Пей со мной, сукин сын

      — Они должны будут вернуться за ним, ты же понимаешь. Мы не сможем прятать его вечно, — качнув головой, будто в желании размять ее перед дракой, Брок похрустывает суставами, а следом поводит и плечами. Он пахнет тем самым довольством, за которое Баки хочется сжать его глотку настоящей когтистой лапой, а после выгрызть лицо волчьим клыком. Разорвать его, растерзать, убить и никогда, никогда, никогда не благодарить.       За что-то определенное?       За все вместе и разом. За каждую повышенную ставку. За более плотную угрозу в виде резервации или новых, но слишком знакомых тестов. Подобных тем, что над ним ставила ГИДРА десятилетия напролет? Все, что есть сейчас, не вызывает страха, потому что пахнущий страхом зверь всегда обречен на вымирание. Травоядный портит собственное мясо, хищник — становится оскорблением для всего собственного рода. Страх, страх, страх… Баки пахнет похотью, удовольствием и расчетом. Под диафрагмой пригревает теплом бедро Стива, под раздвинутыми бедрами чувствуется второе. Удовольствие начинает урчать внутри задолго до того, как он сваливает в ванную на втором этаже и обращается обратно. Удовольствие выкручивает ему мышцы и закорачивает нервные окончания ещё где-то в том мгновении, когда Стив приходит за ним на базу ГИДРы, замаскированную слишком некачественно под пустующие, никому не принадлежащие подземные помещения. И Баки не собирается соглашаться на него, Баки быстро учится и быстро понимает правила очередной игры.       Самая первая начинается где-то в далеком прошлом, когда он валится с поезда, будто бессмертный, но последняя бьет об гонг сейчас — Брок требует от него обращения, Брок требует от него подтвердить: на столе и под стаканами четыре двойки. Или пять шестерок. Или семь единиц. Та самая Перудо, которой ублюдок грезит, будто ему нечем заняться, неспешно выводит собственную подпись под смертным приговором самого Баки, в то время как все мертвые боги не оставляют ему выбора.       Подчиниться альфе и признать, что он слабее?       Или вырвать обоим ублюдкам их зазнавшиеся хребты, а после сделать из них погремушки для молочных волчат?       Баки выбирает второе, но это не приводит его куда-либо так же, как не привело бы и первое. Обстоятельства закручиваются, закручиваются, закручиваются, а ещё затягивают удавку на его глотке. Стив принимает его? Это обманка, это силки и волчья яма без единого проблеска собачьего кайфа, пускай даже прямо сейчас его пальцы и толкаются на глубину задницы Баки. Они растягивают. Они добавляют смазки. Баки просто следит за дыханием, стискивает простынь единственной рукой, потому что металлическую ему никто так и не возвращает, и жмурит глаза, чтобы не светить желтой волчьей радужкой на особо удачных толчках, выдавливающих из глотки весь воздух.       К моменту, когда он выходит из душа, обмотанный полотенцем и собирающийся обокрасть Брока на белье да шмотки, эти двое уже сидят здесь. Откинувшись на локти на постели, Стив лениво разглядывает потолок, Брок же то и дело поддразнивает его, сидя верхом на принесенном из кухни стуле — он ничего не добивается. Стив просто ждёт. Стиву охуеть как сильно на него плевать. Но они оба точно ждут его, ждут самого Баки, и он не встает истуканом в дверях только по единой причине: всегда может быть что-то страшнее уже существующего, в настоящем же моменте ничего подобного больше не остается. Ядерный взрыв, революция или то и другое вместе? Смерть, расстрел, линчевание, возвращение на подвалы ГИДРы. Эксперименты, ещё десяток проводов, протащенных сквозь его полые кости к самому мозгу, или новая промывка мозгов. Его волчье нутро выбирает себе в пару двух ублюдков и очень-очень ждёт, когда же, блять, ну, когда же, сука, у них, наконец, все будет заебись.       Баки же очень хочется с жестокостью рявкнуть:       — Нравится, сучка? Нравится тебе, блять, вот это? — но вместо любого слова, он просто дышит носом и не разевает пасть. Брок уже говорит привычную погань и привычный пиздеж, а ещё так и продолжает — провокации, провокации, провокации. На каждой подобной у Стива кратко дергается рука, и здесь нет ни единой случайности, потому что Брок ублюдок, каких не придется даже искать. Он такой один. Он такой последний из всех, а значит вскоре не останется уже ни единого вовсе. И Баки точно отметит это двумя бутылками какого-нибудь дорогущего, что задница самой гордости нации, виски.       Но вначале — приходит. Двое оккупируют спальню и тот единственный шкаф, в котором можно разыскать белье, шмотки и даже берцы, потому что Брок такой, что человек, что волк. Все собственные яйца он держит в одной корзине, пока физические никому лживо не позволяет сжать в кулаке. Абсурдно, но Стив все равно держит их достаточно крепко. А Баки точно не собирается бежать. Сейчас или позже? Они его уже нашли, Стив его уже вроде бы даже принял — именно так, как желало волчье нутро. И спрашивать с него, этого бездарного нутра, было бесполезно. С него было бессмысленно требовать и кричать на него было крайне тупо. Эволюционное, или маразматичное, или просто слишком глубоко утонувшее в собственных фантазиях его нутро было слишком довольно таким раскладом и отказывалось загадывать на будущее. Они ведь были в безопасности теперь, подле двух этих уродов, но правда была в том, что они не были — в безопасности никогда.       Ещё не стали встревать на входе. К моменту их прихода в спальне уже пахло отсроченным сексом, а ещё смертельным азартом, но, впрочем, именно им смердело только от Брока. Самодовольство. Наглость. И бесконечный, что тирания, пиздеж, который невозможно было бы заткнуть даже выстрелом в упор. У Баки правда получилось: когда он перешагнул порог, когда подошел к Стиву и, взяв его за подбородок, поцеловал. Вот тогда Брок заткнулся, конечно же, не забыв многозначительно присвистнуть. И как долго это продлилось, и где все они были теперь? У них двоих, блядских кусков дерьма, было все просто охуительно. Сидели вот. Болтали. Пока Баки пролеживал собственную жизнь у Стива на коленях, пытаясь не сжиматься на каждом движении его пальцев у себя в заднице.       Получалось крайне погано, но рассказывать о том, что он шел в душ не ради секса было уже слишком поздно. Выпрашивать милости или помилования. Требовать прав и свобод. Его волчье нутро ждало всего этого с момента, когда объявило Стива собственной парой, а после, кучи ради, догребло ещё и Брока — его явно продавали по очень большой скидке на той ярмарке, просто в надежде сбагрить хоть кому-нибудь. Вот и сбагрили. Теперь Баки нужно было иметь с ним дело, теперь Баки нужно было следить за ним, а ещё выжидать удобного момента, чтобы по-тихому грохнуть его и после закопать в лесу. Поглубже, подальше и без единых координат в отношении второй могилы, приготовленной для Стива. Но, впрочем, все, что ему оставалось сейчас, держаться. Не стонать. Не двигать бедрами. И не соглашаться.       Никто его не победил. Никто над ним не властвовал. Он показал Стиву волчье пузо с той же легкостью, с какой мог показать ему его же кровавую смерть. И теперь уже совершенно не верил — что могло быть нечто, ещё более страшное, чем все это.       — Прятать? В какой момент ты превратился в благородного мессию? — скептично хмыкнув откуда-то сверху, Стив разводит пальцы в стороны, растягивая влажные от смазки края почти до боли, и Баки с хрипом выдыхает. У затылка дергает и зудит, бедра дергаются чуть вперёд сами, но будто бы могут вырваться — свободной ладонью Стив держит над его, Баки, коленом крепко, даже при всем обилии смазки на пальцах другой руки. Стив держит, Стив укладывает его себе на бедра и, ладно, определенно стоит признать — Баки не отлавливает момента. Его от того поцелуя, которым он отвоевывает чужое внимание у потолка, ведет много сильнее, а ещё ведет просто, потому что Стив пахнет. Брок пахнет. Пока все волчье нутро довольно, почти просяще скулит.       Взять или подставиться? Определено второе. Ему выбирают место до того даже, как он выходит из душа, а ещё его ждут. Стив укладывает его к себе на колени, Брок лениво, почти нехотя встает и доходит до тумбочки за смазкой. На обратном пути, конечно, не упускает возможности шлепнуть его по заднице, пока Баки теряет — полотенце, мысль, добропорядочность и вместе с ней весь остальной десяток качеств, которые фактически не сильно ему когда-то пригождались. В прошлом веке девчонкам нравилась норовистость и харизма. В этом веке Стиву нравились мертвые волчьи туши, а Броку — его собственное самолюбие.       Баки не собирался потакать им обоим, но, впрочем, уже был здесь и уже толкался время от времени. Мелочно, почти жалко и в бесполезной попытке потереть членом о внутреннюю сторону бедра Стива. Где-то под животом чувствовался его твердый член, поверх кожи уже пахло естественным запахом и скорой россыпью капель пота. Брок же точно не собирался отказываться побыть хорошим мальчиком для него или для них обоих в этом огрызке оставшейся ночи. Но, впрочем, все ещё был слишком собой, чтобы не выебываться.       — Подумал, это чрезвычайно уместно в нынешних обстоятельствах, — стоит его голосу зазвучать вновь, как Баки слышит привычную интонацию, что всегда сопровождается усмешкой, и еле поворачивает голову в его сторону. В какой момент Брок успевает снять футболку? Когда Баки заходит, ее уже точно нет. Когда Баки заходит, Брок сидит напротив Стива на принесенном из кухни стуле и седлает его, будто настоящего коня — это определенно стоит басни. Волк на коне, а на волке кто? Комкая в пальцах ткань простыни, Баки щерится, скалит собственный, все ещё человеческий рот и дает понять чужому ответному взгляду — его не устраивает и ему не нравится. Ничего не изменилось. Брок желал повысить ставки, Брок повысил их и Брок же притащил его назад чуть ли не за шкирку, но все же когда сказал снять металлическую руку, Баки не согласился.       Баки не собирался соглашаться и дальше. Даже глядя прямо в его насмешливое, ухмыляющееся похотью и победой лицо.       — Вы двое… Ебало на ноль, — рычание выходит сухим, но достаточно четким, чтобы разрубить всю чужую почти светскую беседу надвое. Они ведь не серьезно обсуждают это? Все самое страшное уже случилось. Его списали в утиль. Его сделали прецедентом нападения на самого Капитана Америка. И у них нихуя не вышло, но, когда дело касалось косяков, ГИДРА всегда была чрезвычайно старательна. Единая новая попытка, следующая, третья… Им нужно было нечто. Им было необходимо что-то неведомое. Пока Брок со Стивом просто перемывали кости то ли ему, то ли нацистам, и все это прямо посреди спальни. Постельный этикет, о котором Брок вечно попусту пекся, вряд ли предполагал нечто подобное, а ещё точно не предполагал того самого Стива, который резким движением вытянул пальцы из его задницы, даже не поморщился от влажного звука смазки, а после вплелся пятерней ему прямо в волосы. Оттянул голову назад, ткнул лицом в простынь вновь. И склонившись, негромко, угрожающе прорычал:       — Ссыкливым щенкам слова не давали, Бакс, — он пах поместью человека и ублюдка ничуть не меньше, чем пах злостью и похотью. Баки чувствовал его твердый член где-то под собственным животом, Баки чувствовал, как не вздрагивает уже влажное от предсемени бедро Стива, когда он вновь и вновь пытается толкнуться в него. Это определенно было хорошо. Это было приятно, а ещё от всего этого слишком возмутительно выкручивало яйца — он не собирался соглашаться. Фикция. Дурость. И явная ложь. Подставить Стиву пузо? Да за милую душу и даже без нее, но верить в то, что Стив ещё существовал, не имело смысла. Стива больше не было. Была власть, была справедливость, а у Баки был нахуй ему не сдавшийся волк, которого подселили в нутро. И, впрочем, ещё было прошлое — на волка, как назло, списать его не удавалось, но Баки был не глупым малым, ему просто нужно было время, чтобы придумать. Отговорку-другую, лучше десяток. Сейчас ничего подобного сделать было, конечно же, невозможно. С жесткой пятерней Стива в волосах. С его пальцами другой руки, уже выглаживающими края дырки, а после толкающимися внутрь, нарочно надавливая на самое чувствительное и уязвимое. От этого можно было уже взвыть, настолько возбуждение ощущалось вымученным, но ни клыков, ни когтей выпускать все ещё было нельзя. Будто никто и так не успел заметить — его волчья форма, черная шерсть, три крепкие лапы и острый, широкий клык. Половину ночи Баки провел валяясь поверх Стива и слушая бесконечный пиздеж Брока, пытающегося выспросить. Как можно больше. Лучше — всё. Ещё лучше — никого не оставлять в живых. Без свидетелей, без следов, без единого запаха волчьего рода. Выкрутив кисть и вынудив его колени произвольно двинуться в разные стороны, Стив сказал: — Если они придут за ним, тебя заберут следом.       Он имел в виду одного из них, он имел в виду Брока, он имел в виду Баки, пока сам Баки был бы очень не прочь поиметь самого Стива вместо того, чтобы слушать эту бесконечную нудятину. Пустые размышление. Броские угрозы. Флирт? Кусачий, волчий, человеческий и априори самый вкусный, пускай и вовсе не полюбовный. Негромко рассмеявшись, Брок почти беззвучно поднимается со стула, но потягивается со сладким, горьким звуком, слишком похожим на стон. Баки чувствует, как у него затылок покрывается мурашками, Баки чувствует, как Стив толкается уже четырьмя пальцами внутрь — вряд ли меньше. Сколько они тут прохлаждаются? Смазка успевает нагреться и даже стать более липкой, чем влажной, но Стив добавляет ещё. Стив вообще необычайно расщедривается на него в этом вечере.       Чего бы ради?       Брок говорит:       — В какой момент времени, по-твоему, эта херь начала меня пугать? — Брок приближается, и Баки слышит это, не имея возможности сглотнуть слюну, чтобы не изгваздать ею простынь. Хватка Стива в волосах напоминает тот самый сон слишком сильно. Присутствие Брока делает все хуже в разы. Они ловят его? Нет-нет и определенно да. Они точно успевают договориться, пока он вымывается в душе. Они составляют целый план, пока он обтирается полотенцем. Или Стив просто просит, но, впрочем, Стив не просит никогда. Это вовсе не его юрисдикция. Он берет. Он вымучивает. И он же вытрахивает из Баки пальцами воздух, вместе со слюной и любой связностью мыслей.       К собственному уважению, Баки успевает продержаться достаточно долго.       К собственной злости, Баки слышит, как Брок подходит, а ещё чувствует, как садится на постель слишком близко к его голове. Стив хмыкает кратко, красочно и надменно, прежде чем говорит:       — Посмотрим, как ты будешь выебываться, когда я вколю тебе сорок кубиков концентрированного аконита среди ночи, Брок. Твое бахвальство стоит дешевле презервативов, — и прежде чем его пальцы разжимаются у Баки в волосах. Слишком много смазки, слишком мало заботы при слишком большом количестве времени, что на него тратят… Баки жмурится, выдыхая с присвистом жалкие крохи воздуха, но не успевает собрать языком всю слюну с собственных губ. Ладонь Брока оказывается где-то под подбородком, поднимая его лицо. Вместе с ним поднимать и голос планирует вряд ли, но Баки все ещё и всегда чрезвычайно насрать на все его планы. Он выдавливает в попытке выплюнуть:       — Да как же вы заебываете, а… — и чувствует следом, как чужие пальцы сжимаются по бокам его шеи сильнее. Это не является случайностью. Ничто из этого, ничто из происходящего. Стив толкается пальцами внутрь вновь, вынуждая сжаться и отупевше помыслить — ещё немного и Баки станет ебучей перчаткой в виде волчка. Охуительно. Просто прекрасно. Нравится, сучка? Волчье нутро перекатывается где-то внутри с боку на бок, желая потонуть в смраде похоти и в иллюзии триединства, пока Брок пальцами второй руки медленно размазывает слюну по его губам и подбородку. Он смотрит Баки прямо в глаза. Он широко, жадно ухмыляется и совершенно точно не станет реагировать на его нигде не записанную реплику — так Баки кажется. А после, без алого света чужих глаз и даже без клыков, звучит:       — Хочешь заебу тебя по-другому, Джеймс? — это всё его ебучая придурь или та суперсила, в которую Баки не станет верить, но то, как Брок произносит это поистине блядское «Джеймс», вызывает желание заскулить. Бедра вздрагивают сами, колени пытаются разъехаться ещё шире в стороны. Ему нельзя, ему очень-очень запрещено, потому что ещё немного и одна его нога свалится к чертям с бедра Стива, а за ней следом свалится и сам Баки. По плечам бежит дрожь, вдоль позвоночника удовольствие вылизывает почти волчьим языком, а ещё слышится смешок. Стив доволен? Стиву хорошо? Баки сглатывает у самого центра ладони Брока, что прижимается к его кадыку, и пытается прикрыть суетливо дышащий рот, чтобы не позволить себе и единого слова просьбы, но так и не успевает. С самодовольством, с похотью и вылизывающим внутренности жаром Брок говорит: — Ну-ка, иди сюда, щенок, — и Баки мыслит, что он правда наклонится к нему. Баки все ещё мыслит какой-то частью всего того разума, что стекает куда-то в оттягиваемые Стивом яйца. Всегда может быть страшнее, но прямо здесь и прямо сейчас страшнее уже не будет. Что они сделают, а? Убьют его. Отдадут ГИДРе. Отдадут на опыты, в резервацию, на тесты или просто сдадут в крио, будто субпродукт, который пообещают доесть попозже, но в итоге просто выкинут через месяцев восемь простаивания в морозилке. Страшнее уже точно не будет, Брок же толкается ему в рот указательным пальцем, а после добавляет ещё три и прихватывает большим где-то под подбородком. Для него одного, ублюдка и поношенного, плешивого пса, в этом слишком много власти, но Баки даже не пытается удержаться. Он жмурится, он впивается в костяшки чужих пальцев зубами, а ещё пытается свести бедра, потому что вот оно, будто во сне, но совсем настоящее — они работают слишком слажено. Пальцы Стива начинают двигаться быстрее и жестче, Брок склоняется, многозначительно вдыхая запах его приближающего оргазма. Баки успевает разве что дернуть рукой и дотянуться пальцами до края его домашних штанов, а ещё успевает дернуть бедрами. На простынь под ним натекает предсемя и ткань влажно дразнит головку члена, весь его несдержанный стон обращая удушливым, задыхающимся мычанием. Язык придавливает к нижней челюсти чужими пальцами, Стив оставляет ему несильно укус чуть выше лопатки. Баки скручивает в оргазме под аккомпанемент треска ткани штанов Брока, потому что когти удержать так и не удается. Клыки, глаза, но когти… Ему удается удержать узел, потому что он не желает, не желает, не желает и точно не собирается позориться, пускай вовсе не нуждается в том, чтобы меряться с Броком хоть чем-нибудь. Но три лапы против чужих четырех будто обязывают и все равно — он не умеет обращаться без боли, он не умеет обращаться с узлом. Он вообще-то нахуй не волк даже, ясно?! Вытащив обкусанные пальцы из его человеческой пасти, Брок облизывает пару, пока Стив с дрожью вдоха выбирается из-под Баки и отсаживается дальше по постели. Просто оставляет его? Вряд ли на растерзание да к тому же оставляет ему след собственных зубов на спине, а ещё оставляет след губ. Баки хочется больше, но когда Брок говорит: — Стив очень хочет посмотреть со стороны. Давай покажем ему шоу, а?       Он с посторгазменным хрипом, со слабостью рук и всё ещё подрагивающими бедрами бросает в ответ:       — Мамке своей… — договорить не успевает. Чужая теплая, влажная от слюны ладонь залепляет его приоткрытый рот с шлепком и впервые, быть может, среди всей человеческой формы Брока загорается алый, взбешённый волчий глаз. Баки не собирается вздрагивать, но ничего не может с собой поделать — каждая настоящая угроза из прошлого пасует перед той, ещё даже не высказанной, что бьет плоть воздуха, а после бьет и все его нервные рецепторы. Хищник зол. Хищник не станет размениваться. Хищник не будет мелочиться. И хищник говорит:       — А вот так тебе лучше не выражаться. Если не хочешь, чтобы я выбросил твой хвост на ту же помойку, где уже гниет одна из твоих лап, — при обоих ярких, алых точках глаз слово звучит почти милосердно, и Баки чувствует, как краткий холодок целует его у затылка. Значит родители слабое место или только мать? Одним собственным взглядом Брок настоятельно предлагает ему не брать этого на вооружение и никогда, никогда, никогда не запоминать. Будто ему будет жаль убивать Баки. Будто это правда его расстроит — секунд на двадцать или даже на двадцать пять. Но это ничего не изменит, потому что ничто уже не может измениться.       Всегда придет то, что будет страшнее? Брок наклоняется к нему, Брок целует его, заменяя тавро собственной ладони наглым языком, что вылизывает Баки и губы, и рот, и его самого в принципе. Не застонать довольно не получается, потому что по правде говоря он слишком долго ждал. Слишком долго терпел. И слишком много снов повидал. Хватит с него и их, и всего этого дерьма, но прямо здесь и прямо сейчас — Стив удовлетворенно хмыкает, а ещё тянется за смазкой и выдавливает ту себе на ладонь, щелкая колпачком. Он с шорохом ткани приспускает белье. Он обнимает собственный член кулаком.       Баки слышит и Баки давится собственным:       — Блять… — прежде чем Брок выпускает его и прежде чем дает ему повернуть голову, чтобы увидеть. Ледяной голубой глаз похоти и вальяжно раскинувшиеся на постели светлой кожи бедра. Стив никуда не торопится. Стиву грозит разве что шоу, но ещё, конечно же, два зубастых опасных волка, и от него до сих пор не смердит страхом. Это не вызывает уважения. Это вызывает лишь желание подползти к нему, подтащить его к себе, чтобы он не сидел откинувшись на спинку кровати с такой надменностью, а после побыть для него любым хорошим зверьем из существующих. Вылизать, вытрахать и никогда, никогда, никогда не любить, потому что, спасибо, все сыты и шкура дороже.       Брок, конечно же, не позволяет ничего из этого, пускай даже Баки пытается. Разворачивается в сторону Стива, поднимается на четвереньки. Бедра все ещё дрожат, но он ведь упертый сукин сын, не так ли? Он тупой просто в край. Он самый настоящий идиот и он глупец всех глупцов. Стоит ему развернуться к Броку спиной, как чужая ладонь оказывается на его пояснице, а матрас прогибается и… Брок пахнет вязкой. Брок пахнет похотью, убежденностью, Стив же с медленным, тягучим удовольствием выглаживает себя вдоль ствола и дразнит пальцами влажную головку. Он усмехается, потому что всегда знает заранее — что грядет, что ещё только будет и что случится. Ему всю информацию притаскивают чуть ли не на серебряном подносе ведь. Он тут и власть. Он тут и главная блядища. И не то чтобы Баки ненавидит его так уж сильно, но мыслит все равно — если потянуться правой рукой, а ещё выпустить когти, он может вспороть Стиву бедренную артерию. Он может. Он сделает это. Вот сейчас. Вот-вот он точно сделает это, но определенно не сегодня и не среди всего прикосновения горячего языка Брока к собственным позвонкам. Это ведь можно отложить на завтра? Баки не такая большая заноза у правительства в заднице, чтобы его расстреляли за подобное мелочное промедление. Или за дрожь. Или за звучный выдох и резко опустившуюся вниз голову, когда звучит:       — Хороший мальчик, не так ли, Стив? Хороший, послушный щенок, — с волчьим урчанием и голой кожей бедер, что притирается к его заднице без единой попытке припрятать твердый, напряженный член. Баки пытается почувствовать узел, но все, что ему удается, так это смять ткань простыни в пальцах и ещё не позволить бедрами разъехаться в стороны. В пояснице правда прогибается все равно и Брок довольно мычит куда-то ему между лопаток.       Стив наблюдает?       Стив смотрит в упор и для того, чтобы знать это, не нужно даже смотреть на него в ответ. Взгляд чувствуется настоящим прикосновением ничуть не меньше, чем головка члена Брока, что вжимается в его растянутую задницу, а после толкается внутрь. Брок стонет с рыком, звучащим откуда-то из глубины грудной клетки, Брок похлопывает его по боку, будто в попытке усмирить, но не сжиматься так сильно не просит. Баки вовсе не приходится произносить — он ебал его слушаться.       Баки ебал все, что есть, а ещё все то, что до сих пор не случилось. Баки не собирался мириться с этим. И Баки точно нужен был календарь, чтобы уже просто выбрать даты. Стив говорил, что групповая работа продуктивнее? Нет-нет, Баки собирался убить их по одиночке и ещё просто не выбрал, кого из двух оставить задыхаться смрадом ужаса на пару дней или недельку. Он будет гнаться. Он будет преследовать. И он насладится так, как заслуживает, но вряд ли сможет насладиться так же, как прямо сейчас. Его член твердеет медленно, у Брока же набухает узел и ублюдок не делает ничего из того, что должно. Он просто трахает его, медленными толчками будто впихивая ему в нутро все свое бахвальство и все свое самомнение. Гордость? У Баки есть собственная и она рушится ровно в тот миг, когда он пытается рыкнуть, но лишь сипло шипит:       — Ты можешь, блять, прекратить… — это ощущается ужасающее и вряд ли будет что-то лучше этого. Медленно набухающий узел с каждым новым толчком все теснее проталкивается через края входа, а ещё придавливает нервные окончания и вызывает желание то ли сдохнуть, то ли никогда не умирать. Пряди волос влажно липнут к затылку и шее, меж лопатками собирается пот — Брок слизывает его снова и снова. Он явно плевать хотел на то, как Баки поводит плечами. Он явно плевать хотел вообще на все и в этот раз даже не отвечает. Только тянет собственные бедра прочь, нарочито медленно, наблюдая, быть может, как Баки сжимается, пытаясь не выпустить почти набухший узел. Среди всех мурашек бегущих по плечам, среди всей дрожи бедер и единственной руки, потому что вторую ему нахуй никто не возвращает. А после Стив говорит:       — Бакс, — и это предвещает конец, потому что его голос звучит той самой приказной интонацией, только возбужденный хрип делает ее ещё хуже, чем было всегда. Баки дергает головой, Баки выдыхает приоткрытым ртом с присвистом и очень пытается сглотнуть слюну. У него не получается. Перед зажмуренными глазами искрит, Брок выглаживает растянутые края дырки большим пальцем и дразнится, а после звучит: — Хороший узел, Бакс. Поделишься как-нибудь?       И Баки чувствует, как медленно, неумолимо чужие пальцы оборачиваются вокруг основания его члена. Без нежности, но с почти удивительным уважением Стив обхватывает его узел, а ещё успевает подобраться слишком близко к нему. Он делает это бесшумно? Скорее безумно хорошо, но так и так Баки слышит лишь шум крови в собственных ушах. От копчика и до самого затылка широкая пятерня Брока проходится вдоль его позвонков горячим прикосновением. И, конечно же, сгребает волосы у затылка, чтобы после предать. Брок заставляет его поднять голову, чтобы убить? Чтобы Стив мог поцеловать его, жадным, порочным ртом ублюдка, отдающего приказы о зачистке или отправке в резервацию. Чтобы Стив мог застонать ему прямо в рот, влажными от смазки пальцами проходясь по его члену до самой головки лишь ради того, чтобы вновь спуститься к узлу. Сжать его без боли, но имитации проникновения ради. И ни в коем случае не мешать Броку — возбужденно и бестактно медленно толкнуться в последний раз, растянуть вход собственным горячим узлом, запереть его и как будто бы даже окончательно поймать.       Но послушания — никогда, никогда, никогда все же не вытребовать.