Пей со мной, сукин сын

      Вашингтон, Нашвилл и вшивый Пайднейл. Нью-Йорк, Лос-Анджелес и вычурный Лас-Вегас. Нью-Мексико? Альбукерке, Санта-Фе и поистине блядский Лас-Крусес, потому что этим ублюдкам всегда было мало и всегда будет — похуй на оборотней, куда лучше таскать через границу наркоту в заднице, чтобы после с алым от натуги, но жутко довольным ебалом высирать ее в толчке на третьей же заправке.       Не на первой, потому что это слишком подозрительно.       И не на второй — потому что так делают, конечно же, только идиоты.       Вероятно, Броку стоит радоваться, что они не занимаются наркоторговлей. Или торговлей людьми. Или террористами. Или педофилами? Ещё, конечно же, Броку стоит радоваться, что он все ещё жив, да к тому же родители ведь завещают, как уж их не уважить.       Не показывать волчий глаз. Не показывать волчий клык. Не выпускать когтей.       Радость, как и любое иное переживание, помимо злобы, блокируется с легким щелчком нужного тумблера в его голове где-то возле двенадцати волчьих, оставляя за собой выжженные желанием мести территории. Как долго он бредет? Стив может держать его за идиота, а ещё за труса, но факты от этого не изменятся так же, как у Джеймса не отрастет новая рука. Стив, как показывает практика, может вообще всё, может что угодно сделать, что угодно выдумать, что угодно обратить ненавистной любому волку реальностью, только не удивляется вовсе, когда Брок говорит: был в Польше в военные годы, после был в Алжире. Добровольно? Интереса ради и во имя великого следа поганого запаха. Теперь вот здесь. Шикует, жрет оленину, довольствует безобязательными минетами с привкусом шоколадной медальки победителя и не светит лишний раз глазами, но отнюдь не во имя того, чтобы действительно прятаться и урывать все оставшиеся драной шкуре годы.       Лишь потому что — Нью-Йорк. Портленд, Бойсе и Остин. Сан-Франциско, мелочный Бексли и будто не бандитский больше Чикаго.       Города, штаты, вся блядская, тупая на собственную бездарную гордость страна и каждый ее вшивый, задрипанный уголок. Он отвоевывает их медленно, но настигает — неумолимо. А ещё предупреждает: пока щенки ждут, они будут живы. Чего ждать? Томми тупит и припирается на казнь, из самого Нью-Йорка на нее приезжает в попытке показать собственную храбрость, но вместо этого показывается лишь трусость вместе с нелепым, бессмысленным протестом. Ему, конечно, хватает ума не палиться, но из всех эпитетов, которые Брок может ему подобрать, в реальности подходит лишь один-единственный.       Долбоеб.       Или все же крайний кретин?       Шерстозадый, трусливый кусок дерьма?       Брок отвоевывает, Брок предупреждает и Брок никогда не разменивается, а еще точно знает — каждая чужая, отловленная агентами ЩИТа, но скорее ГИДРы попытка сдать его никогда не венчается успехом. С тех низин, где находятся все эти щенки, что стадные, что неприкаянные, его разглядеть буквально невозможно, а еще невозможно найти доказательств. Это был он? Это был кто-то другой? Хелен берет анализы крови каждый год или каждые полгода по приказу сверху, но врать не пытается — шерстяной зад не заразен. От укуса хвост не вырастет, от взгляда волку в глаза не проклюнется клык. Кровь берут все равно, потому что проверяют всех новичков.       Кровь берут, потому что среди всех агентов с завидной выслугой пытаются вычислить тех, кто потеряет хватку раньше других и все же покажет. Волчий глаз, волчий клык, волчий коготь — но Стиву много больше по нраву приходится именно распирающий задницу узел.       Брок осуждает?       Это всё не разочаровывает и вовсе не пугает. Вересковая жвачка, инъекции аконита время от времени, чтобы просто не расслабляться, пристальная слежка за Таузигом, а еще за Наташей, но отнюдь не ради помощи или спасения. Сибирская лесная волчица точно рыжей шерсти знает собственную работу много лучше, чем он сам знает то количество волков, что ждет негромкого эха его приказа. Их точно меньше полусотни миллионов, а ещё количество с каждым новым годом сокращается, сокращается, сокращается, но без критичной напуганной дрожи. Как много заперто в канадской резервации? Все те, кого поймали. Все те, кто ждут собственного часа.       Броку почти хочется посетовать на то, что Стив действительно не догадывается, но, впрочем — что он знает о Стиве? Этот кусок дерьма любит узел, а ещё кровь на собственных руках. Он любит быть на виду, потому что ему необходимо прятаться и чем больше часов проходит, тем лучше становится видно — они с Джеймсом не столь сильно отличаются, пускай теперь даже трахаются. Наконец-то? Трусливые. Безродные. И определенно яростные постольку-поскольку, только это совершенно ничего не решает. Джеймс заступает на сцену первым, сразу принося проверочный концерт. Он думает, что Брока напугает оторванная голова? Он рассчитывает на то, в чем никогда не признается.       Союз.       Партнерство.       Без любых происков иерархии? Джеймс не нуждается в ней вовсе, потому что он — худшая генетическая мутация из всего, что когда-либо создавала ГИДРА. Трехлапый пес, однорукий пират или двойная дрянь. Они списывают его в утиль, потому что больше не нуждаются в нем, но, впрочем, потому что он может быть единственным и лучшим рычагом давления на его высочество ублюдка бруклинского. В какой-то момент у ГИДРы просто заканчивается фантазия, либо заканчиваются пластические хирурги, но это отнюдь не является главным. Джеймс вламывается к нему со своим проверочным концертом, имея необходимость убедиться в чем-то, что Брок отказывается разгадывать. Все начинается с него, но вовсе нет, никогда и точно не в нынешнем дне. Все начинается со Стива, все начинается с ГИДРы, все начинается с нацистов, все начинается — и Ницше пишет о том, что бог мертв, желая предупредить молочных щенков, но его предупреждения не срабатывают так же, как те, что Брок рассылает по стране через нищих на храбрость дворовых сук. Какая-то часть соглашается прятаться, другая же тащит собственную жопу на расстрел или на обозрение за вересковой жвачкой, по зову луны или в необходимости кому-то что-то доказать.       Им просто хочется концентрированного аконита в кровь.       Им просто хочется электрический ошейник вместо стула.       Мир меняется. Вот как это происходит. Джеймс же дает проверочный концерт и Брок предлагает ему хорошенько просраться от страха перед всем существующим, альфьим, что ему самому присуще. У Джеймса порода простая, вшивая, модифицированная и дефектная, но волчья форма — громадная. И в его возрасте она решает много больше, чем может решить волчий глаз, потому что альфами не рождаются.       Альфами становятся, чтобы вести за собой войска.       Пока прямая дорога прочь из Вашингтона пылью ведет их прямиком к лесу. Первый G-Wagen, конечно же, ведет Джеймс и Брок точно знает, что сажать его за руль — наипоганейшая идея; но времени на препирательства не остается. Лили сбегает в лес, обращаясь задолго до того, как ее передняя лапа заступает на границу оккупированных волчьими ямами и капканами территорий. Лили сбегает в лес и Джек не предлагает альтернативы, в которой Брок не нуждается.       Либо Джек идет за ней один. Либо они идут за ней все.       Стив обвинит его после в сантиментах? Если он спишет на личное, Брок определенно разочаруется, потому что личное не играет столь большой роли, какую играет отстранение СТРАЙКа. Его высочество, сама гордость и сама нация отстраняет Брока так, будто хоть когда-либо что-то подобное было кому-то позволено — поэтому Брок сажает Джеймса за руль и пихает Родригеса на задние сиденья. Поэтому второй G-Wagen, что несется за ними по пустым, перепуганным улицам вечернего Вашингтона, ведет Джек, но обогнать не пытается.       Брок обвиняет его в сантиментах сам и мысленно, Брок выдает ему роль, Брок выдает им всем приказ — Капитана не убивать. Ранить можно. Смертельно — тоже. И это, конечно, принесёт им проблемы, но прежде Брок все же воспользуется привилегией, которую выгрыз себе так же, как и все остальное. Он посмотрит ублюдку в глаза. Он увидит, как ублюдок бежит прочь. Это роднит их с Джеймсом, не так ли? Вопросы любой сыкливости скатываются в философское нечто, и Брок не мыслит, не мыслит, не мыслит, но все же Стив начинает первым. Не остается на утро. Бросается сухо и холодно словами — не переедет ведь. Не нуждается. Не видит необходимости? Верить ему все равно что не поднимать задней лапы, пристроившись у корней уже кем-то помеченного дерева.       Брок делает подобное временами. Лапу, конечно, поднимает, но все же пристраивается. Метит чужое собственным. Забирает. Оккупирует. Властвует. И предупреждает щенков: ждать до востребования.       Его слушаются? Его шлют нахуй, а после, если повезет, сами уезжают на вечные каникулы в резервации, не понимая — мир меняется и бежать от него так же бесполезно, как бежать следом. Если ехать на нем верхом, можно отбить задницу. А значит не остается ничего, кроме как смотреть. И ждать. И не сомневаться.       Однажды в воздухе вновь запахнем альфьим смрадом. Раздастся стук в дверь. И то лицо, что он видел лишь в слитых ему электронных копиях личных дел, появится на пороге.       Но здесь и сейчас — Джеймс ведет машину так, что Брок дважды врезается плечом в боковую дверь, а ещё трижды бьется башкой о потолок. Одернуть его не пытается, вместо этого снимая друг за другом: кобура, футболка, жетоны, берцы, штаны… Когда он остается без белья, они уже проносятся мимо его дома, оставляя за собой след из пыли и летящего из-под колес мелкого щебня. В окнах не горит свет, а значит Стив ещё не знает, но, впрочем, принимает решение заочно. СТРАЙК не участвует, не участвует, не участвует. Брок ему за подобное ещё выскажет, в поездке же молчит. Считает минуты.       Притворяется — что не слышит эхо волчьего воя Лили, которое проносится по окрестностям Вашингтона и проникает в сам город зазубренным лезвием.       Как они, и ЩИТ, и весь правительственный департамент, будут после объясняться за это? Скажут, что была собака. Откормленная. Бешеная. Или даже дикая? Брок будет ржать сутки, не меньше, но Джеку плакать не придется. Сейчас они приедут. Сейчас они разберутся. Кого там Стив берет себе в лизатели задницы в этот раз? ПАУКа? Полягут все. Стив поляжет последним, потому что Джеймсу нравится смрад страха. Это, конечно, лишь догадка, очередная из множества подобных, но Брок позволяет себе не вышвыривать ее прочь из сознания так же, как позволяет не прятать краткого рыка, когда видит черный фургон без номеров, брошенный на самой границе леса. Меж распахнутых задних дверей, на самом краю подвески, покачивая ногами, сидит какой-то ублюдок. Его бросили здесь? Он замечает их, но не торопится спрыгивать на землю. Он просто берет автомат в руки и прицеливается. А ещё слишком очевидным движением прячет одну ногу за другой.       Брок ставит на подвернутую лодыжку.       Брок ставит всё, а после бросает себе за спину краткое:       — Родригес, снимай его нахуй, — одновременно с этим его ладонь тянется к ручке боковой двери. Это ведь не столь сложно? Потянуть на себя, открыть — а после вскрыть Стиву глотку, будто консервную банку. Будет ли он прятаться за щитом или будет отбиваться, в конечном итоге он поляжет по банальной причине — Брок не позволит ему лишить себя удовольствия наблюдать.       Мир меняется, меняется, меняется.       Брок вываливается из автомобиля на ходу, успевая услышать, как открывается окно со стороны Родригеса, а ещё успевая почувствовать, как его со спины бьет смрадом злобы Джеймса. Волчонок ревнует? Волчонок недоволен, что самое вкусное оставляют не ему? Будет ещё вкуснее, пусть не волнуется. И Брок, конечно же, не станет ему обещать — ни этого, ни сохранности, ни великого счастья. Для начала им нужно наступить Стиву на глотку, а ещё прежде не дать ему узнать, впихнув то знание в самые глубины его глотки.       Они уже здесь.       Они пришли по его душу?       Ее у Стива нет и никогда не появится, потому что Брок уже слишком стар, чтобы верить в любые сказки. Вместо чего-то подобного, он вываливается из автомобиля, обращается в полете, но все равно успевает прокатиться кубарем по краю дороги и траве. Шерсть пачкается именно так, как ему не нравится, в то время как выстрел звучит идеально тихо. Родригес высовывается в окно до половины груди, прицеливается и снимает ублюдка из ПАУКа первым же выстрелом, но на всякий случай добавляет ещё два. Мажет? Определенно, и все равно отупевшее тело грузно заваливается на бок, а после вываливается из раскрытого зева фургона. Перекатившись в последний раз, Брок становится на все четыре лапы, вспарывает землю когтями, останавливая собственное тело, пытающееся продолжить движение инерции, а после вскидывает голову вслед обоим автомобилям, что уже проносятся мимо. Смрад выхлопных газов набивается ему в нос, желая подавить любой, что волчий, что человеческий запах, но слух не позволяет обмануться.       Где-то там, за уже паркующимися Джеймсом и Джеком, за границей леса и за десятком лучших ловушек, разбросанных по траве и кустам. Где-то за спиной всей лесной живности, за смолкшими совами, что больше не крутят головами, за полевками и заячьим семейством, спрятавшимся в нору подальше то ли от греха, то ли от самоубийства. В самом центре леса? Где-то там — мерное, спокойное и крепкое сердцебиение Стива. Брок вслушивается, не торопясь сдвигаться с места, поводит ушами. И голову, конечно же, поворачивает тоже.       Выйдя из машины, Джеймс перепроверяет заткнутый за пояс пистолет и поводит металлическим плечом. Это все, что у него есть? Он в полной экипировке, но заботит его лишь то, что сможет помочь ему убить Стива как можно медленнее и с наибольшей жестокостью. Ещё его заботит Брок, пускай он притворяется, что это вовсе не так, что это блядски наглая ложь, фикция, иллюзия… Компромат. Обернувшись к Джеку и остальному СТРАЙКу, высыпавшемуся наружу из обеих машин, Джеймс прочесывает ленивым и пустым взглядом ту дорогу, что они оставляют у себя за спиной.       Он находит Брока.       Он отворачивается.       И, конечно же, отдает приказ, пускай Брок и не назначает его главным. Почему Джек соглашается с этим? Почему соглашаются они все? Любой пистолет, нож и даже молитва каждому мертвому богу всегда пасует против металлической руки из сраного вибраниума. Никто просто не хочет — провоцировать, срывать миссию приоритетной важности или перед лицом взбешенного Зимнего Солдата. Но много важнее, конечно, другое. Мерное, спокойное и крепкое сердцебиение Стива почти в самом центре леса и семь пар звучных, хрустящих ветками шагов рядом с ним. Если бы не все древесные стволы, снять на ровной, пустой местности их было бы легче легкого, но даже со стволами нет большой сложности.       Брок уже слышит их, а ещё чувствует запах. От ПАУКа пахнет привычной умственной отсталостью, которая все никак не поймёт — они сидят в запасе не потому что их берегут. Они сидят в запасе, потому что они дерьмо собачье. Стив же пахнет злобой, а ещё, впервые, быть может, не пахнет готовностью, и это определенно влечёт ничуть не меньше, чем любой его ледяной, выхолощенный сталью приказ или любое:       — Хорошая работа, Рамлоу.       Теперь Брок такого почти не слышит. Они все же трахаются, мир меняется, эра острого, вкусного собственной горечью флирта заканчивается. А Брок наблюдает. Брок принюхивается. И, медленно распрямившись на глазах у обернувшегося Таузига, поднимает голову к черному от ночной тьмы небу. Таузиг ему не запретит, Таузиг точно с ним согласится, а даже если нет, ни он, ни кто-либо иной не будет Броку указом. У него под носом пахнет парнями ПАУКа, пахнет Стивом, а ещё пахнет шерстью Лили, и Брок отказывается наотрез скрывать, что чувствует это.       Брок раскрывает пасть, а следом смыкает ее, дразня пространство длинной, громкой и обличающей их всех нотой волчьего воя.       Стив не похвалит его за подобное никогда. Но зато Брок позабавится — наблюдая за тем, как сама гордость самой нации надрывает жопу, чтобы разгрести все это дерьмо. Они ведь скажут, что это была собака? Стив подохнет здесь сегодня или в завтрашнем дне, поэтому расскажет Брок. Знатно выматерится на гражданских, напишет агрессивный отчет и принесёт его ещё горяченьким прямо на стол к Фьюри. Но не к Пирсу, потому что Пирс горазд лишь на то, чтобы окучивать гордость нации, будто кроличью грядку.       Вот тут вырастет морковка. Здесь будет капуста. А вон там, на самом краю, они закопаются Стива в земле, но голову оставят над ней. Она будет охранять поле в качестве дрянного чучела, чтобы всё вороньё поджало крылья и не выебывалось. Перед страхом? Тотальным, животным ужасом. Они могут убить каждого, они могут убить любого, они просто очень хорошо держатся. Если Стив подохнет, никто не станет трепать Брока меж ушей, потому что никто не узнает, что это Брок убил его, но радостно засучат рукава. Пропаганда, агитация, эти дрянные волки позарились…! Самое ценное? Забавно, но смерть его высочества Капитана Америка принесёт им много больше успехов и говеных свершений, чем уже приносит его жизнь. Сегодня по плану новые волчьи ошейники, новые патрули, новые слухи о ремонтных работах на гидроэлектростанциях, а вода теперь будет привычно без привкуса, но с фиолетовым оттенком аконита и бла-бла-бла — Стив так сильно старается. Стив прикладывает усилия, лезет из кожи вон и, конечно же, участвует в показательной казни, которая переебывает Джеймса так, что не облизнуться вкусно и насмешливо оказывается почти попустительством.       Брок облизывается, доедая каждый звук собственного волчьего воя и слыша, как эхо волнами разносится среди прохлады окраины Вашингтона. Солнце уже село. Солнце больше не взойдет? Боги, конечно, мертвы, но с солнцем это уже совсем крайний драматизм. Все будет заебись. Все будет просто отлично. А мир меняется, но Стив — Брок чувствует почти жалость, наблюдая за всем его усердием. Брок не верит ему вовсе. И Брок оповещает.       Он здесь. Он пришел. И этой ночью он будет драть на куски каждого из ПАУКа, из всего оцепления, стоящего на северной, восточной и западной границах леса, а ещё он будет драть Стива, но выбирать не станет — клыками или в постели.       Пусть Стив выберет сам. Пусть Стив ответит за собственное бегство позавчера утром. Пусть Стив ответит за оставленную на базе ГИДРы флешку. Пусть Стив ответит за отставку СТРАЙКа.       Брок согласится даже оставить ему жизнь — если его ответ Броку понравится.       — Блять, Брок… — стоит глубокому, громкому и протяжному волчьему вою протянуть собственный звук вдоль всего пригорода Вашингтона, как Джеймс тут же оборачивается и больше не пытается спиздеть, что смотрит не на него. Его губы кривятся, сердце вздрагивает собственным ритмом в озлобленном омерзении. Он выстрелит? Пожалеет каждый из тех именных патронов, что есть в его магазине для Стива, а ещё не станет тупить.       Потому что Брок — не Стив. У него имя другое. Он быстрее двигается. И много лучше соображает. Пока Стив равняется с Джеймсом в собственных, ахуеть каких исключительных переживаниях трусости, пока отказывается от любой необходимости переезда с таким лицом, будто ему вообще нихуя не нужно. Даже секс? Гордость нации не имеет чести, но определенно славится длиной собственной гордыни, и Брок не спорит, Брок позволяет. Брок срывается с места в лес на первом же шаге своих людей и Джеймса, что без стука в отсутствующую дверь пересекают порог лесополосы, а ещё разрешает Стиву — на время забыться.       С кем Стив имеет дело.       И чем это может быть ему чревато.