{Chapter 37}
27 сентября 2023 г., 09:00
— Ты обещал войну, — его металлический кулак вылетает вперёд вместе со взбешённым, рычащим словом, которое никто не слышит. Вся прослушка умирает ещё вчера, вся прослушка умирает сегодня. Стоит Броку переступить порог того тренировочного зала, южного, запасного, который Баки занимает второй день кряду, как волчий слух ранит писк зубастых децибелов — от нажатой на глушилке кнопки разносится шорох, ощущаемый кожей, как запрет и идущая по кругу завеса. Брок правда думает, что это работает? Даже при выключенной прослушке, он не пиздит больше положенного и не пытается подставить самого Баки этими ебаными разговорчиками.
Все же забывается — в волчьей форме у Баки хвост подлиннее любого его терпения и любой его выдержки.
Они дерутся вчера и они дерутся сейчас, мимо себя пропуская всю ночь волчьего кайфа в явном отсутствии — угрозы или необходимости? Стив остается в Трискелионе с концами, отказываясь ехать с ними куда-либо, отказываясь поднимать на них глаза в разговоре и оправдываясь неожиданным количеством работы. Он, засевший среди собственного, не овального, но очень напоминающего именно этот, кабинета, пахнет злостью, пахнет твердостью, а ещё пахнет тонкой нитью ощутимого в воздухе омерзения. То появляется с их приходом и определенно пропадает после того, как Брок обещает без Стива не скучать. Он обещает не помнить о нем. Он обещает его не ждать.
Ни один из них так и не спрашивает, по какой такой великой важности Стив ночует в Нью-Йорке. Баки же не спрашивает у Брока, откуда тот знает.
Все существующие вопросы вообще заканчиваются чрезвычайно быстро. Он не просит так же, как не просил и раньше. Он продолжает требовать. Он продолжает держать с Броком зрительный контакт. Прямо сейчас — кидается. Выбрасывает вперёд металлический кулак, прекрасно зная, что Брок уклонится, потому что любой металл всегда будет прочнее, что волчьей лапы, что человеческой руки. Тот, который равняется с вибраниумом, тем более. Именно поэтому Брок уклоняется, но вряд ли ради чего-то подобного притаскивает с собой глушилку.
Или притаскивает собственную шкуру?
Баки не нуждается в нем так же, как не нуждается в том, чтобы и дальше пролеживать задницу на диване у Стива в кабинете. Вся эта ложь претит ничуть не меньше, чем претила до, но именно сейчас Брок говорит качественную правду — изменилось. Обратилось иным. Произошла рокировка. Было ли это страшно? Баки предполагал, что ему не понравится реакция Стива на все его волчье и дикое. Баки предполагал, что это лишь быстрее приблизит не сильно-то горький конец. И Баки оттягивал его — ему не нужен был сопутствующий ущерб. Ему не нужна была эта волчья тоска, это великое горе, на которое всему человеческому было охренительно плевать, и долгий плач агонии ему не нужен был тоже. Со всей своей злобой и со всей своей ненавистью он был много сильнее, пока Стив так и оставался его слабостью. Стив был той его парой, которую Баки не выбирал и никогда бы не выбрал, что с пьяну, что по дурости.
Было ли это страшно?
Брок определенно считал именно так. Вчера, завтра — сегодня. Он пришел к нему уже во второй раз, будто желал побыстрее подохнуть, будто желал побыстрее убить, но смотрел все равно с той насмешливой надменностью, с которой всегда смотрели те ублюдки из ГИДРы. Когда Баки обоссывал собственный мех или когда не мог без помощи вывернуться из захлопнувшегося капкана. Они смотрели так, будто все-все знали, будто все-все уже успели просчитать, и, пожалуй, именно это Баки ненавидел во всем происходящем сильнее всего. Но, конечно же, не сильнее, чем ублюдского Капитана Америка.
— Ещё поклянчи, как молочный волчок, — Брок уворачивается от металлического кулака и не забывает бросить ему в ответ обворожительную, кусачую усмешку. Баки отказывается вспоминать, как выглядел этот рот в прошедшей ночи и прямо под ним, а ещё отказывается отмалчиваться. Он заносит вторую руку, смещая внимание, переставляет ноги, а после бьет Брока нырнувшим вниз металлическим кулаком в диафрагму. От силы удара взвывают ребра и трещит волчья грудина. Брок отлетает на три шага, вскидывает руки, признавая лживое поражение.
Баки должен напасть и убить.
Баки не нападает.
Так и не пропавшим за десятилетия, слишком человеческим движением он встряхивает металлической ладонью, пару раз сжимает пальцы в кулак. За все плохое и за все самое худшее Брок с широким, озлобленным оскалом пытается продышать то ли боль, то ли униженное эго, что точно не желает — поднимать белый флаг, растягивать собственную шкуру под чужими ногами или признавать. Он альфа, но он слаб? Всю прошедшую ночь Стив проводит в Нью-Йорке и Брок знает об этом, при том что ни у кого ничего не спрашивает. Брок ходит по волчьим барам. Брок таскает в карманах формы вересковую жвачку. А ещё пользуется — электрошокерами. Конечно же, не сейчас. Вчера и сегодня у них чистый ручной труд. Брок, к примеру, вывихивает ему живое запястье, сам Баки оставляет ему черный синяк от кулака на бедре. Ну и ещё, конечно, поверх диафрагмы.
Среди всех слепых глазков камер. Среди всей мертвой прослушки.
Брок убивает и то, и другое, когда переступает порог, но есть вопрос, и он очень полезен: для чего именно граница уже второй день кряду оказывается пересечена?
— До того как я ушел, мы подрались. Я пытался вытребовать с него ответ, почему он превратился из человека в кусок дерьма, — отступив на пару шагов, Баки остервенело поводит плечами и тянется руками к голове. Вначале живой, после, будто автоматически вспомнив, что так нихуя не выйдет, ещё и металлической. Стянув резинку с головы, он распускает волосы и собирает их вновь, делая пучок крепче предыдущего. Пока Брок пытается восстановить дыхание, попутно отступая ещё на несколько шагов. Пока Брок просто смотрит на него, блестя азартом и злобой собственных глаз.
Зачем он приходит сюда, Баки отказывается спрашивать ещё вчера, около полудня. Баки запирает этот вопрос внутри собственной головы, Баки просто продолжает набивать грушу — Брок его, конечно же, приглашает на ринг. Он следит за ним или печется о нем, но ни то, ни другое не является верным. Ему просто нечем заняться, и он убивает время, оставляя Баки в живых — в это верится много больше. Это является реальностью. Это является фактом.
Потому что Брок уже говорит, потому что Брок уже нарывается всеми собственными ставками и всем своим ублюдским ебалом. У Баки под подошвами берц пружинит ринг, пока скальп головы недовольно искрится болью. Слишком туго затянутая резинка вырывает ему немного волос и тех точно будет меньше, чем любая горсть того страха, в котором Стив его обвиняет. Что имеет в виду? Что происходит? Баки нуждается в том, чтобы скалить волчий клык и чувствовать смрад кровавого ужаса — Баки же запирается в тренировочном зале. Эта стратегия ожидания не ведет его никуда и ни к чему ровно так же, как уже предал побег.
Брок вмешался. Брок вернул его. Но — Баки согласился вернуться, потому что не собирался бежать от него или от них двоих будущий век. Его вел инстинкт самосохранения, дрожа в грудине настойчивой мыслью о том, как сильно Стиву не идет его хребет, и как хорошо сердце Брока смотрелось бы на соседней подушке его, Баки, постели. Лучше любой оторванной головы или даже живого тела. Он мог бы убить их сейчас, он точно мог убить их вчера, но волчье нутро обещало ему самому медленную, жестокую смерть и потому казнь вновь и вновь откладывалась.
Вначале Баки желал видеть, как горят города, и слышать, как смердит человеческим ужасом.
Только после — он был согласен хватать пулю пастью.
— Надо же. Дай угадаю, он сказал тебе, что ничего не изменилось? — дернув головой в сторону, Брок сплевывает на ринг и медленно становится ровнее. Грудину не потирает, но по тому, как неровно она вздымается, Баки видит, а ещё удостаивается чести наблюдать — ублюдку больно. Дышать. Или двигаться. Или даже драться? Это ничего не изменит, но останется большей правдой, чем та, что ему пытается сунуть в глотку Стив. Не пройдоха, но прожженный лжец. Сама власть. Сама поганая, ободранная справедливость. Баки не страшится вовсе, что Стив не примет его, потому что это не играет решающей роли. Баки не страшится ничего.
И тем более собственной злобы.
Только Брок все равно смотрит на него с прищуром прямо сейчас, а ещё делает шаг в сторону. Квадратный ринг, двенадцать канатов вместо крепких стен и вид середины вечера, раскрывшегося над Вашингтоном где-то за панорамным окном. Скоро придет осень, а следом за ней придет и тяжелая, жестокая волчья зима. Кто умрет среди нее? Все, кто есть, умрут раньше, но до самого края никто не поднимет белого флага. Они не такие. Они здесь не для этого. А все же Баки бегает не один месяц — Брок смотрит на него прямо сейчас, Брок уже ухмыляется, и Брок одними глазами передает ему именно это.
Брок знает, что Баки не в ладах с собственным волком.
Брок знает, что Баки боится?
Не желая растягивать на будущий век весь чужой неспешный шаг и весь собственный, взбешённый слишком ярко, Баки кидается на него без единой задней мысли. Первой вперёд выбивается живая рука и это — именно то, с чем Брок может работать. Потому что, для начала, отлично смотрится с его, Баки, пальцами внутри собственной, влажной от смазки задницы, а ещё, для середины, потому что металлическая ему вовсе не подружка. Он может бежать от ее кулака, он может пытаться отползти во вчерашнем спарринге, но в конечном итоге свое последнее:
— Не верю, — Баки так или иначе произнесет. Не вчера, конечно. Вчера, когда он почти перебивает Броку позвоночник, подтащив его под себя за лодыжку, ему ещё удается удержаться. Рано, рано, рано и вовсе не вовремя. Если Брок умрет, Баки лишиться сомнительного союзника и обретет явного врага — как бы ни было неуместно волчье нутро внутри его шкуры и в эпицентре его сознания, оно было в силах испортить всю его жизнь. От начала и до основания. Каждый вдох. Каждый взгляд, каждое движение и каждый же рык.
Брок знал об этом явно ничуть не меньше его самого, но дрался все же без поблажек и почти с завидным уважением. Каждый второй его удар мог перебить Баки шейные позвонки, мог прорвать когтями плоть и вырвать печень, а ещё точно мог оторвать ему нижнюю челюсть. Нет, конечно, когтей Брок не выпускал, а ещё не светил глазами, но точно был в ладах со своей волчьей сутью. И точно дрался с Баки будто в последний раз. Как ему удавалось это? Баки не мыслил об этом, Баки вовсе не собирался да к тому же середина спарринга вряд ли была самым удачным местом, но все же — он тоже был Броку парой. Даже если сам был бракованным на волка и именно поэтому выбрал двоих, даже если Брок бракованным не был.
Он был близко. Он был постоянно, фоново и твердо. Он не собирался уходить, пускай временами и увиливал. И даже наоборот — он подходил, он подходил, он подходил.
Он повышал ставки.
Увернувшись от нового удара, Брок бьет его ладонью в металлическое плечо, чтобы немного повернуть, и в развороте собственного корпуса по окружности оставляет синяк поверх двух нижних ребер. Это почти месть за диафрагму и это точно возмездие, Баки же не упускает — лжет. Себе самому. Мысленно и бессовестно. Брок двигается быстро, Брок может вывозить это дерьмо долго, и поэтому он отличный противник. Драка с ним не приносит удовлетворения, но всегда приносит азарт. Каждый спарринг выглядит почти настоящим, пускай даже светит ему ярко тем самым концом тоннеля, где кто-то опять забыл поменять лампочку. Отшатнувшись прочь в желании защитить собственное тело, не успевающее обернуться за спину, к Броку, Баки получается смачный, почти вкусный от горечи и точно унизительный от лёгкости подзатыльник, а после звучит:
— Что ещё ты потребовал? — с грубоватым хрипом и с требованием. Раз Баки начал говорить, Брок уже не оставит его в покое, но дистанция меж репликами сможет его раздразнить — Баки хочет этого. После всего их полуночного секса, в котором Брок давится слюной, теряя всю собственную честь и еле удерживая в хватке мышц собственной мокрой задницы гордость. После всей той ночи, которую Стив проводит в Нью-Йорке. Что он делает там? Баки не спрашивает, Брок не рассказывает. Брок просто ставит его перед фактом, заставляя впервые задуматься — он ведь альфа. У альф всегда есть стая. У альф ее просто не может не быть. И чем грознее волк, чем громаднее волчье нутро и чем шире эго, тем стая должна быть больше.
Насколько действительно велика та, что принадлежит Броку?
За все время с момента прихода Стива, за время всех патрулей и всех вылетов, они ловят десятки одиночек, а ещё ловят сомнительных бет, которые не раскрывают главного. Альфа, альфа, альфа… Стайный конклав? Потому что Брок многое знает. Потому что Брок долго прячется на виду. А ещё потому что не сомневается вовсе, подбираясь к Стиву настолько впритык, что меж ними не поместится даже цент, всунутый боком. Брок бережет жену и дочь Джека, Брок вхож в волчьи бары, а еще Брока точно знают в них в лицо ничуть не меньше самого Капитана Америка. Как, блять, они уходят оттуда живыми в ту ночь? Им наливают выпить. Брок платит. Виски оказывается охуительно вкусным. Но вопроса Баки задавать не станет, потому что знает правила этой игры.
Любой вопрос скажет о нем больше, чем каждый из ожидаемых им ответов.
Брока это, правда, совершенно не ебет. Он задаёт вопросы. Он вносит предложения. Стив, конечно, отказывает ещё вчера, где-то через десять минут после рассвета, но у Брока это не вызывает ничего и даже почти не вызывает злости. Лишь немного той самой, стабильной и постоянной. Обернувшись к нему рывком, Баки вскидывает руку, потому что чувствует его приближение и потому что слышит удар. Ему думается закрыться, Брок же все равно щерится и скалит собственную человеческую пасть ему прямо в лицо. Он нападает, почти не защищаясь, он пытается подставить Баки подножку — вместо этого заваливается на спину сам. Баки, конечно же, накидывается и даже бьет металлическим кулаком, но вместо любой ублюдской головы попадёт лишь в плоть пружинящего ринга. Ткань обивки рвётся, Брок просто успевает откатиться. Он подрывается на ноги резво и быстро, а следом бьет его коленом в плечо.
Метит в лицо.
Но свое лицо Баки ему не отдаст даже ради того, чтобы Брок отгрыз его к хуям.
То ли ласково и с похвалой, то ли взбешенно звучит:
— Давай же, Джеймс. Ты не один из тех щенят, что отпускают врагов без гранаты за шиворотом, — он все ещё зовёт его «щенком», пока они оба, два ублюдка, точно все ещё считают его неудачным экспериментом. Не самым ловким. Не самым быстрым. Отнюдь не сильным? Баки отшатывается в сторону инерции удара, но тянет Брока за собой, хватает ладонью за пятку. Пиздежник валится на задницу и спину с упоительным грохотом и матом, но ударить его второй ногой не успевает. Он проиграет сегодня вновь? Вчера проигрывает. Загнанный, возбужденный и оказавшись поверх ринга неподвижно, с когтями Баки у собственной глотки, он смотрит ему в глаза и нахально ухмыляется — после увозит к себе. Потому что Стив отказывается, потому что у Стива много дел, но, впрочем, потому что Стив мертв. Брок же кормит Баки ужином, то ли флиртует, то ли кусается словами, а ещё пытается зажать где-то в собственной кухне — у него это явно какая-то ебанная традиция. Баки в подобном не разбирается. Баки выкручивает ему руку и раскладывает его столе, а после трахает почти на сухую. За все плохое и за все самое худшее. За всю надменность. За все эти ебанные внимательные взгляды.
Брок мыслит, что он боится?
Боялся — бы. Но Стив был мертв. Тот Стив, которому Баки всегда стремился соответствовать, что собственной человечностью, что храбростью, что сотней других вещей, был мертв уже слишком давно и отвечать ему больше было не перед кем. За волчье нутро или за волчью жестокость. За жажду крови и смрада человеческого ужаса. Они сделали это с ним! И они ещё должны были поплатиться. Все и каждый. Без исключений. Без уязвимостей. Без сомнений. Только Брок продолжал смотреть этим взглядом крайнего ублюдка, на который Баки не собирался реагировать.
Ему нечего было прятать, потому что у него не было ничего своего больше. У него не было ничего просто.
Дернув Брока за лодыжку, Баки прижимает ладонь другое его бедро к поверхности ринга и почти успевает дотянуться туловищем вперёд, чтобы придавить за глотку. Успевает даже рявкнуть обозлённым шепотом:
— Я сказал, что поверю ему, если он убьет их. Убьет их всех, — но ничего больше не получается. Ничего больше у него — не получается. Вопреки другой, не менее поганой, собственной привычке, Брок не переворачивается на живот. Вместо этого быстрым движением с болезненным осадком где-то в костях бьет его кулаком в лицо, а после вписывает носок собственного берца в самый центр живота Баки. Металлом носок не оббит, но знатно отбивает Баки внутренности. Он дергается, кривится от жалящей, тупой боли — эта секунда промедления стоит ему всего и никто не будет сбивать цену. Хватанув его ладонью за шею, Брок рывком тянет его в сторону и добавляет инерции всей собственной шкуры. Они переворачиваются резко, слишком быстро и все же слишком удачно — движением собственной головы Баки бьет его лбом в диафрагму вновь.
Чтобы было не так зло проигрывать.
Чтобы было много приятнее — слышать хруст чужих трещащих ребер.
Брок все равно уже сверху. Брок все ещё считает, что он тут самый умный. Но забывается, забывается, забывается или просто отказывается видеть — они равные. Каким бы цветом ни горел глаз Баки и какой бы высокопоставленной сукой ни был Стив, они равны и они сильны одинаково. И когда они схлестнутся по-настоящему, уже точно насмерть, не останется никого.
Именно поэтому Баки не торопится их убивать, оставляя в том своем завтра, которого не будет, наслаждение — вопли боли и крики ужаса. Оторванные конечности. Грязная от чужой крови волчья пасть. Полное от сырого мяса брюхо, этот испоганенный страхом привкус плоти на самом кончике языка. А ещё пепел, и жар огня, и духота копоти. Он ждёт и вовсе не грезит, потому что высчитывает собственное промедление достаточно грамотно.
Но для чего Стив едет в Нью-Йорк? Для чего Стив оставляет флешку в той базе, что притворяется не принадлежащей ГИДРе? Факт существования этих вопросов никогда не станет для него оправданием или хотя бы смягчением приговора. Баки не верит ему. Баки не верит в него. И, как бы ни смотрел Брок, Баки не боится. Но теперь все же помнит и постарается вновь не забыть — всегда придет то, что будет страшнее, уже случившегося. Завтра, вчера, но сегодня.
Стив говорит, что настоящего не существует. Стив отказывается съезжаться.
Но Стив ненавидит доставку и не умеет готовить. Но Стив любит секс. А ещё Стиву не нужно переживать за собственную сохранность. Еще немного — и он точно возомнит себя богом, а после его сочтут за агнца господня — когда Баки вырвет ему хребет человеческой рукой и волчьими когтями.
Вырвет и заранее постарается, чтобы это выглядело зрелищно и завирусилось в соцсетях. Такие у этого мира теперь правила.
— И начнёт, конечно же, с нас, — Брок выплевывает собственной слово с хрипом и придавливает ему коленом грудь, а глотку придавливает ладонью. Он дышит быстро, но не настолько, чтобы можно было заподозрить его в усталости. Слово не звучит испуганно. Слово звучит предупреждающе. Бедняжка-Брок беспокоится, что сучий Баки похерит все его блядские таинственные планы? Баки даже не попросит платы за что-то подобное. Баки даже не придется просить сделать это. И прямо посреди ринга, прямо перед вечереющим Вашингтоном, прямо под Броком с присутствием в карманах очевидного поражения — Баки запрокидывает голову, позволяя себе расхохотаться в голос.
Он нахуй не помнит, когда в последний раз слышал что-то, настолько же забавное. И он хохочет, будто в последний раз, вовсе не пытаясь игнорировать — Брок все ещё смотрит в упор. Брок будто бы начинает видеть.
То, что он играет на первых ролях вместе со Стивом, отнюдь не означает, что Баки не вынудит их потесниться. В особенности — если придется ради чего-то подобного перегрызть им глотки.
