсмертный, то ли просто издевательски хороший секс, но есть проблема.
Он желает забрать себе. Стива. Или их обоих. Смрад человеческого ужаса. Литры горячей, умирающей крови. И хотя бы единую вязку. Это желание бесит уже единым своим присутствием, а ещё бесит недоступностью против всей его нынешней волчьей породы. Что он будет делать после того, как убьет их? Скорее всего убьется и сам, потому что волчье нутро смерть пары почувствует, волчье нутро в таких условиях никогда не выживает. Единая эта слабость, что не должна вовсе быть встреченной им среди всей ГИДРы, оказывается реальной все равно. Но Баки знает правду и Баки не забывается — это ничего не меняет.
А после Брок говорит:
— Понять не могу, меня восхищает или унижает твоя предсказуемость, Джеймс, — издевательская интонация пахнет сексом и удовольствием, а ещё не пахнет агрессией. Если Брок не станет выебываться и менять место, вытолкнуть его из окна одним ударом ноги будет легче-легкого. И Баки думает об этом, Баки переводит к этому вектор собственного внимания, пока волчье нутро облизывается и в довольном ожидании помахивает хвостом куда-то в сторону Стива, от которого они сбегают к чертям. Потому что Стив мертв, но именно потому что Стив пахнет — узел, вязка, на половину собачья случка, а ещё присвоение территорий. После всего этого Брок остается жив. Значит Баки сможет выжить тоже?
Ему не нужно это. Стив мертв. А ещё — он трехлапая, списанная в утиль погань, и он желает чувствовать, как города прованивают тем ужасом, что всегда очень портит вкус мяса.
И даже если Стив не сильно-то мертв, даже если Стив не лжет и ничего не меняется, ему не нужно это. Баки же, в любом случае и при любом исходе, не нужен именно он.
— Будешь пиздеть или начнём то, ради чего вы оба вытащили свои задницы аж за границу спальни? — дойдя до порога пустой, обшарпанной и засыпанной пылью кухни, Баки переступает его, а после делает ещё один дополнительный шаг. Он не боится. Он бился с такими, как Брок, или по крайней мере с похожими на него. Он убивал таких, как Стив. Поведя плечом, Баки сбрасывает кожаную куртку в пыль пола, а после сбрасывает поверх нее черные перчатки. Металлические пальцы получают свободу и пару раз претенциозно сжимаются в жестокий кулак.
Что случается после?
Брок смеется ему прямо в лицо тем самым, негромким и ублюдским смехом, который Баки успевает возненавидеть за секунды ещё давным-давно. Но Стив — молчит. Стив смотрит прямо на него. Стив буравит его собственный взглядом ничуть не мягче, чем до этого буравил дверной проем без двери. Вся подаренная ему сыворотка делает свое дело и во тьме ночи он отлично видит: очертания, мимику, движения его, Баки, глаз. До того, как Брок затыкает собственный блядский смех, Стив расплетает руки и тянется одной из них за пояс.
Он движется медленно, но Баки все равно переносит вес на опорную ногу, готовясь уходить из-под прицела и атаковать. Стив достает пистолет. А после Брок с издевательской усмешкой говорит:
— И для чего же, по-твоему, мы притащили сюда свои задницы? А, Джеймс? — то, как он произносит его, Баки, имя, то, как он прокатывает его меж стенок собственной глотки истинно волчьим урчанием… Стив достает пистолет и вытаскивает магазин, медленно выталкивая из него первую пулю. Та падает вниз, пролетает не столь громадное расстояние до пола, а после звенит — о всю пыль, о всю нейтральную территорию, о всю предначертанность происходящего. Почему? Баки не станет спрашивать. Баки не задаст ублюдку, что смотрит ему прямо в глаза, ни единого вопроса больше, потому что на прошлый получает именно ложь. Ничего не изменилось — вот что Стив шепчет ему почти в бреду дымки собственной похоти, сейчас же не опускает глаз к рукам. Он выталкивает вторую пулю. После — третью. Баки и стоило бы всмотреться в оружие, Баки стоило бы вспомнить название и номер, но много другое он помнит лучше. Пуль двенадцать. И каждая из них валится в пол с зловещим звоном одна за другой, одна за другой. Баки же перекидывает собственный взгляд к Броку — он и не хотел бы оказаться неверующим, но это происходит уже. Прямо здесь. Прямо сейчас. Стив отказывается ехать за ним и его разыскивать? Брок не смог бы заставить его. Теперь Стив омерзительная власть и лживая справедливость. Теперь Стив вхож в любые двери и даже в те, что для него закрыты. Ни угрозами, ни просьбами, ни уговорами о великих делах и чувствах Брок не смог бы вынудить его ехать сюда, хуй даже с тем, что никогда не стал бы заниматься чем-то подобным.
Единственной вещью, которая могла привезти Стива сюда, был интерес. Обещание стратегически важной информации. Обещание зрелища, быть может.
— Ты не посмеешь, — Баки кривит губы и произносит собственное слово даже раньше, чем успевает мысленно предложить себе заткнуться или начать нападать. Баки скалит собственную человеческую пасть. Баки сжимает руки в кулаки. Брок уже не смеется и просто бросает неизвестно когда потухший бычок в пачку под аккомпанемент звона — это в пыль пола падает новый патрон. Зачем Стив вытаскивает их? Бессмысленный вопрос дразнит затапливаемое злобой сознание где-то у самого края видимого мыслительного пространства, но ответ уже имеет — Стив оставит в магазине один. Стив не станет размениваться. Стив не станет драться. Брок привозит его сюда на поводке заинтересованности или же на поводке уже вскрытой тайны, и Баки отказывается размышлять, Баки отказывается обдумывать это, а ещё смаргивает собственный золотой глаз, что уже желает загореться.
Без обращения ему отсюда, конечно, не выйти.
Но и обналичивать все свое нутро так быстро напротив всех недомолвок — было бы глупостью.
— Я предупреждал тебя, Джеймс. Вы начали поднимать ставки первыми, и я продолжу, пока вас не выполощет, — пожав плечами, Брок флегматично переводит собственный взгляд к замершему, остановившемуся в собственных движениях Стиву, и тот смотрит в ответ. Внимательно. Напряженно. И твердо. В магазине остается два патрона, а ему нужен один, но он оставляет оба, вставляя почти вытолкнутый второй обратно. Возвращает магазин на место с щелчком, все так же глядя Броку в глаза. Брок говорит не ему: — Снимай руку.
И Баки понимает все до самого основания, не понимая ничего вовсе. Чего Брок хочет? Не именно здесь, а глобально — что ведет его, чего он добивается, и насколько он туп. Быть может, сантиментален? Баки не поверит в подобное никогда. Баки чувствует запах его удовольствия, а еще азарта, пока от Стива пахнет привычным бешенством. Стив снимает пистолет с предохранителя. Что он сделает против одного волка, но вопрос много лучше — что сделает против двух. Он выглядит так, будто еще не знает. Он вскидывает кратким движением бровь. Он поворачивает голову к Баки, переводит к нему собственный взгляд.
Сегодня он без перчаток и их кожа не скрипит, когда Стив сжимает рукоять пистолета крепче. Вся эта клетка, вся эта ловушка начинает выглядеть публичным унижением, но даже так Баки не посмеет сбежать. Это было вопросом принципа еще на два этажа ниже. Это является им сейчас. Потому что Стив не оставит его в живых, а еще не останется доволен. Ему будет плевать и на размеры волчьей формы, и на густоту шерсти, и на скорость реакции. Три лапы это отнюдь не четыре и никогда ими не будут, как бы ГИДРА на протяжении десятилетий ни пыталась выдумать ему хитровыебанный волчий протез.
У нее так и не вышло.
Она просто научила его жить с тремя.
Дернув головой, Баки отказывается и прокручивает металлическую руку в плече, делая первый шаг вперёд. Он будет нападать. Он будет защищаться. Первым вырубит Брока, потому что он до отвратительного болтливый черт. А после возьмется за Стива. Две пули? У Баки металлическая рука и ничего больше. Ему нечего терять. Ему зло, жестоко и больше уже совершенно не больно.
Только Брок в ответ на первый его шаг соскакивает с подоконника в пыль, поднимая ту мерзким облаком у подошв собственных берц. А после разворачивается к Баки корпусом. А после рявкает голосом альфы:
— Я сказал. Снимай.
Напротив него Баки явно ничего не стоит. Он волк-одиночка. Он омега. Он слаб и не имеет стаи. Только среди всего своего нутра, что так сильно желает подчиниться, он срать хотел и на всю волчью иерархию, и на вертикаль власти, и на мощь Брока в волчьей форме. Ему плевать. Ему нет до этого дела. И слушаться он не станет никогда, сколько бы раз Брок не произнёс свое то ли насмешливое, то ли похотливое и полюбовное «щенок».
Именно поэтому он дергает головой вновь. А после с взбешённым рычанием обращается, даже не раздеваясь. Прямо напротив двух пар чужих глаз и прямо под прицелом тех двух пуль, что явно достанутся лишь ему одному.
