Пей со мной, сукин сын

      — Не советую рассчитывать, что он будет обращаться назад в ближайшее время. Ему очень нравится его волчья форма, — отставив на сушку последнюю вымытую тарелку, Брок выключает в раковине воду и подхватывает с крючка коричневое полотенце. Он обтирает ладони насухо, приваливается бедром к столешнице, а ещё, конечно же, переводит взгляд — Стив отказывается отвечать ему собственным, все так и смотря лишь на Баки, что сидит на задних лапах у дивана.       С момента, как они приезжают на окраину Вашингтона проходит чуть меньше часа, но вопроса о том, какого черта Брок привозит их именно к себе так и не звучит. Стив понимает все слишком хорошо и сам, Баки — просто отказывается говорить с ними обоими на человеческом языке. Назад он так и не обращается. На трех лапах спускается с девятого этажа выписанного под снос дома, на них же забирается на заднее сиденье машины Стива. Даже Брок морщится, многозначительно косясь на серую, пыльную шерсть и чистые кожаные сиденья разом, но Стив — отмалчивается. Он тратит поездку на раздумья. Он проводит ее в размышлениях, вновь и вновь смотря в зеркало заднего вида.       Улегшийся вдоль сидений Баки ведет себя спокойно и точно пытается притворится слишком большой собакой.       Трехлапой, правда, и с валяющейся меж сидений на полу металлической рукой и кожаной курткой с перчатками, но это ведь мелочи? Стив отказывается наделять смыслом то, что его не имеет, но слишком быстро замечает — они разговаривают. Во время поездки, когда Баки неожиданно тявкает откуда-то сзади, и Брок отвечает ему, что они, конечно же, поедут в объезд, а не под всеми камерами Вашингтона. Уже в доме, когда Брок насмешливо извиняется за отсутствие оленины и, недовольно рыкнув, Баки притворяется, что собирается нассать на диван в его гостиной. Они разговаривают, перебрасываясь волчьим тявканьем и человеческой речью так, будто Брок действительно одна из тех ебанутых, мрущих под тяжестью патриархальной системы диснеевских принцесс, что умеют разговаривать с животными. Стив не понимает, Стив не стремится, Стив отмалчивается, просто продолжая думать.       Насколько все это ему действительно подходит? Он не сможет воспользоваться этим. У него есть секс и это катализирует его продуктивность, но все остальное — оно отнюдь не по его жадные до верховенства руки. Тот самый Брок, который лишает его необходимости ужинать пластиковой доставкой. Тот самый Баки, который остается в волчьей форме и ест свой ужин из тарелки, стоящей на полу.       Все это так или иначе становится первым в жизни Стива. Не сам волк, не его тыканье или рычание и даже не его светящийся золотом глаз, но Баки выносит впереди себя отказ в обращении назад, и это ощущается почти бестактно. Это ощущается слишком хорошо. Это ощущается слишком — вызывая желание все же нажать на курок в притворной скуке и лживо отсутствующем разочаровании. Стив встречает волков в прошлом веке, Стив встречает их в этом, а ещё трахается с ними и ведет с ними дела, что там, что тут, но ни единожды лично для него не появляется возможности просто находится где-то подле. Во сне — да с легкостью. Больше половины из тех парней, бет и альф, с которыми он знакомится в прошлом, любят спать в волчьей форме, но никто из них никогда не остается в ней дольше пробуждения, лишая его в достаточной степени желанной необходимости.       Смотреть волку с человеческим сознанием в глаза.       Трогать его шерсть.       Почесывать меж ушей?       Когда они заканчивают, Стив сваливает на диван, а на Брока сваливает и уборку, и мытье посуды, и даже варку кофе, не предлагая помощи. Это вряд ли является привилегией его статуса гостя, но Стив все равно делает именно это — заваливается на диван лицом к кухне, вытягивает вдоль него ноги. Они обсуждают будущие миссии, Брок пытается обсуждать с ним пополнение резерваций, Стив совершенно не пытается обсудить с ним перспективы для воскрешения настоящего. Того нет, того просто не существует, Баки же доедает последним и сыто облизывается, а ещё тявкает на Брока почти с минуту, умудряясь воссоздать несколько разных интонаций, но в ответ получает банальное — когда сам оленя завалит, тогда его и поест. Довольным таким раскладом Баки совершенно не остается, и это выглядит настолько привычно, это так сильно напоминает его прошлого, настоящего, что Стива почти начинает тошнить.       Воспоминание о том, как по приезде Брок не позволяет Баки войти в дом, пока не окатывает его из шланга, смывая всю пыль с шерсти, конечно же, помогает. Пускай и это Баки не нравится так же, как и все остальное.       — Сколько полнолуний? — «вы провели вместе» Стив не добавляет, потому что не собирается звучать ревниво или претенциозно. Здесь нет любви. И вряд ли есть сантименты. Он стоит на вершине горы и, даже если этим двум кажется, что они смогут уместиться рядом, что им хватит на это сил, это отнюдь не является реальностью. Скептично прищурившись, Брок закидывает полотенце себе на плечо, но отвечать не торопится. Он переводит собственный взгляд к Баки, что уже минут десять сидит перед диваном, будто недвижимая фарфоровая волчья статуя.       Баки хочет лечь? Баки хочет отгрызть Стиву ногу? Баки точно хочет чего-то, но Стив не считывает и не различает. Он просто заваливается на диван, чуть утомленно после всего напряженного дня, даже не попытавшегося закончиться на вкусной вязке, вытягивает ноги к противоположному подлокотнику. Он занимает почти все место, ни у кого ничего не спрашивая — пятью минутами позже Баки приходит. Под его пристальным взглядом крадется до дивана, обходит его по кругу, принюхивается где-то у затылка Стива. То, что он находит там, ему определенно нравится, и он урчит достаточно громко, чтобы моющий посуду Брок посмел самодовольно ухмыльнуться. Все дело в оккупированных территориях? Да. Определенно. Именно так. Они даже не пытаются делиться друг с другом или делить Стива между собой, только вряд ли действительно все это планируют заранее.       Брок говорит:       — Только последнее. Я сказал ему прийти, чтобы он не натворил хуйни в связи со всем, ну, знаешь, новостным фоном, — качнув головой, Брок задумчиво поводит губами, а после сплетает руки на груди. Стив не станет спрашивать, что именно он имеет в виду, потому что Стиву не интересно. Они боятся за собственную шкуру? Значит они идут нахуй. Они чувствуют грусть или беспомощность? Значит они идут нахуй. Все эти жалкие сантименты Стиву не подходят, и он не станет считаться с ними, а ещё их опекать.       Если они хотят жить, значит они должны уметь вертеться. Потому что если не умеют, он отстрелит их первым — чтобы не мешались под рукой.       Медленно повернув голову в сторону Брока, Баки тявкает что-то неопределимое, но в этот раз ответа не получает. Ни на слова, ни даже на краткий, предупреждающий оскал пасти. Брок просто пожимает плечами ему в ответ. Действительно показывает язык? Стив оставляет это воспоминание в папке со зрительными галлюцинациями и, помедлив, хлопает себя пару раз по бедру. Впервые, быть может, среди всего этого века не настаивает, а приглашает. Впервые точно это приглашение отдает безвозмездно — как псу, как домашнему зверю, а ещё как человеку; но последнее, конечно, является сомнительным. Стив глядит на Баки сквозь все краткое пространство в четыре шага и точно видит, как кратко вздрагивают уши, реагируя слухом на зов. Голова поворачивается не сразу, лапы же остаются недвижимы.       Что-то меняется? Баки не спрашивает его об этом, скорее требуя — правды, правды, правды. Он никогда не сможет ее переварить и с ней разобраться. Стив живет в парадигме наблюдения за тем, как волчье племя становится козлами отпущения для человеческой безответственности и трусости. Стив ненавидит это. Стив ошибочно верит где-то там, в прошлом веке, что сможет все изменить просто выиграв в войне.       Он выигрывает — лишь ради того, чтобы проснуться в новом веке и увидеть отчетливо и ясно.       Одной победы недостаточно.       — Побегали по лесу, поужинали, посмотрели документалку про медведей-гризли. Все вышло очень невинно, если тебе интересно, Стив, — стянув резким движением полотенце с собственного плеча, Брок сбрасывает его назад на настенный крючок над раковиной, а после подходит к плите. Он выключает газ под туркой с кофе, подвигает обе чашки поближе к ней. На самом деле Стиву не интересно и чрезвычайно плевать — они оба знают об этом. Свидания, сантименты, взаимовыручка, помощь и десяток других бесполезных вещей, которые Брок настойчиво пытается напихать в его глотку то словами, то собственным языком, никому не помогут и никого не спасут. Они переливаются звуками настоящего, которое мертво. Они нашептывают о слабости, глупости и в конечном итоге смерти. Брок говорит: — Они дали ему волка, чтобы воевать. Они не давали ему волка, чтобы жить. Очень удобно, не находишь?       «Стив» он так и не добавляет. Баки же медленно поворачивает голову, а после поднимается на лапы. Он смотрит прямо Стиву в глаза, подступая к дивану медленно и будто величественно. Может ли он быть хорош со своими тремя лапами? Стив не станет использовать. Стиву не нужен балласт и сомнительной поганости помощь не нужна тоже. Мама говорила, что он может все изменить, пока отец вновь и вновь повторял: нет тела, нет дела. Против любых очевидных подозрений, что у Фьюри, что у Пирса, не было реальных фактов — Стив был послушен, исполнителен, а ещё его вела идея. Ему даже нравилось это, их новый курс. Ему было даже очень и очень приятно участвовать. И пока не было тела, заводить дело о диверсии или предательстве было бессмысленно, но тело было необходимо — среди всего центра управления метили явно не в Брока. Аконитовая взвесь, очевидные догадки о том, что Стив, рыщущий последние месяцы, будто гончая, полетит именно туда… Вся равнина, ниже Стратроя и Сейнт Томаса, была заминирована до самой границы с Детройтом и потому гнаться за призраком беглеца не имело никакого смысла. Вся та миссия была выверенной, дотошно подготовленной ошибкой, рассчитанной на его гибель.       От рук Брока? Определенно нет. Брок был слишком хорош, чтобы кто-то мог вызнать о его волчьем хвосте. Он прятал глаза. Он не показывал клыков. И он контролировал все, чего касался его взгляд, много лучше, чем Баки мог контролировать хотя бы себя самого. Убил бы Стива? С легкостью. Между ними ничего не было в прошлом, между ними был сомнительный, пускай и очень хороший, единоразовый секс в настоящим, а ещё между ними был приказ — убить их всех. Баки сказал ему это за десяток минут до того, как свалил, но среди всего центра управления отнюдь не он был тем, кто метался в белом дыму и переворачивал столы, закрывая ими вентиляционные решетки. Стив и хотел бы спросить, как Баки выдержал интоксикацию, но Стив не собирался показывать собственной нужды.       В их ответах. Или в них обоих.       Все, что ему было нужно сейчас — ответ от Тони. Путь и цель. Главная мишень для обвинения и призыва к ответу за все прошлые отданные приказы. Это был Фьюри? Это был Пирс или это был кто-то из правительства? Это мог быть кто угодно, только ЩИТ все равно имел почти завидное влияние на этом континенте и на всех остальных. Их эмблема на стенах резерваций, их печати на документах с обновленными законами — они разбрасывали копии собственного знака с таким усердием, что не заподозрить причастности ГИДРы было уже просто глупо. Такая реклама была в ее правилах. Лозунги, пропаганда и сотни тысяч тайных инвесторов, что очень желают заработать на горячей крови и запахе пороха, витающем в воздухе.       У них получается? Баки просто подступает к дивану среди всего голоса Брока — этого волка натаскивали на убийства на протяжении столетий. Он не приспособлен к жизни. Он обучен агрессии и ярости. И точно будет удобен, но Стив не нуждается ни в единой помехе. Стив может все изменить. Стив не станет тратить время на вербовку или уговоры. Да-да, нет-нет, у него есть отличный секс сейчас, нет настоящего, а ещё Баки неспешно забирается на диван, продавливая обивку тяжестью лап, и нависает прямо под ним, все так и глядя ему в глаза без выражения. Он не рычит. Он ставит переднюю лапу между боком Стива и диванной подушкой. Он ставит две другие по бокам от его скрещённых лодыжек. Стив поднимает голову следом за его движениями и даже запрокидывает, открывая горло.       Баки может убить его.       Но остановить его — не получится ни у кого.       Брок говорит:       — Что ты оставил там, в центре управления? — и вновь не называет его имени. Брок знает свое место, Брок знает правила, только забывается — он волчьего роду, но он не доверенное лицо. У Стива таких нет. Стив подобных заводить даже не собирается, потому что с ними возиться ещё сложнее чем с любым домашним зверьем. Доверять? Знать о преданности? У него есть пистолет, гаррота и щит. У него есть капитанский костюм. Только прямо здесь и прямо сейчас Брок задает вопрос, а после у Баки вряд ли случайно подгибаются лапы. Модная, шерстяная туша рушится поверх Стива плашмя, заставляя его дернуться от неожиданности, а ещё на секунду задохнуться. Ребра скрипят, в животе ухает от тяжести чужого веса, что прибивает внутренности к позвонкам. Баки укладывает свою волчью морду на его солнечное сплетение и тявкает, то ли сообщая о том, что он пришел на зов, то ли предлагая прекратить выебываться и все-все им рассказать.       Но все же он ложится поверх — Стива вдавливает в обивку его тушей и у Стива не остается ни единого пути к побегу. Это допрос? Только если по методу пряника. Теплый, шерстяной волк в качестве одеяла. Брок, уже разливающий кофе по кружкам и не предлагающий сахара. Стив не станет им отвечать, потому что его время стоит дорого, а ещё потому что отнюдь не ему спускаться с вершины горы к тем, кто беспомощен и жалок. Хотят объяснений? Пусть ищут их сами. Пусть сами разбираются со своим разочарованием, со своей трусостью и со всеми побочными переживаниями. Он же просто поднимает ладонь и укладывает ее поверх волчьих позвонков, выглаживая вдоль шерсти.       Он говорит:       — Завтра в девять мы должны быть в Трискелионе. Работу никто не отменял, — и следом гладит против, вплетаясь пальцами в подшесток и поднимая его торчком. Баки это не нравится, пускай ему не нравится вообще ничего, и он провожает след руки Стива утробным, недовольным рычанием. Лапами не двигает. Не поднимается. Лишь огревает противоположный подлокотник собственным хвостом — раз, второй, третий. Его хвост не мечется, просто виляя из стороны в сторону, а Брок наблюдает. Вслушивается, пока набирает в турку воды, оставляя ее в раковине. Вглядывается, пока подхватывает обе кружки и идет к дивану. Это точно пряник, но Стив не идиот и не соблазниться, прекрасно зная, что после это все принесёт ему одни только проблемы. Тех, что есть, ему уже более чем достаточно.       Та проблема, которой будто бы незаметно является он, уже вот-вот встанет всем без исключения поперек глотки.       — До завтра ещё далеко, — подойдя к дивану, Брок смеется интонацией, а ещё глазами, так и не допуская улыбку к собственному рту. Его обращенный к Баки взгляд следит за тем, как Стив выглаживает — в тишине по шерсти и среди утробного рычания против нее. Лучше бы, конечно, против всех. Против каждого. Но у них тут пародия на пряничную вечеринку. Как он может отказаться? До рассвета остается ещё часа два, после ещё столько же у них будет до выезда в Трискелион. Стив уедет один на час раньше и не станет брать с собой Баки — тот все ещё прекрасно помнит дорогу, да к тому же вынуждает их забрать собственные ключи из пыльной, заброшенной квартиры в Нью-Йорке. Те ключи висят на ржавом, кривом гвозде у входной двери, Брок же усаживается на низкий журнальный столик, стоящий перед диваном и протягивает Стиву его кружку. Стив не берет. Продолжая с активацией волчьего рычания выглаживать Баки вдоль мохнатого позвоночника, он тянется свободной рукой к пустому на четвертную лапы плечу. Брок говорит секунда в секунду заметив его намерение: — Вот этого делать не советую.       И все ещё пряник. Все ещё не кнут. Стив ждёт? Стив не боится и опасаться не станет. Тони так и не отписывается ему, но сегодня ехать уже поздно. Он съездит завтра в ночи, только в Трискелион выедет на час раньше — чтобы заехать в квартиру, вымыться, сменить одежду, а ещё отследить их с Броком путь до Нью-Йорка и назад по камерам и вычистить все следы к чертям. Прямо сейчас ему не нужно это. Шумиха, или подозрения, или кнут, только отнюдь не тот, что мог бы предложить ему Баки под лапу с Броком — настоящий, шипованный. Пусть пока радуются. Пусть бегают по лесу вместе и вместе жрут оленину. Когда все начнётся, Стив будет вынужден убить их, и это не принесёт ему сожаления, в то время как устремлённое движение руки уже приносит.       Баки замирает. Баки скалит пасть, выпуская утробный рык меж сжатых клыков во вне.       Стив говорит:       — Советы свои себе в задницу запихни поглубже, Брок, — и обращается сразу к ним обоим. Тяжесть волчьего тела придавливает к дивану, вероятно, мысля, что сможет сдержать его или воспользоваться его незавидным положением, когда все начнётся, но это слишком далеко от реальности. В ней же Стив трогает волчье плечо, зарывается пальцами в мех под аккомпанемент рыка и предупреждения. Он отодвигает шерсть в сторону, нащупывая металлические крепления, вживленные в плоть. Это выглядит омерзительно, но дает и так очевидные ответы на все незаданные вопросы.       В каком бы омерзении Брок ни морщился и как бы ни пытался запить его кофе из кружки, уже предложенной Стиву, ГИДРА работает качественно и во имя величия. Вчера. Сегодня.       И ту часть завтра — до момента, пока Стив не подожжет ее заживо, за попытку обмануть его собственной смертью. За попытку обшутить его и обвести вокруг пальца.