Пей со мной, сукин сын

      — Итак. Когда планируете перевезти вещи? — потянувшись в сторону тумбочки, Брок подхватывает сигареты вместе с зажигалкой и вновь заваливается на тот же бок, к Баки лицом. По ходу, конечно же, потягивается, возмутительно и с вопиющей наглостью поигрывая мышцами пресса — Баки лжет себе, что не смотрит, и просто выхватывает из его рук пачку. Где-то в груди сердце предательски дергается от слов Брока, что даже не прячут в себе второго дна.       Переезд? Поближе к лесу? Без камер в округе? И с дорогой, что отлично просматривается на полдесятка миль вперёд?!       Он соглашается автоматически, но голоса не подает и даже не пытается заставить себя выглядеть хоть сколько-нибудь радостным. Ничего не меняется. После того, как его возвращают. После того, как вяжут. Простынь растекается влажными пятнами тут и там по всей собственной поверхности, у задницы же все ещё тянет оставленным в прошлом удовольствием. Определенно не у него одного, но уже поднявшийся с постели Стив выглядит привычным, обыденным ублюдком. Натянув белье, даже не оборачивается, когда говорит:       — В этом нет необходимости, — твердое, почти приказное, но впрочем — уходящее в отказ. Баки замирает в удушливом предчувствии близкого омерзения, успевая разве что вытащить сигарету из пачки. Баки поднимает к нему собственный взгляд. Широкая, крепкая спина, ровная линия позвоночника, будто складка на листе бумаге — вдоль таких их обычно рвут надвое. Стив наклоняется за черными, форменными брюками и вдевает обе ноги в штаны, никуда не торопясь. И отказом не удивляя Брока вовсе, не так ли? Баки не успевает глянуть на ублюдка, слишком занятый мерзавцем, Баки сжимает в пальцах фильтр сигареты крепче, Баки успевает приоткрыть рот. А после Стив со звуком застегивает молнию, добавляя: — Все это не настоящее.       Баки смотрит на него в упор, пока он вталкивает пуговицу в петлю. Баки смотрит на него, пока Стив открывает шкаф Брока и без единого вопроса берет одну из его футболок. Ткань натягивается на его сиськах, конечно же, охуительно, Баки вообще сомневается, что существуют футболки, в которых Стив мог бы выглядеть хуже или просто плохо. В другом же не сомневается вовсе — он помнит. Того мальца, который таскает с собой блокнот для набросков в бары. Того мальца, который заводит себе парней и всегда смотрит ему вслед, будто из-под ресниц, когда Баки тащит в туалет какую-то девчонку для быстрого перепихона. Того мальца, который не рыдает по смерти своего папаши, а ещё не идет на похороны. Того мальца, который вряд ли нарывается на драку, но делает именно это всегда — он для чего-то подобного точно рождается.       Когда он умирает? Давно. Слишком давно, чтобы ещё можно было вспомнить. Слишком давно, чтобы его ещё стоило поминать. Баки не чувствует, как сигаретный фильтр сминается в его пальцах — он вот-вот обратится в пыль, а после Баки подорвётся с места. Он кинется, он выпустит и клыки, и когти, но обращаться не станет. Он желает оторвать Стиву голову своей единственной, человеческой рукой. Он желает снять с него футболку Брока, а после вытащить из его туши хребет и срать ему, как Брок будет убирать все кровавое месиво. Пусть вызовет себе волчий клининг, пусть вылижет все собственным языком. Последнее будет ему подстать, потому что лижет он отменено, что чужие задницы, что те, которые принадлежат правительству — в особенности.       И сейчас говорит:       — Мы можем сделать это настоящим, — когда он успевает подкурить, когда сам Баки успевает пасть так низко, и когда Стив умирает. Это точно случается не здесь. Это точно случается однажды. С рокотом, в котором отсутствует разочарование, Брок затягивается сигаретой и не делает из пачки пепельницы, но из себя делает последнего идиота. На что он рассчитывает? Баки смотрит только на Стива, сжимая зубы до ноющих десен и чувствуя, как не засыпавшая злость вскидывает внутри него собственную голодную пасть. Ему перепал отличный секс, ему перепал волчий билет, и сам он провалился в волчью яму, пускай даже заклинал себя — не продавать жизнь по цене, по цене, по цене.       Стона или вязки?       На последнее Баки вообще не рассчитывал. Он к этому вообще-то не стремился, он об этом не думал, не мыслил, и он, конечно же, лгал. Теперь пах Броком собственной кожей и всей горячей волчьей кровью. Собирался пахнуть им сегодня у Наташи под носом. Собирался пахнуть им завтра прямо перед лицом Таузига. Как тот относился ко всему этому? Стив определенно относился к типу тех людей, которых желали линчевать не отдельные люди, но целые нации. Заказать их, отстрелить их, закопать и сверху поставить громадный могильный камень, но лишь по единой причине — чтобы мразь не попыталась выкопаться. Никогда, никогда, никогда. У Баки денег, конечно же, не было, а все, что было, так или иначе принадлежало. Стиву, ГИДРе, ЩИТу, государству, волчьему роду, хоть блядскому господу богу, но явно не ему самому. Все, что у него было, больше не существовало. Все, что он имел, у него отняли. Настоящее? Ему нужно было помнить, что всегда придет нечто, что будет страшнее уже существующего, и ладно, это было блядской ловушкой, это было обыденными силками, которые он видывал уже с десяток раз.       Стоило ему несколько часов назад помыслить, что он видел уже все.       Как прямо здесь и прямо сейчас Стив сказал — необходимость отсутствует. Брок ведь не предлагал ему ни брачного контракта, ни лапы, ни волчьего сердца, ни даже отдельной подушки. Просто съехаться? Настоящего не было для Стива так же, как Стива не было вовсе ни для кого. Капитан, или власть, или справедливость, или любой другой поганый ярлык — вот оно существовало. А Брок уже курил. А Баки уже замер перед броском.       Так и не оборачиваясь, Стив сказал:       — Я не желаю иметь дело с вашей трусостью, Брок. Вы отлично трахаетесь, я отлично переставляю дату вашей казни на день вперёд. Ничто большее мне от вас не нужно, — верность, преданность, но всегда лучше кровная вражда на крови несогласных. Одернув футболку и поправив черный рукав, Стив направляется к тумбочке и подбирает свой телефон. Он движется спокойно, он даже не обкрадывает Брока на носки, а ещё явно не собирается брать Баки с собой, и это злит ничуть не меньше всего остального. Лишь его. Лишь самого Баки. Пока Брок неспешно затягивается вновь, с удивительной осторожностью стряхивая пепел на изгаженную к чертям простынь, пока Брок с плавающей, сытой усмешкой отказывается оборачиваться, что к Стиву, что к тумбочке. Баки переводит к нему собственный взгляд, потому что следит за ублюдком, который бесстыдно лжет ему, сколько? Раз или дней назад? Ничего не меняется, вот как он говорит, и Баки не верит, и Баки же допускает мысль — страшнее уже не будет. Да, убьют. Да, Стив повесит его шкуру у себя в кабинете, потому что теперь он именно такой, но вовсе не человек, пускай даже человечность, как концепция, вымерла ещё пару десятилетий назад.       Осталось лишь волчье и дерьмовое.       Но ничего хорошего не осталось точно.       Была злость и была похоть. Ядреные, горячие и горящие даже — алыми глазами Брока, что вытрахивает из него душу, а после вяжет прямо в центре внимания Стива. Тот обходится с ним по-человечески? Целует жадно, выглаживает узел и шепчет о том, какой же он хороший мальчик, и как отлично смотрится у Брока на узле. Баки кончает перед ним с присвистом, с рычанием стона, что прокатывается собственным звуком по его костям и внутренностям. А после Баки кончает под ним, потому что все организовывается во имя этого. И случается — не потому что он не успевает заметить или отбиться.       Случается лишь потому что он хочет тоже, но против чужого слова, против чужих действий, против всего чужого смрада человеческой кожи, перемазанной их с Броком запахами, эта похоть не имеет веса. Не сегодня, так завтра, Стив снова поедет в патруль. Не сегодня, так завтра по утру он снова притащит на себе мертвый волчий запах. Баки убьет его? Ему хочется сделать это быстро так же сильно, как хочется делать это медленно. Час за часом снимать с него кожу лоскутами и вырезать куски мышечной ткани из бедер и его охуительных сисек, а ещё из этих ебучих плеч. Выдрать ему лопатки, выломать лодыжки и смотреть в его глаза до последнего в ожидании новой лжи. Ничего не изменилось? Стив изменил ему, Стив изменил всему миру, Стив изменил всем и каждому.       — Мы не учились бояться. Бояться нас научил ты. Бери ответственность, Стив, — слово выходит придушенным яростью, из-под верхней губы уже лезет волчий клык. Баки и хотел бы мотнуть головой, Баки и хотел бы стряхнуть это, а ещё ему вроде как не давали слова. Стив ведь говорил с Броком, верно? Они охуительно устроились, но чрезвычайно ошибались, если думали, что он будет вылизывать им берцы и довольно вилять хвостом в ответ на пощечину вместо удара кулаком. Бежать, конечно, было уже некуда — Брок точно не был тем, кто вновь позволил бы ему это, уже не позволив единожды. И оставалось только драться, но все же стоило — подгадать, подгадать, подгадать момент.       Просто дать Стиву время показать?       Просто довериться Броку среди отсутствия в нем, что волнения, что злости?       Баки помнил цвет собственных глаз и, конечно же, помнил другое — волк-одиночка всегда искал стаю, потому что выжить мог только в ней. Волк-одиночка стремился к этому. Волк-одиночка был согласен после альфы и жрать, и трахаться, но перед альфой — умереть. Жаль или к счастью, для него вся эта волчья дрянь ничего не стоила. Волк так и не прижился. Всунутый ему в глотку по самый кончик хвоста волк боялся его много больше, чем Баки собирался рыдать или скорбеть по всему тому, что у него отняли, не спросив. Он был в ярости, он был в бешенстве, и он не собирался терпеть, как бы часто, много и с придыханием Стив не угрожал его отстрелить. Это было всем, что он мог. Это, или пытки, или эксперименты, или новая промывка мозгов… Ничего больше забрать у Баки он не мог, потому что ничего не было. И напугать его ещё сильнее — необходимость отсутствует, вот как он сказал. Тот самый человек, что в последние почти полтора месяца оставлял после себя смрад раздражения в кухне и пустые коробки из-под доставки. Тот самый человек, что никогда не умел готовить, а ещё следил по камерам за всем миром. Он сдался за собственную безопасность, или просто игрался, или делал что-то иное, но так или иначе — у Баки не нашлось бы денег на его могильный камень, но он отлично помнил, как правильно поднимать лапу, чтобы не обоссать собственный мех. Его этому научили чуть ли не в первую очередь. Его на эту херь буквально выдрессировали.       Как, впрочем, и на то, чтобы убивать.       — Ха-ха, а они забавно с тобой постарались, да? — распрямившись, Стив замирает и позволяет себе надменный, жестокий смешок. У Баки в ответ дергается бедро и плечо — на самом деле ему не столь далеко. Потянуться вперёд рывком, оттолкнуться согнутой ногой от постели, а после перескочить через Брока и кинуться. Между кроватью и стеной места не так много, а значит в падении Стив ударится о стену головой. Так деморализовать его будет не сложно. Так его будет очень легко победить, Брок же вмешиваться не станет. Он натрахался, он сыт и, возможно, думает о кофе, а ещё продолжает необременительно, насмешливо улыбаться самыми уголками пропахших никотином губ — пока в его глазах цвета охры разверзается бездна жестокости. От него все же пахнет злостью, только Баки уже плевать. У Баки дергается плечо, сигарета ломается надвое в кулаке единственной руки. Где вторая? А эти суки ему ее не отдают. Валяется сейчас где-нибудь в кухне. Или в гостиной. В той самой гостиной, где Баки пролеживает часть ночи поверх Стива, притворяясь мирным ручным зверем и не отдавая правды — он впитывает запаха, раскладывая его на молекулы и запоминая на весь будущий волчий век. Чтобы догнать, если Стив побежит. Чтобы найти, если Стив будет прятаться. Ему вроде такое не с руки, но Стив мертв, и вместо него прямо здесь и прямо сейчас стоит нечто, чудовищное и омерзительное. Оно позволяет себе смешок. Оно выглаживает всю наготу Баки взглядом собственной похоти. А следом добавляет, пихая телефон в задний карман: — Я не стану брать ответственность за ваш выбор в пользу трусости, Бакс. Не нравится такой расклад, только свистни, на тебя у меня всегда найдется именная пуля, — твердая интонация стали, что отлично смотрелась бы арматурой прямо в его глотке или посреди лба. Взгляд ледяных вершин, падая с которых Стив смотрелся бы просто охуительно. Это ведь вовсе не сложно? Он может оступиться, он может поскользнуться, а ещё Баки может его сдать, чтобы посмотреть в прямом эфире, онлайн и без регистрации — как Стив летит вниз со своей горы. Он будет кричать в процессе? Он будет гореть в аду, а если нет, Баки подожжет его могилу и упьется виски, танцуя вокруг костра. Сейчас только скалится уже открыто, глядит Стиву прямо в глаза и показывает свой волчий клык. Лицо Стива в ответ пустеет, обращаясь бессмертной маской. И голос теряет каждую эмоцию, произнося: — Я уехал. Брок, довезешь его в Трискелион.       Новый приказ. Новые вводные. Но история старая. Почти вековая. Но вовсе не полюбовная. Стив обходит постель под внимательным взглядом Баки, а после выходит из спальни и неспешно сбегает по лестнице на первый этаж. Брок же не запрещает и просто продолжает курить, а еще не выбирает сторону — не хмыкает, поддерживая Стива, не кидается следом, поддерживая Баки. Брок сам за себя и еще немножко за собственную стаю. Брок никуда не спешит.       И полностью игнорирует, что пропавшую футболку, что хруст яблока, которое Стив забирает с собой с кухонного стола. Сочное, насыщенное, но вряд ли сладкое — Баки всматривается в порог спальни, вслушивается в звук. Волчье нутро выставляет запрет и заставляет остаться на месте, но выломать его об мысленное колено ничего не стоит. Баки такое уже делал и даже не единожды. Баки нужно лишь перевернуться на другой бок, понестись следом, а после… Стив лжет ему, лжет ему, лжет каждому. Правит и властвует. Линчует. Баки — просто заваливается на спину и разжимает кулак, стряхивая на постель все табачные щепки. После трет ладонью лицо.       Под звук заведенного мотора и шорох колёс, устремляющихся прочь от дома.       Только когда Стив уезжает достаточно далеко, Брок себе позволяет — хмыкает. Усмехается. И затягивается глубоко, со вкусом и наслаждением. Его веселит это? Подле него насыпается небольшая горла пепла, пока Баки еле втягивает клыки и чуть не вспарывает себе глаз когтем. Злоба бьется внутри, обещая ему день в тренировочном зале, а ещё приказывая Стиву жить — не сильно долго. Не радоваться. Не любить. Бояться и бежать, пускай делать этого он точно не собирается. Не если даже, лишь когда — они столкнутся, и Баки убьет, убьет, убьет его много раньше.       Чем прозвучит выстрел.       Чем волчье нутро, слишком тупое, когда речь заходит о выборе пары, успеет воспротивиться.       Баки не слушается его, Баки не станет слушаться никого, только Брок уже хмыкает и насмехается точно. Его веселит это, не становясь мысленным вопросом, и Баки оборачивается к нему рывком головы. Рявкает требовательно:       — Доигрался? — никому больше ответственность не передать. Никому, кроме этого ублюдка и самого Стива эта ответственность и не подойдет. Не сядет размер в размер, не приукрасит все то, что и так смотрится отлично. Вот Брок, к примеру, курит, и он драл Баки весь остаток ночи, до самых рассветных лучей, но Баки чувствует, как внутренности все равно стягивает жаркой пленкой. Похоть и ярость. Кипящая кровь. Дернув в его сторону рукой нарочно резко, чтобы напугать, Баки выдирает из-под бока пачку и достает себе новую сигарету парой ловких пальцев. Брок только головой покачивает, лениво откликаясь:       — Мне нравится твоя бравада, Джеймс. Если в поле она окажется такой же хорошенькой… — Баки не собирается его дослушивать и отказывается давать ему слово, потому что не нуждается — если бы да кабы, Стив был бы мертв ещё с пять минут назад. Это ничего бы не изменило, но точно принесло бы наслаждение. Удовольствие. Сытое от человеческого мяса брюхо и удовлетворение от привкуса крови на языке. Баки получает суррогат — уже возвращая руку назад, когтем мизинца оставляет Броку кровящий порез от пупка и вдоль всей блядкой дорожки до самого основания члена. Брок все же вздрагивает, потому что вся его наглость ничего не стоит, а ещё потому что он лижет все, что подсовывают его блядской морде. Его глаз прищуривается, охра почти норовит загореться алым. Баки не шутит и начинать не планирует. Слушаться не станет, на вертикаль волчьей власти насрет столько же, сколько на всю иерархию, ещё — берет зажигалку. И сунув меж губ фильтр, поджигает табачный кончик, глядя Броку прямо в глаза. Кроме собственного, альфьего, Броку нечего ставить против него, и он знает это, а, может быть, понимает прямо сейчас, потому что вот ведь оно — бета всегда ест после, всегда после трахается и всегда мрет перед. Баки оставляет ему кровящий порез, предлагая то ли выпустить кишки, то ли отрезать член, и наблюдать вовсе не приходится за тем, как медленно кровавые капли стекают на белую простынь, растягиваясь по ней ничуть не хуже всех следов пота и спермы. Наблюдать не приходится, потому что смрад крови появляется в воздухе. Баки затягивает куревом. Баки делает новый вдох следом и широко, плотоядно скалится. Брок же говорит: — Знаешь, что примечательного во всем этом?       Его кровь, его плоть или его сперма? Баки отмахивается сигаретой в его сторону и выдыхает сизый смог, уже высчитывая: вначале душ, после завтрак и да, он проколет шины на мотоцикле Брока, если тот посмеет уехать без него. Как будут добираться до города? Не придется. Подерутся, подохнут, Стив не станет расстраивается, но истратит секунд десять на то, чтобы выразить беззвучное сожаление. Кто теперь будет трахать его с узлом? Лживый, продажной ублюдок не будет оправдан никогда и ни при каких обстоятельствах. Он оставляет флешку на базе, что будто бы даже не принадлежит ГИДРе, а ещё он не поселяет в волчьем брюхе Баки две пули, вместо этого поселяя поверх след собственной пятерни. Уж он-то точно знает, как это чувствуется — продажа шкуры за хороший секс; но расспрашивать Баки не будет. Раздраженно сглотнув горячую от бешенства слюну с привкусом табака, бросает ничуть не заинтересованно:       — Ты успел заразить его какой-нибудь волчьей венеричкой, и он сдохнет в мучениях? — Все дело определенно не в том, что Брок никуда не торопится, но, впрочем, Брок проходит и нацистскую Польшу, и алжирскую резервацию, и даже переживает Стива, но лишь до нынешнего момента. Брок поднимает ставки так, как Баки хотел бы поднять Стива за глотку над полом. Стив будет умолять? Ох, нет. Стив берет, что хочет, а что не хочет — отстреливает. Что не дают — забирает силой. Манипуляцией. Норовом и сталью. Все его угрозы проверены временем последних месяцев, и они рабочие, в этом сомневаться не приходится. Но все же они бесят, вместо того, чтобы внушать страх.       Но все же они катализируют планы, вместо того чтобы вынудить поджать хвост.       О какой трусости Стив говорит?       Качнув головой, Брок затягивается куревом вновь, а после бросает вместе с выдохом:       — Он сбежал. В первый раз с момента, как все это началось, — и Баки дергается, и Баки замирает. Белый потолок перед глазами равняется с таким же во всех бесконечных помывочных и обитых кафелем помещениях баз ГИДРы. Без единой трещины, без единого следа пыли. Ровный слой краски невинности не хранит ни единой тайны, Брок же уже говорит и Баки не то чтобы не понимает — ему насрать. Стив не предоставляет фактов. Стив просто продолжает. Ничего не меняется? Баки будет убивать его, нарочно смеясь так громко, чтобы сотрясалась земля. Баки не станет размениваться. Баки за все изъятое, за все украденное, за все сломанное обязательно отомстит. Но Брок добивает: — Что-то изменилось, Джеймс.       И говорит точно не о том, о чем думает сам Баки. Брок говорит так, будто им стоит дать Стиву шанс. Брок же забывается.       Баки ебал его слушаться и начинать не собирается.