Пей со мной, сукин сын

      — Не начнёт, — Баки успевает отсмеяться, а ещё успевает дважды отхватить по лицу. Синяк, уже наливающийся на скуле, зудит волчьей регенерацией и уникальным удовольствием воспоминания: как все самомнение Брока обращается звериным бешенством, когда Баки дает ему по яйцам в отместку за собственное лицо, но, впрочем — забавы ради. Они катаются по рингу почти час кряду, так больше и не поднимаясь на ноги. Баки пытается снова и снова, но Брок подбивает: то ли клинья к нему, то ли его лодыжки и голени. Его колено врезается куда-то под ребра, оставляя очередной след в череде других.       Ни единый новый не приносит неудобств. Теперь на Баки заживает быстро, потому что он безродная псина изгаженного помета. Теперь ему не приходится волноваться. Брок бьет его, он бьет Брока, но в конечном итоге победа существует лишь в единственном, инклюзивном количестве — в этот раз Брок забирает ее, следом чуть не забирая Баки то ли в волчью ямы, то ли на ту сторону всего собачьего кайфа. Он точно ловит его в ловушку самомнения, в которой нет надежды. Он точно расставляет силки, а ещё играется ничуть не меньше, но за все отбитые яйца выкручивает руку так, что плечо почти выходит из сустава. К тому моменту Баки все ещё на ринге, как и все часы до этого, но попытки довершить переворот у него так и не получается.       Брок вдавливает его грудью в пружинящую обивку, вжимает в нее лицом, а ещё тянет его ладонь выше даже лопаток.       У Баки хорошая растяжка? Они это уже проверяли. У них была ночь без Стива, у них были спарринги до, как бы Брок ни пытался постоянно ставить ему в пару Таузига. Во имя мертвого божьего замысла, во имя задора или возмездия — Таузиг был медвежьего рода, Баки же участвовал в их уничтожении. Баки был активен. Баки много медведей перебил. И Баки не получил от ГИДРы и единой похвалы, но вот Брок был на нее чрезвычайно богат.       Думал ли, что ему удастся за всю ту похвалу выкупить у Баки собственную жизнь?       Вдавливая его в ринг минутами ранее, Брок просто сказал:       — Знаешь, Джеймс, что мне в тебе нравится? — звучное, крепкое признание было произнесено с рычанием и запахом раззадоренной злобы. В этом определенно был вкус. В этом была явная горечь, почти привкуса хорошего, выдержанного виски. Когда Брок втянул носом его запах у затылка и самодовольно проурчал в ответ на собственный аромат, что был отвратительным гостем — он, кажется, не собирался выветриваться из Баки вовсе. После вязки, после всего их секса с участием Стива, после всего того, от которого Стив отказался. Работа? Он просто был мудаком и это было фактом, выкованным из вибраниума. Брок же не был возбужден, но точно собирался устроить Баки в ночи хорошую выволочку — как минимум, за удар по яйцам. Как максимум, за все плохое и все самое худшее. Прижавшись к его заднице собственными бедрами, раздвинув его колени в стороны и не собираясь вовсе отпускать его вывернутой живой руки, Брок с удовольствием произнёс: — Притворяешься ты щенком нарочно или нет, я прекрасно знаю, что ты можешь. И поэтому совершенно тебе не верю. Ты очень-очень хороший мальчик, Джеймс.       Выглаживающая внутренности волчья похвала и первая нота похоти среди всего запаха их общего пота. Баки отказывается вырываться? Он пытается вывернуть металлическую руку и врезать хоть по боку, хоть по бедру, но Брок не позволяет. Он вжимает ладонью его плечо в ринг, потому что может позволить себе что-то подобное. Он повышает ставки. Он наслаждается — каждой секундой собственной, упоительной власти, чей запах тянется от него не именно в тот момент, но постоянно. Баки дергается до последнего, до того самого мгновения, в котором Брок вылизывает его влажный затылок, почти вынуждая.       Опустить голову.       Согласиться.       Прогнуться в пояснице.       Прямо посреди Трискелиона, прямо посреди всех выключенных камер и всей убитой прослушки — Брок берет его харизмой, Брок берет его норовом и кровавой похотью, но все же не берет. Только притирается со спины, вплавляется в него бедрами сквозь все слои ткани. Форменные брюки шуршат друг о друга, носы берц со скрипом скребут по поверхности ринга. Расплавиться под ним оказывается слишком просто, и Баки знает это, именно это Баки знает лучше чего-либо другого, в моменте лишь жмурит глаза и прячет, прячет, прячет зажигающуюся золотом волчью радужку. Брок двигается так, будто уже трахает его, медленными глубокими толчками входя на всю длину — Баки помнит, как это чувствуется. Секс или вязка, а ещё обязательно Стив где-то рядом. Он смотрит, он проходится кулаком по собственному члену, и он же участвует, а ещё пахнет так, что глаза закатываются, закрываются, и все зрение, что волчье, что человеческое, просто слепнет на будущий мертвый век. Как много времени проходит? Брок отказывается отпускать его. У Баки затекает вывернутая рука, пока металлические пальцы пытаются комкать слишком качественно натянутую обивку ринга. Каждый выдох становится хрипом приоткрытого, влажного от слюны рта, пока затылок становится влажным и скользким. Брок вылизывает его обещанием, на которое невозможно не согласиться — уже вечер, они провели в тренировочном зале весь день, их работа окончена, и у Брока есть целый двухэтажный дом, а ещё холодильник, забитый жрачкой доверху. Он ведь отлично устроился. Купил недвижимость, купил мотоцикл, обеспечил себе безопасность.       Баки ненавидел его всем собственным сердцем.       Но хрипящего, натянутого от напряжения стона так и не удержал — когда Брок укусил его за влажный от собственной слюны затылок и сжал зубами.       Баки был принят в стаю теперь? Баки был частью? Он не почувствовал ни жжения глаз, что изменили бы собственный цвет на голубизну радужки беты. Он не почувствовал ничего, кроме простреливающего вдоль позвоночника удовольствия и довольного рычания волчьего нутра где-то внутри. Брок был им вроде как парой, но это ничего не меняло.       По единой, банальной и очевидной причине.       — Стив Роджерс мертв, — передернув плечами от осадка собственного, уже произнесенного слова, он подступает к скамье и подхватывает с нее бутылку с водой. Четыре пустые уже стоят в ряд, будто ничуть не стойкие и совершенно не оловянные солдатики, Брок же держится где-то за его спиной, неторопливо спускаясь с ринга. Он выглядит сытым и лживо расслабленным — Баки не смотрит на него. Баки поднимается на ноги, как только чужая пасть разжимается, Баки уходит прочь спокойно и твердо. А еще говорит: Стив не начнёт с них; но вовсе не имеет в виду, что Стив их помилует и подарит им отпущение грехов. Стив не начнёт просто. Стив ничего не станет делать. Его устраивает это, Брок просто смотрит Баки вслед и точно смотрит на след собственных зубов на его затылке. След зудит возбуждением где-то в паху и многозначительно чешется предлагая давно забытую радость или восторг. Предлагая все то, что принесёт лишь смерть и никакого, даже краткого, выживания. Доброе, доброе, доброе — скрутив бутылке голову в виде мелкой, пластмассовой крышки, Баки бросает не оборачиваясь: — Не знаю, умер он до меня или после, но даже твое ублюдство не будет настолько наглым, чтобы оспорить факты. Все изменилось.       Брок выглядит на сорок, пока разрыв между волчьим годом и человеческим составляет около двух с половиной раз. Брок растет, Брок взрослеет и Брок жив среди всей второй мировой, а значит он слышит — сплетни, новости, громкие заявления и даже тот случай, когда Стива закидывают тухлыми помидорами посреди сцены и девчонок с шикарными, длинными ножками в качестве подтанцовки. Каждый из тех случаев. Каждые испорченные нарядные трико. Каждый актерский, но больше клоунский костюм Капитана. Брок точно знает обо всем этом, но Баки — видит. Злого и взбешенного Стива, которому обещают многое, в итоге делая из него лишь посмешище.       Горохового шута, что служит при дворе и веселит, веселит, веселит знать да короля?       Стив отказывается и уходит на фронт, потому что это является единственным, что в нем действительно не умирает — он делает то, что пожелает. Он делает то, что считает нужным. Будучи маленьким и будучи большим, будучи насмешкой или символом, палачом или лидером, ублюдком или лживо примерным мальчиком. Он ненавидит подонков и не жалеет тех, кто относится к нему без уважения. В этом же веке, в этом времени, в этом завтрашнем дне, которого не существует, он получает всю возможную власть. Когда умирает? Баки слепнет от боли вживляемого под кожу и в кровь волчьего нутра, Баки просто не видит, только и Брок отрицать не сможет — пропаганда переобувается во имя собственного удобства и контроля над массами. Вначале они спасают евреев от нацистов и волков от ГИДРы, теперь же спасают от волков весь мир. Злые-злые, с большими клыками и сильными лапами — волки никогда не пытаются выбраться из всех тех сказок, в которых наделяются привилегией бесчеловечности так, будто что-то человеческое действительно не оказывается чуждым.       Что людям.       Что миру.       Что Брок может противопоставить? Он не идиот и даже не пытается им притвориться. Он говорит. Он продолжает задавать вопросы и вносить острые, будто скальпель, предложения. А ещё произносит вслух, обнажая реальность — до прихода Баки, до его появления в истинной, волчьей форме, Стив ни единожды не бежит. Но Стив уже мертв, блять! Стива больше нет! Брок не торопится. Здесь и сейчас, пока Баки громкими, большими глотками ополовинивает бутылку воды, он поднимается с ринга и спрыгивает на пол, протиснувшись меж канатами. Он говорит:       — Быть может. И тем не менее что-то происходит, — за весь пиздливый язык и за весь жадный рот его за углом ждёт страшный суд и линчевание без единого предложения о государственном адвокате. Или, быть может, частном? Что-то подобное Брок мог бы себе купить, и Баки не может не мыслить — сколь многих успевает купить уже. Потому что он знает, потому что он владеет информацией, что много выше его уровня допуска, потому что он вхож в волчьи бары, потому что те бары вообще все ещё существуют. Кто крышует их? Брок трахает Стива с узлом, Брок трахает самого Баки, Брок, похоже, ебет знатно и без передышки весь этот мир, и за что-то подобное ему хочется перебить гортань. Втолкнуть кадык в глотку. Выломать ключицы, чтобы после отбивать ими похоронный марш, будто барабанными палочками. А еще поцеловать, вылизать его рот языком, опуститься на колени и расстегнуть его форменные брюки. Отсосать ради новой похвалы? На такой херне жизнь не вывезти. С ее помощью не выжить. С ее помощью не избежать выстрела в упор. Неспешно и звучно настигая его спину собственными шагами, Брок добавляет: — И это я даже не про твои топорщащиеся штаны говорю, Джеймс, — и гадать вовсе не приходится: он поймал Баки уже не один раз и собирается поймать снова. Ему нравится это. Его это точно заводит. Быть громадным и громким зверем, быть молчаливым хищником, быть ублюдком, а ещё быть хорошим мальчиком.       Для Стива? Увольте. В прошедшей ночи он хрипит и подмахивает собственными бедрами так, что Баки еле удерживается, чтобы не спустить через две минуты. Баки удерживается, Баки вяжет его, и Баки отказывается ждать, когда полностью набухший узел спадет, а чужое нутро наполнится его спермой — он трахает Брока этим самым узлом в отместку, но, впрочем, удовольствия ради. Он рассчитывает обокрасть Брока на весь душный, возбужденный скулеж? Он делает это не единожды. Сейчас сминает в пальцах бутылку, отказываясь смотреть на остатки воды.       Сейчас — оборачивается.       Брок уже за его спиной, потому что вот она правда, вот где прячется вся его драная, шерстяная суть — за десяток шагов он грохочет, чтобы напугать, но после ступает бесшумно. Его человеческий глаз, не содержащий в себе и единой цветной линзы, блестит охрой и голодом, что априори противоречит любой сытости. В особенности противоречит той, что явно читается в движениях Брока, но Баки отказывается терять, что мысль, что рассуждение: новые линзы Брок так и не надевает. После того, как показывается Стиву на глаза. После того, как обнажает собственную суть и вертит голой жопой посреди ночной тьмы южнее Чепстоу, надевая белье. Он больше не боится, или он принимает решение? Он не боялся никогда. Он просто не пахнет этим восхитительным, животным ужасом ровно так же, как не пахнет им Стив. Баки мог бы влюбиться в это, если бы ему не нужно было выживать и если бы много меньше хотелось жить. Баки мог бы — Баки отказывается. На весь чужой флирт, больше похожий на привычный, заебывающий пиздеж, лишь вскидывает бровь, а ещё не отступает. Вроде и некуда — за спиной скамейка, несущая стена и громадное волчье эго, непримиримое, когда вопрос становится о любом возможном поражении. Зато по бокам пусто. И все же Брок уже впереди. Делает новый шаг, покрывая подошвой берца ещё единый кусочек пола — он здесь власть и ему не нужно доказывать это никакому Стиву, будь тот хоть трижды мертв. Он здесь власть и на самом деле он правит.       Он контролирует.       Он крышует, не защищая?       Баки не станет спрашивать. Баки насрать, кого убивать. Волки омерзительны, люди поганы. Ничего человеческого нет и вряд ли ещё когда-нибудь будет, а ещё у него до сих пор ноет плечо, но затылок все равно зудит громче. Возбуждением. Мурашками удовольствия. Они точно повторят, они затащат к себе Стива, только Стив опять откажется. Ни вчера, ни сегодня к себе ни одного из них не вызывает, а когда приходят сами, говорит — много работы, не обессудьте. Брок не верит ему. Баки не верит в него. И все же они уходят, потому что оба ждут, но будто бы разного.       Баки — удачного момента для нападения.       Брок? Подойдя, Брок склоняет голову к плечу, оглядывает его лицо, цепляется взглядом за губы, но скорее за рот. Ему точно хочется, и у него точно нет привычки себе отказывать. Он прячется на виду. Он ничего не боится. А ещё хвалит самого Баки — за такое вовсе не грех обратиться прямо среди Трискелиона, чтобы повилять хвостом, а после завалиться на спину и открыть пузо. Как тогда, среди леса полнолуния и их щенячьей возни, но тогда получается иначе. Брок просто побеждает его, побеждает его волчью форму, побеждает всех — Баки оставляет в живых. Глазом или оскаленным клыком, но когтистой лапой точно. Баки не забывает этого и не забудет никогда, но это ничего не меняет.       Завтра не существует.       И всегда найдется то, что будет страшнее уже существующего.       Подняв руку ленивым движением, Брок толкает его в плечо без уважения, потому что не прикладывает и половины всей собственной силы. Его нога делает шаг, Баки под голени бьет край скамьи. Упасть на нее сейчас, значит остаться здесь умирать, поэтому он не падает, поэтому он откидывается спиной на стену — оттолкнуться от нее не успевает. Желает, нуждается, но Брок хватает его ладонью за глотку, а ещё вжимается бедрами в его бедра. Каждая его шутка о том, что у Баки стоит, ничего не стоит, но является реальностью. Где-то там, десятью минутами ранее, у него действительно встает, потому что иначе просто не может быть и никогда не получится. С Броком, которые вылизывает ему затылок и двигается над ним так, будто уже трахает его — ни в единой существующей вселенной по-другому не будет. У Баки скручивает яйца, в паху плавит и твердеющий член неудобно ложится где-то под бельем, но он не позволяет себе потянуться к молнии брюк, забывая.       Все то, что он не может себе позволить, Брок сделает забавы ради через пять минут.       Сейчас просто целует, скорее пытаясь выжрать из его рта всю выпитую воду. Он вылизывает Баки его влажные губы, толкается языком меж ними. Секрет выживания прост — закрыть глаза до того, как они закатятся от горького, душного удовольствия, скручивающегося где-то у поясницы. Не дать Броку увидеть, чтобы после отдать все. Не дать Броку победить, чтобы следом проиграть ему в равной схватке. Что может быть вкуснее? Баки не знает. Баки существует среди десятилетий ГИДРы в одного и убивает каждого, против кого его ставят то в спарринг, то в драку. Им управляют, потому что могут, его контролируют, потому что в этом смысл. А после промывают мозги в обратном порядке, выпуская и… Они списывают его в утиль? Они желают, чтобы он стал проверкой для Капитана Америка и всей его идейности. Они желают заполучить мертвого мученика, чтобы крепче сжать власть в кулаке. Они желают заполучить живого диктатора, что поможет им править миром и принесёт с собой ветер новшеств без присутствия перемен. Аконит в еде, аконит в воде, аконит в воздухе. Электрические высоковольтные ошейники. Массовый расстрел волчьих пар. Но никто не выдает Баки вводных, пока Брок целует, пока Брок опускает ладонь ему на задницу и притягивает к себе ближе. У бедняжки не встает? И не встанет. Баки бьет ему по яйцам прицельно. Баки очень старается.       Как будет выть, когда в собственной спальне Брок растянет его под себя и не сможет присунуть? Это будет жестоко и вряд ли будет связано с кармой, но точно быстро свяжется — с волчьим ублюдством. Потому что Брок именно такой. Он вылизывает его десна, толкается языком в слизистую щек, имитируя отсос. Баки пытается попусту выгнать его и только режется кончиком языка о вылезший волчий клык, что вовсе не его. Брок рычит с недовольством, а ещё с похотью — вкус крови у Баки во рту ему очень и очень нравится. Ему это подходит. Он будет брать это, он будет присваивать это, но контролировать не станет.       И даже не потому что Баки хуй клал на все послушание.       Он пытается не стонать, но конечный итог всегда одинаковый — они трахаются. Они кусаются. Они дерутся. И они точно ждут. Баки — удачного момента для нападения. Брок? Он говорит, что собирается повысить ставки, и Стив злит его, но отнюдь не так же, как злит самого Баки. Брок будто бы обвиняет его в совершенно другой лжи. Брок будто бы желает поклониться ему и повилять перед ним хвостом. Быть хорошим волком для него или быть хорошим у него внутри? Баки оттаскивает его него собственный рот и всю голову почти силком. Нехватка воздуха шумит кровотоком где-то в ушах. Дыхание прерывается. Брок выжирает его, сжимая ягодицы в пальцах, но все равно лишается — Баки отказывается трогать его или к нему прикасаться. Сколько бы Брок ни забрал, он никогда не заберёт всё, потому что чего-то Баки ему не отдаст.       Из вредности. Из непослушания. Из гонора и из всего собственного волчьего нутра — то желает покориться, нашептывая: они были созданы именно для этого. Не для первых ролей, не для лидерства, не для того, чтобы вести за собой. Они априори слабее. Они очень хотят повилять хвостом и подставиться.       Баки хочет выгрызть Броку язык.       Пнуть его коленом в живот, а после схватить за шиворот и кинуть на скамейку.       Не раздевать, стащить штаны и трахнуть так же, как вчера вечером в его кухне — быстро, зло и почти на сухую. С хрипами чужой глотки, со смрадом концентрированного в нервных окончаниях возбуждения. Баки хочет и Баки точно может сделать это — вот почему его волчье нутро не приживается. Оно просто не дорастает. Оно просто не преисполняется в собственном познании, что его, что окружающего мира. Вертикаль власти, иерархия или подхалимство — мир предлагает четкие правила, завещая следовать им во имя сохранности. Мир напоминает вновь и вновь: всегда придет то, что будет страшнее уже существующего.       Но, даже выучивая это, Баки так и не соглашается.       Ни с собственным волчьим нутром. Ни со всеми блядскими планами ГИДРы.       — Знаю пару волчьих баров в Нью-Йорке. Хочешь угощу тебя виски с аконитом, детка? — Брок нашептывает это хрипло и с шепелявостью неслушающегося языка, что вновь и вновь трогает его волчьи клыки. Почему Брок выпускает их только сейчас? Что происходит? Баки отказывается идти за ним, но продолжает наблюдать за его движениями. Флирт со Стивом, Перудо, ставки, присутствие на казни, завтра не существует, волчья форма, вязка, поездка по следам самого Баки… Спокойствие Брока бесит, в то время как мелкий, будто игривый укус в подбородок не позволяет мыслить. Брок заводит его много быстрее, чем даже собственный мотоцикл, и это похабно, и это вульгарно, а ещё, между прочим, здесь есть пыльная, всеми нахуй забытая тренерская — у Баки во рту слишком много, что собственной, что чужой слюны. У него в одном кулаке смята на половину опустевшая бутылка. У него в другой — вся его гордость, что никогда не будет продана хоть за секс, хоть за секс с кем-то подобным Стиву или Броку. Все закончится все равно, как и должно, Брок же вылизывает его под подбородком, оставляя на коже влажный след, а ещё задевая клыком скос челюсти. Брок урчит с нахальным самодовольством: — Этот куколд судя по всему сегодня опять здесь куковать останется.       Ему плевать, вот в чем правда. Он двигается, он продолжает действовать, но глобально — будь они со Стивом ему хоть парой, хоть тройкой, хоть ебучими ублюдками, предначертанными судьбой, Броку плевать. Он насмешлив. Он бесстрашен. Но, к общему облегчению всего этого мира, отнюдь не бессмертен.       — Ты омерзительный. Воняющий псиной. Престарелый пиздежник. Брок, — раскрыв собственные глаза, Баки кривит влажный от чужой слюны рот и отталкивается лопатками от стены, попутно толкая Брока именно металлическим плечом. Тот не вздрагивает от боли, не дергается, а все же отступает и широко улыбается уже полностью человеческими зубами. По всему его превосходству Баки очень хочется въебать, но вместо этого он закрывает бутылку, прикручивая ее голову в виде крышки назад. После бросает взгляд на часы.       Стива ждать действительно не приходится, но всегда можно попробовать загнать его прямо посреди его кабинета. Выкрутить руки, зажать между, а после долго дышать в затылок, слушая, как опустившийся на колени Брок ему отсасывает. Он будет царапаться? Он оставит у Стива на бедрах пару-тройку укусов? Баки снял бы с него кожу, но, впрочем, то было делом вкуса, пока сам Брок был явно одного помета с корги ее величества — послушный, виляющий жопой туда-сюда и всё никак не затыкающийся. Рассмеявшись негромко и грубовато сейчас, он говорит:       — Чур я за рулем, — и это значит, что Баки опять всю дорогу придется держаться за него. Можно за торс, но он обычно держит за бедра. Обычно — последние два дня. Под его руками Брок расцветает теми синяками, что к разочарованию Баки не походят на ликорисы, но все же отлично смотрятся поверх смуглой кожи. Или прямо под его языком, когда он вылизывает их? Только лишь в прошедшей ночи пока Брок захлебывается собственной слюной, сжимаясь вокруг его пальцев и хватая его когтистой ладонью за волосы. Тогда он хочет, чтобы Баки ему отсосал. Тогда же — Баки вяжет его и трахает с узлом, отказываясь оставаться внутри или оставаться хорошим мальчиком.       Закатив глаза и потянувшись ко всему ряду стойких, но совершенно пустых пластмассовых бутылок, Баки слышит прикосновение к дверной ручке входа в тренировочный зал раньше, чем та нажимается, но не чувствует запаха. Ему до двери два десятка шагов, Броку — около семнадцати и то лишь потому что он уже успевает направиться к выходу. Баки он не ждёт. За Баки ему явно нравится наблюдать, когда Баки согласно тащится следом.       Но прикосновение к ручке уже случается, она опускается вниз, открывается дверь. Все ещё слишком далеко, чтобы уловить ноту, но Брок спасает, пускай и вряд ли его:       — Джек? — с легким, необременительным удивлением, но без должной радости. Брок вообще радоваться не умеет, ему больше по клыкам превосходство или злоба. Баки это устраивает постольку-поскольку. Баки это в какой-то степени даже подходит. Но Джек — не подходит к ним. Он останавливается в дверях, закрывает ту, что открывал сам только что. Баки успевает обернуться, держа за головы все пустые пластмассовые бутылки, а ещё успевает увидеть: Джек суров, тверд и готов убивать.       Джеку выдали вводные?       Джек говорит:       — Лили поругалась с Кейли. И убежала, — Брок не идет ему навстречу ни физически, ни формально — пожимает плечом, будто говоря, что это не первый раз и последним он точно не станет. Подростки, не так ли? У Джека жена-волчица и волчица-дочь. Вторая вряд ли является родной, потому что ее шестнадцать волчьих это явные сорок человеческих, а значит успевает сбежать вместе с матерью оттуда, куда обычно не возвращаются. С ней она живет долгие годы. С ней она взрослеет. Как Джек знакомится с Кейли? Баки не интересно, но факты уже становятся перед его глазами много более стройными и стойкими рядами, чем те же пустые бутылки из-под воды в его руках. Мазнув по нему глазами, Джек поджимает губы, запрещает себе кривиться, а после смотрит на Брока. Он не торопится. Он успевает осмотреть периметр. Он всматривается в реакцию командира. И лишь убедившись по ней, что вся слежка мертва, добавляет: — В лес. Стив выехал с группой огневой поддержки из запаса сорок минут назад. Они взяли ее след.       Жена-волчица и волчица-дочь. Они будут мертвы до рассвета и никто не станет в это вмешиваться. Брок ведь крышует, не защищая? Баки переводит к нему собственный взгляд, размышляя о том, не это ли — тот самый, удачный, момент. Баки всматривается в его затылок, Баки чувствует, как от Брока все ещё смердит похотью и возбуждением. Заполняющий тренировочный зал запах Джека, правда, мешает, но — Джек не пахнет страхом. Джек пахнет бешенством. Джек смотрит Броку прямо в глаза.       А после Брок говорит:       — Выезжаем, — и Баки никогда точно не станет слушаться такого кретина, как он. Но идет следом твердо и быстро, ведь может ли быть ситуация удачнее? Пока Стив будет загонять Лили, они загонят Стива и всё закончится там же, где началось.       Пускай на первый взгляд вонючий, обставленный силками и капканами лес не походит вовсе на эдемов сад.