Пей со мной, сукин сын

      Когда он открывает глаза в новом веке, чтобы взглянуть на весь новый курс, все его ожидания умирают быстро, но постепенно. Одно за другим, одно за другим… Стив лишается их так же, как лишается планов, стратегий и любых, ещё оставшихся в живых с прошлого века мечтаний. Человеческое существо обладает способностью адаптироваться, вот о чем отец Стива говорит ему множество раз. Он повторяет, напоминает, а ещё закуривает снова и снова прямо над очередным, незакрытым и сомнительным на причастность волчьего рода делом, оставляя после себя в кухне открытое окно и взвесь сизого дыма.       В те годы Стиву нравится слушать его и у него учиться.       В настоящие — сама концепция симпатии давным-давно мертва.       А все же ожидания — у Стива их точно не остается, и все равно он чувствует себя будто бы обманутым. Обшученным. Обведенным вокруг пальца. Сквозь обшарпанные стены всего этажа выписанного под снос дома прокатывается настоящий волчий рык, и это рычит не Брок. Прямо среди темной заброшенной кухни без единого предмета мебели загорается волчий глаз, и он не алый. Баки поводит плечами резким движением, крутит головой в животной манере, а после опадает на пол — лишь за секунду до этого его металлическая рука с грохотом валится в пыль бетона. Она отваливается сама, потому что костная система перестраивается вместе с теми креплениями, но которых она держится. Она отваливается сама, пока Брок насмешливо, многозначительно хмыкает.       Он приказывает снять руку? Глаза Баки горят золотом волка-одиночки, но он не подчиняется альфе, а ещё рычит, и Стив чувствует, как вдоль его позвонков искрится самое идиотское — он не ожидает этого. Ничего из этого в общем. Ничего из каждой мельчайшей части происходящего. Ему хватает внимания разве что на контроль над выражением собственного лица, а ещё над рукой — та опускает дуло пистолета ровно на уровень Баки.       Который обращается с рычанием боли и треском собственных, выламывающихся костей.       Который обрастает шерстью, но много раньше обрастает лоскутами собственной порванной одежды.       Ткань футболки трещит первой, расходясь по швам, но тот треск становится еле слышным среди утробного горлового рычания агонии. Стив видит, как дёргано выламывается человеческий позвоночник Баки, а после выламываются ноги и руки. Кости смещаются, хрящи сменяют собственную форму. Баки не умеет обращаться безболезненно? Это выглядит даже лучше, чем Стив помнит. Закапсулированная внутри одной физической оболочки эволюция преодолевает века и тысячелетия собственных изменений за минуту или две, подчиняясь воле того самого нутра — животного, волчьего, дикого и неприрученного. Стив держит под контролем выражение собственного лица, но избавиться от мурашек, бегущих по плечам, не получается. Он не то чтобы старается, если честно. Он не то чтобы прикладывает хотя бы единое настоящее усилие во имя этого.       Баки обращается прямо у него на глазах, в полной мере окупая цену той таинственности, которую Брок нагнетает собственным ублюдским, насмешливым молчанием весь путь до Нью-Йорка.       Баки обращается в волка. Омегу и одиночку? Стив видит его золотой глаз, но много лучше видит размеры волчьей формы. Три мощные лапы, широкая грудная клетка и массивные челюсти. Омеги явно не выглядят так и точно являются раза в полтора меньше того зверя, которым становится Баки. Ещё омеги всегда слушаются альф, потому что это вопрос выживания — будучи непричастными ни к единой стае, они берегут собственную сохранность против любого волка, что находится выше их по статусу.       Но Баки отказывается снимать металлическую руку. Но Баки — вместо любого побега обращается. Он обрастает шерстью, его лицевые кости разрастаются и вытягиваются, подконтрольные ускоренному процессу эволюции. За все годы собственной жизни Стив так и не обретает понимания, как люди могут продолжать называть себя высшим звеном эволюционной цепи, и сейчас не находит его тем более. Они рождаются и просто пользуются привилегией собственного разума, что создает для них огнестрельное, холодное или ядерное, в то время как волки являются этой привилегией по собственной сути.       Они контролируют эволюцию.       Они рождаются оружием, вряд ли умея его создавать.       Все его несуществующие планы, все его отсутствующие стратегии переворачиваются с ног на голову ещё за секунды до того, как Баки стряхивает с густой черной шерсти ошмётки собственной одежды и поднимает к нему свою волчью морду, но именно в этот момент — Стив просто не удерживается. Его рот растягивается в жестоком, хищном оскале мстительного довольства. Его рука сжимается крепче на рукояти прицельно выставленного вперёд и вниз пистолета. Баки прячет от него это? ГИДРА выкрадывает его, а после взращивает во имя собственного господства. Она дает ему волка, она меняет его генетический код, и она же обучает его достаточно качественно, чтобы у Хелен просто не получилось дать Стиву хотя бы единый повод для его убийства. Но ничто тайное не может быть таковым вечно — проходит больше двух месяцев, и Стив получает его.       Повод. Предложение. Отсроченное в будущее удовольствие от выстрела в упор.       Баки ведь не станет слушаться его. Уже сейчас в первую очередь он встряхивает головой, а после недоброжелательно укладывает поверх нее уши и широко, яростно скалится — он будет защищаться. Он знает, что у Стива две пули в магазине, а еще знает, какой Стив человек, и он будет биться, он точно кинется… Брок позволяет себе звучный смешок и просто отступает назад к подоконнику, чтобы вновь забраться на него. Он закурит? Пока не торопится. Не спешит. И поворачивает к Стиву голову, точно собираясь сказать что-то привычно высокомерное и наглое.       Пока что отмалчивается.       Отдает им пространство и территорию, что ему не принадлежит. Отдает им весь спектр возможных решений и действий. Стив его о подобном не просит, потому что Стиву не нужно разрешение. Стиву не нужно позволение. И приказы не нужны тоже. Склонив голову к плечу, он с оскалом прищуривается и делает первый шаг, прекрасно видя, как Баки опирается на задние лапы и пригибается корпусом к полу. Его рык растягивается на секунды, что набирают в собственной сути вначале одну минуту, а после возьмут и следующую.       Одну из тех, в которых Стив выстрелит в него раньше, чем прыжок нападения успеет свершиться.       Баки ведь требует от него — правды, правды, правды; пока его собственная выглядит уродливой и неприглядной. А Брок знает, Брок узнает, вероятно, сразу же, как только Стив притаскивает Баки в Трискелион, но молчит. Никуда не торопится. Никого не бережет. И точно не станет разнимать их сейчас, если начнётся то ли драка, то ли щенячья возня. Стив же думает о другом — Баки уходит к Броку. Баки вообще уходит почти каждую ночь в каждом из прошедших месяцев, но единожды уходит именно к Броку. Это случается в полнолуние. Стив думает, что они трахаются там. Но много вероятнее они просто развлекаются. Бегают по лесу. Обжираются пойманной дичью. Олениной? Банальность всех фактов встает перед его лицом, обличая в нем недальновидного глупца, но Стив не верит этому и с этим не соглашается.       Он и правда верит, что ЩИТ работает качественно, даже при всей сопутствующей омерзительности. Но на поверку ЩИТ оказывается просто конторкой сомнительной поганости и неимоверной безответственности. А Хелен проводит на крови Баки один тест на определение генетического материала и верит, но Хелен же проводит их то ли каждый год, то ли каждые шесть месяцев на всем штате сотрудников. Броку удается обвести ее вокруг пальца, или она тоже в сговоре? Она тоже волчица? Стив делает шаг, покачивает головой по ходу, и задумчиво, расчетливо поджимает губы. Все его нежелание искать для себя войска или верных солдат окупается, потому что вся чужая безалаберность, вся чужая трусость и слабость прямо здесь и прямо сейчас становятся лишь более реальными.       Брок виляет собственным хвостом у ЩИТа под носом от года к году, и что они делают с ним? Они повышают его. Они выдают ему власть. Они выдают ему стаю. Это априори является уязвимостью, но она ощущается чрезвычайно забавной напротив всех тех тактических ошибок, что Фьюри, что Пирса. Их доверие к подчиненным ещё точно погубит их, Стив же воспользуется шумихой и просто подожжет. Один город, другой, всю страну, а затем и соседние. Но вначале — он подойдет. И он посмотрит вблизи.       Насколько его устраивает то, чем является Баки теперь. И насколько оно ему подходит — лишь до востребования.       Баки подобная перспектива совершенно не нравится. Он уродливо щерит клыки, блестит желтым, святящимся глазом. И все равно подпускает его ближе — Стив понимает. Стив с ним даже соглашается. С минимального расстояния убить врага всегда легче любым оружием и даже без него, только есть вопрос — являются ли они врагами? Уж точно не союзниками. Между ними ничего нет и ничего не было, хотя секс был. Их секс был достаточно хорош, а ещё открывал новые, занимательные перспективы теперь. Если бы Лиам был здесь, Стив точно позволил бы себе расхохотаться, потому что да и априори — Баки мог лучше. Не выебываться. Не загребать горстями не принадлежащие ему привилегии. А ещё трахаться с узлом.       Стив ведь был ему парой тоже? С меньшими размерами самоуверенности, он бы усомнился, хотя, впрочем, самомнение здесь было вовсе не при чем. У Баки, что был волком, было целых два месяца и даже больше, чтобы убить его. И этот Баки, обновленный, модифицированный, второй, волчьей, версии, точно не хранил все безнадобные сантименты, чтобы усомниться в подобном решении. Этот Баки был волком — одним из тех, кого Стив распределял по резервациям, будто раскладывал продукты по полкам холодильника.       Этот Баки был тем, кого Стив линчевал на публичной казни перед многотысячной толпой.       — Фактически, это его территория, ты же знаешь, Стив? — Брок все же закуривает. Надменно хмыкает, выдыхает сизый смог под потолок. До прихода Баки Стив ждёт злой час, надеясь, что этот ублюдок случайно вывалится в пустой, оскаленный битыми стеклами проем окна — к его великому сожалению этого так и не случается. Брок остается. Брок курит и посмеивается злобно и по-ублюдски. Сейчас все же говорит, чтобы следом добавить: — Здесь его запах, Стив. И ему очень не нравится, когда ему угрожают на его территории.       Не то чтобы Стиву правда есть до этого дело. Баки может убить его — и эта привилегия настолько мелочна, настолько бесполезна, что с нее тоже хочется рассмеяться. Пытки? Эксперименты? Стив здесь власть. Стив здесь справедливость. И именно Стив здесь в наибольшей безопасности — каждому из тех, кто сидит высоко и смотрит за горизонт, нечего с него взять, кроме его послушания. Им не нужна его кровь. Им не требуется его сперма, или его генетический код, или даже его тело. Последнее модифицировать ещё сильнее уже не получится, потому что новый курс гласит — смерть всем шерстяным комкам. Смерть, и заточение, и аконитовые завтраки, вовсе не похожие на HappyMeal, а ещё электрические ошейники.       Они могут использовать его жизнь или могут использовать его смерть, но больше брать с него нечего. Им нечем ему угрожать, потому что он ничего не имеет. Им не найти в нем слабостей, на которые можно надавить. Брок или Баки? Без разницы. Стив может убить их и сам. Стиву вовсе не сложно, пускай и немного жалко — они отлично трахаются, и это отлично прочищает голову. Позволяет думать лучше. На краткие мгновения освобождает от поистине животного, пускай и человеческого бешенства. Стив может все равно. У него две пули в магазине, и он умеет метко стрелять в движении. Он умеет не сомневаться, потому что слишком хорошо знает правду.       Все настоящее уже давным-давно сгнило в земле.       Баки же он явно не нравится. Каждым своим шагом, всем своим неспешным приближением. Прицельно выставленным в волчью морду дулом заряженного пистолета. Брок предупреждает, но, впрочем, Брок может нахуй сходить — его предупреждения ничего не стоят, потому что Стиву нечего терять. Откушенный нос или располосованная волчьими когтями глотка? Он приближается почти впритык, наблюдая за тем, как Баки желает отступить, но вынуждает себя остаться на месте. Его ведет не животный страх, а ещё ведет явно не трусость, и это является второй ошибкой, которую Стив допускает в собственных мыслях. Первая, конечно же, отвечает за то, что он обязан был заметить, но заметить так и не смог — все происходящее было много большей волчьей ямой, чем можно было даже предположить. И он приближается. И Баки пригибается к пыльному бетонному полу, марая в нем шерсть, а ещё прогибаясь почти до хруста позвоночника. Стив просто останавливается перед ним. Стив просто подтягивает форменные черные брюки на бедрах и усаживается на корточки, оставляя пистолет висеть в лживо расслабленной кисти где-то между собственных бедер.       А после Стив тянет свободную ладонь вперед.       Баки дергает головой в его сторону резко. Вытягивает шею, раскрывает пасть. Он намеревается откусить ему кисть, только вряд ли из желания мести — там, где он лишается руки, Стив не присутствует. Там, где у него их две, между ними, к тому же, ничего нет. Стив успевает отдернуть руку, но щелчок волчьей пасти звучит все равно, а ещё обещает: Баки не станет мельчить или преуменьшать собственную смертоубийственность во имя того, чего не существует.       Не то чтобы Стив желает требовать от этой пасти чего-то подобного. Среди всего отсутствия настоящего это пророчит ему и поражение, и смерть. Но все же поражение — всегда много страшнее.       — Ну-ну, Бакс. Я не стану просить дважды, ты же знаешь, — недовольно качнув головой в ответ на чужой оскал, Стив стряхивает с пальцев ощущение неслучившегося укуса, а после вновь тянет руку вперед. Баки это не нравится. Не подходит? Он привыкнет или будет мертв, но вероятнее будет и дальше не слушаться, выебываться, а ещё лезть из кожы вон за всю свою свободу. Сейчас дергает головой навстречу вновь и даже подается корпусом, но пасти больше не разевает. Стив просто подныривает рукой под его голову и прижимает ладонь под нижней челюстью. Черный смоляной мех дразнит нервные окончания внутри кожи, пальцы огревает волчьим теплом.       Пистолет, что Стив держит во второй руке, многозначительно целится дулом куда-то в сторону пола, но Баки — все равно медленно поднимается на все свои три лапы.       Брок говорит:       — Почти библейская история, а, Стив? «И сказал змий жене Адама: нет, не умрёте, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите эти плоды, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло», — он звучит слишком, просто до омерзительного довольным, но к его сохранности Стив слишком занят. Широкой, рычащей волчьей мордой. Густой шерстью. Они лишают его лапы? Они дают ему почти альфью форму, и, поднявшись в полный рост, Баки оказывается собственным оскалом на уровне его, что головы, что глаз. Он внимательно, жестко всматривается в Стива, он следит за движением его рук. Только Броку в ответ все равно неожиданно тявкает — это звучит, как прямой, не предполагающий ошибки в домыслах посыл нахуй.       И не оскалиться улыбкой вновь все же не получается. Развязно качнув зажатым в пальцах пистолетом, Стив позволяет себе это, а после почесывает Баки под челюстью. Выглаживает его горло костяшками, вплетается пальцами в мех. Для трехлапой ошибки чужих экспериментов Баки стоит слишком устойчиво и крепко, Стиву же хочется увидеть — как он бегает, как он дерётся и настолько ли он хорош в волчьей форме, насколько хорош в человеческой. Настолько ли приятен его узел, как тот, что есть у сучки-Брока? Стив не планирует и не загадывает, вместо этого под внимательным, горящим золотом взглядом поднимая ладонь выше. Его пальцы минуют волчью шею, добираются до ушей. За один из кончиков, конечно же, дергают, вызывая ответную реакцию.       Баки просто скалит пасть.       Брок — просто негромко смеется. И следом говорит:       — Мне уже начинать ревновать, или его казнь стоит в расписании раньше моей? — его довольство злит в достаточно привычной мере, только отвлечься на эту злость не получается. Стив слишком доволен. Стив слишком отвлекается — на омерзительное, тошнотное разочарование. Теперь у него во власти альфа, а ещё волк, чьи глаза зазря горят золотом радужки. Здесь где-то явно прячется ошибка, которая, вероятно, будет неизлечима. Либо же Баки в единый день случайно станет альфой? Стив не загадывает и мыслит почти лениво — он теряет слишком много возможностей. Он смотрит им прямо в глаза, он трогает пальцами их шерсть и почесывает их меж ушей, но они никогда не будут принадлежать ему. Настоящего просто не существует. Оно мертво. Оно не станет воскресать или, по крайней мере, не станет заниматься подобным раньше, чем сам Стив подохнет.       Брок с Баки будут выебываться до крайнего, потому что их волчье эго ничего иного им давно уже не оставляет, но факты реальности нашептывают слишком твердо — им не понравится. Им не подойдет. И они не будут согласны. Стив может взять их в оборот, Стив может купить их функционал, отвечающий за качественный секс, а ещё может даже не платить за него — он все же здесь и власть, и сам Капитан Америка. Но Стив никогда, никогда, никогда не станет свидетелем их добровольного согласия.       Не зависимо от того, выбрали ли они прятаться на виду и выживать, или же они просто ждут удобного момента, чтобы вскрыть ему глотку и поднять весь свой волчий помет из-за стен резерваций.       — Я поставил вас на одно время. Групповая работа всегда продуктивнее, — не оборачиваясь к Броку, Стив стряхивает оскал улыбки с собственных губ и почесывает Баки меж ушей. За весь собственный рык, за весь собственный оскал и за всю злобу — тот так и не кидается вновь. Смотрит ему в глаза. Принюхивается к нему внимательно. Тот миг, в котором он падает на бетонный пол, будто подкошенный, становится неожиданностью, на которую Стив и мог бы отреагировать, но ему просто не интересно. Он разочарован. И он определенно зол.       Чувствует ли Баки именно это? Стив не станет спрашивать его, а ещё не позволяет себе шокировано приоткрыть рот, когда черный волк выкручивается у его ног и открывает собственный мохнатый, беззащитный живот. Он пачкает черную шерсть в пыли, сменяя ее цвет на серый, почти сизый смог сигаретного дыма Брока. Он прижимает единственную переднюю лапу к груди. Точно закрывает сердце, и не заметить этого у Стива не получается так же, как не услышать, как Брок давится новой затяжкой. Это определенно вызывает смешок. Пока чужое волчье предложение не вызывает — ни промедления, ни сомнений. Находясь на вершине мира, Стив обладает широким спектром возможных приказов и действий, но все ожидания умирают ещё при пробуждении и даже до знакомства с Броком.       Где-то в прошлом веке его мама обнимает его ладонями за щеки и повторяет вновь и вновь: он может все изменить. Отец же говорит, будто забыв другие слова: нет тела, нет дела. Но ни один из них не удосуживается рассказать ему — он будет делать это один. И это вызывает боль? Это взывает к беспомощности? Это определенно злит и вряд ли больше. Все те возможности, что недоступны ему, разочаровывают. Все те действия и приказы, которые не обретут успеха, вызывают омерзение. Чувствует ли Баки именно это — Стив не станет спрашивать. Стив не задаёт даже мысленного вопроса, но все равно неспешно опускает ладонь ему на живот. Почесывает довольно облизывающегося, слишком спокойного волка.       Брок говорит:       — Как же, сука, дешево ты продаешься, Джеймс, — и в ответ ему звучит многозначительное волчье тявканье, что явно отвечает на вопрос о ревности и предлагает Броку хоть немного сдавить собственному эго глотку. Брок только бурчит что-то матное и презрительное себе под нос. Он не отворачивается. Он так и смотрит. Он вдыхает звучно, он буравит взглядом Стиву висок и точно желает оба — вылизать или прострелить. Стив задумчиво качает головой, дергает плечом, беззвучным приказом сбрасывая чужой взгляд. А после большим пальцем с многозначительным щелчком возвращает предохранитель пистолета на место.       И говорит:       — Мы слишком задержались. Возвращаемся.       Он поднимается на ноги первым и без промедления. Развернувшись прочь, развернувшись к Баки спиной, направляется ко всем сброшенным в пол патронам. Их нужно поднять. Их нужно собрать. Их нужно вернуть на место, потому что они ему ещё понадобятся. С Брока же — нечего спрашивать. Ни о всех его ебучих тайнах, ни о сраной насмешливости. Пусть живет, пусть себе развлекается, ровно как и Баки.       Стив вовсе не сомневается: однажды придет тот самый день и ощущение теплой, волчьей шерсти в его ладони заменит склизкая, горячая кровь. И никто не сможет осудить его за ложь или вранье, потому что он говорит правду.       Групповая работа всегда намного продуктивнее индивидуальной. В особенности, когда речь идет о зачистке.