Пей со мной, сукин сын

      Они рассредотачиваются широким гребнем на пятой минуте продвижения вглубь леса. Джулиан, или Лайел, или Дункан пиздит почти не затыкаясь и уже празднует их победу, их шикарную охоту, а ещё повышение в должности. Подобное словодрочерство является присущим, похоже, всем командирам, либо же Дункан пытается походить на Брока. Или Джулиан? Или Лайел? Стив не запоминает его имени, а ещё не переспрашивает, потому что ему не приходится обращаться напрямую. Да, впрочем, и не хочется. Ублюдку на жизнь остаются считанные минуты и посмертное, вечное пребывание в запасе за все хорошее, все плохое и все самое ублюдское.       Месть за Лиама?       Лиам просирает собственную жизнь сам и Стив не чувствует в отношении его отрезанной головы даже жалости. Стив не чувствует ничего, кроме презрение. Или ненависти. Этой горячей, раскалённой злобы, что бередит кровь, дразнит пульс, а ещё скапливается, скапливается, скапливается во рту комом слюны, который приходится вновь и вновь сглатывать. Когда подобное было в последний раз? Два дня назад. Среди ночи, но ближе к утру. Они поймали Баки, они с Броком — затащили Баки в постель. Броку теперь точно стоило озаботиться большим количеством комплектов постельного белья, но, впрочем, именно эта мысль, мелькнувшая в голове Стива на новом шаге, была все же бездарной.       Первые двадцать часов из тех семидесяти двух, которые Тони не просил и которые Стив в немыслимым, величественным милосердием отдал ему сам, уже прошли. Осталась лишь эта ночь и двое суток — Броку с Баки на жизнь.       Вероятно, ему стоило предложить им ещё разок прогуляться по лесу, ещё разок загнать оленя, вкусно пожрать и потрахаться, но делать этого Стив не собирался. Никогда. Не сейчас. Не в ближайшие часы. Ему нужен был тот самый центр, рассылавший приказы по всем верхним инстанциям резерваций, а ещё нужно было имя, и после… Он ведь будет скучать по ним двоим? Он согласится похоронить их, если только кто-то очень и очень попросит за них. Вымолит. Опустится на колени и будет со слезящимися глазами скулить. СТРАЙК точно захочет попытаться, но уйдёт следом за собственным командиром в полном составе, потому что Стив вовсе не идиот. За Баки просить будет банально некому. Только мысль колет кратко все равно — если бы они были… Какими? Это все выдумка, а ещё ему очень нравится секс с ними. Вся эта горечь злобы в крепких руках. Вся эта власть в движениях бедер.       Они отлично целуются, хорошо сосут, метко стреляют и выносливы в драке, но всего этого никогда не будет достаточно, потому что они трусливые, жалкие дворняги. Они слишком паршивы, чтобы не боятся той гари, которой затянет все небо над каждым новым городом, который Стив подожжет.       — Ебал я однажды суку… Пару лет назад это было. Загнали ее где-то под Ричмондом, чтобы в ЩИТ увезти, а она обратилась в человека нахуя-то и так умоляла, — Джулиан, или Лайел, или Дункан сладко, раздразненно стонет и отказывается затыкаться, но вовсе не потому что ничего не боится. Лес уже оцеплен с трех сторон света, они уже наступают с четвертой и им совершенно не за чем прятаться. Попавшаяся волчица, быть может, будет драться, но за ней никто не придет, потому что любой волчий закон в этом веке с легкостью пасует.       Против настоящей справедливости мира.       Она уже слышит их, но прячется, и Стив переступает подошвами ботинок, покрывая траву шорохом собственных шагов, похрустывая ветками и тревожа ночную живность. Последнее является определенной ложью. Вся живность уже спряталась. Вся живность уже слышала. Ширящийся волчий вой, содрогающий стволы деревьев болью и страхом пред самой смертью… Действительно? Они ебут ее полчаса кряду, вот что красочно, с привкусом выделившейся слюны рассказывает Дункан, пока Стив не без предупреждение вытаскивает из кобуры пистолет и резким щелчком вставляет патрон в патронник. Никто, правда, не различает. Это не СТРАЙК, Брока здесь нет и Баки, давно уже ставший привычной частью любых миссий и вводных, отсутствует — никто ничего не различает. Щелчок его, Стива, пистолета на десятой минуте становится разве что напоминанием зачем они сюда пришли, но Лайела не затыкает.       Пока Джулиан злит. Выбешивает собственным пиздежом, вынуждая смириться уже где-то под конец, на звучном:       — Бля, какая жалость, что ЩИТ никак не разродится на волчьи публичные дома, а! Я б в такой завалился сегодня, как закончим, — Стив поворачивает к нему голову медленно, видя его в двадцати шагах по левую руку от себя и между стволами деревьев. Стив продолжает идти, крепкое сжимает пистолет, а ещё — действительно смиряется? Лайел, или Дункан, или все-таки Джулиан все же пиздит вовсе не так, как Брок, пускай совершенно не затыкается. Он хвалится, хорохорится и очень сильно гордится, делая именно то, что делают все, кого Стив встречает, что в прошлом веке, что в этом. Кроме Баки? Командир ПАУКа изымает все привилегии Капитана Америка, награждая себя за отсутствующие заслуги и с горделивостью поднимая подбородок. Их ведь повысили? Они ведь теперь группа огневой поддержки самой гордости нации? Пушечное мясо, не обладающее ничем важным, кроме шрамов на зазнавшихся рожах и пиздливых ртов, передающих по линии связи десятки бесславных, ублюдочных баек.       Как они убивают волков.       Как они ебут волков перед тем, как они убивают их.       Как у них почти-почти получается приготовить волчье мясо, но труп уносят из пыточной раньше?       Стив поворачивает голову в его сторону, переставая считать время и отказывается включать вырубленный ещё на пороге леса наушник. Ему слишком хорошо слышно и так. Почти синхронный крадущийся шаг семи пар ног. То и дело доносящиеся с боков смешки. Они все расходятся широким гребнем, потому что у них есть работа, пока Стив почти даже опускается до благодарности Марие Хилл — за то, что в первую очередь предлагает ему ПАУКа и лишает возможности скомпрометировать себя любым возможным выбором. Если они умрут сегодня, он будет вне подозрений. Не будет нужды в невозможных оправданиях, не будет нужды в дополнительных комментариях или любых судебных разбирательствах.       Они просто подохнуть здесь, сегодня, прямо сейчас, но уже через несколько минут — это будет случайностью. Стив никого не выбирал. Стиву нужна была замена СТРАЙКу, потому что СТРАЙК не мог быть его доверенным лицом больше. Никогда или только сейчас? Кто-то из бойцов ПАУКа передает по линии связи отмашку о найденной волчице, но Стив не слышит. У Стива отключен наушник. У Стива в ушах шорохи травы, семь сердцебиений, а ещё — восьмое. Быстрое, торопливое, звучащие уже впереди, в самом центре кромешной тьмы леса. Медленно, глубоко вдохнув, он вытаскивает заткнутый за пояс фальшфайер и с натужным скрипом собственных зубов убирает пистолет назад в набедренную кобуру. У кончиков пальцев подрагивает необходимость, которую приходится отсрочить. Дункан ведь все равно затыкается? Он начинает требовать координаты, он начинает выспрашивать местоположение волчицы… Стив раздраженно закатывает глаза и ускоряет собственный шаг.       Под подошвой хрустит ветка. Следом хрустит вторая. Как много времени они тратят на поиски? Они движутся медленно, выглядывают тепловой след очками ночного видения, от которых Стив отказывается, а ещё запугивают жестокими байками о насилии, которых у Стива не находится. Волчья кровь на руках или участие в публичной казни? Все, что угодно сходит ему с рук, и сойдет в любом, хоть дальнем, хоть ближнем будущем. И для него нет никакого смысла запугивать волчицу ещё. Бежать за ней или стрелять в воздух, чтобы вынудить ее напасть первой — Стив уже здесь и «здесь» значит «везде». Стив следит, Стив вглядывается, Стив держит все под собственным контролем.       Под его подошвой хрустит новая ветка. И за четвертым по счету кустом впереди уже видится — крутящийся на месте ком светлой шерсти. Молодая, взволнованная волчица, что принюхивается и ведет ушами, а после оборачивается прямо к нему, но много прежде — она слышит их. Она чувствует их приближение. Умеет драться? У нее не найдется для этого мира ни ярости, ни жестокости, ничего вовсе не найдется в ней самой. Молодая, светлой, нежно-бежевой шерсти и светящегося в темноте голубого глаза, она оборачивается к Стиву, делает глубокий, слишком громкий вдох в темноте, а после вновь тянет пасть к ветвям деревьев, что сплетаются высоко-высоко над ее головой.       Дункан говорит? Он рассказывает о той суке, которую доводится трахать пару лет назад красочно и с привкусом выделяющейся слюны, а ещё очень жалеет — что ЩИТ не организовал ни одного публичного волчьего дома. Угашенные большими дозами аконита проститутки-волчицы в электрических ошейниках и без возможности к побегу или защите? Удивительно даже, как Лайел не переводится в одну из резерваций ради чего-то подобного, но, впрочем — он трус, каких поискать и он вскоре сдохнет. Он страшится этого, не произнося вслух, как та волчица чуть не отгрызает ему мошонку, а ещё оставляет десятки шрамов. Жалко — не убивает. Но Стив уже здесь и «здесь» значит «везде». Стив следит. Стив смотрит. Стив есть власть, Стив есть справедливость, Стив есть наивысшая инстанция для обращений по любым вопросам.       И видя среди мглы ночного леса, как волчица поднимает собственную пасть к скрытому листвой небу, он сдергивает колпачок с фальшфейер, а после высекает навершием искру об кору ближайшего дерева. С треском и хрипом яркого, разъяренного пламени огонь разгорается меньше, чем за мгновение — секунда в секунду по округе разносит долгий, взбешённый волчий вой. Он трогает каждый лист травы, он вынуждает землю вздрогнуть, а ещё высылает ледяной топот мурашек по позвоночнику Стива. Вой звучит со спины. От самой границы леса, что они давно уже оставили позади, его отзвук разносится будто бы до самого горизонта.       Стив просто поднимает фальшфейер высоко над собственной головой, озаряя алым, искрящимся светом свой черный капитанский костюм, а ещё замершую посреди мелкой поляны волчицу. Его светлая, нежно-бежевая шерсть окрашивается в цвет крови, пускай никто ещё не успевает выстрелить. Она опускает голову будто бы растерянно, отступает на несколько волчьих шагов назад и совершенно не вздрагивает, когда границу поляны оккупируют наемники ПАУКа. В ее ярких, голубых глазах беты, волка, принадлежащего стае, Стив видит густые, кровавые отблески своего фальшфайера.       И среди всего затихающего воя, что точно принадлежит альфе, который пришел за ней, усмешка сама дразнит его рот.       Как много времени нужно Тони? Все выходит даже лучше, чем можно было предположить. ПАУК умрет здесь, Стив изловит целую стаю, то ли на утиный манок, то ли на звериную приманку. Ублюдки из оцепления скомпрометируют его? Не успеют. Первые двадцать часов пропадают без вести, остается всего лишь пятьдесят два. При всем позорном попустительстве ЩИТа им потребуется неделя, чтобы призвать его к ответу собственной бюрократией, но Стив не станет бояться. Стив разыщет в питомнике на границе Вашингтона любого, подходящего под общие описания пса, а после нацепит ему ошейник с колонкой, проигрывающей волчий вой.       Потом отстрелит пса.       Потом принесёт колонку Пирсу на стол вместе с собачьей тушей и скажет — под них копают.       Гражданские, или волки, или враги, это диверсия, они должны реагировать незамедлительно, они должны выстраивать войска! Никто ничего не докажет. Острый глаз дрона не сможет проникнуть под густую древесную листву. Волчица умрет? Глупая, мелкая, блестящая голубым глазом, она щерит собственную пасть лишь только когда он делает первый из десятка шагов в ее сторону. Она отводит уши назад, впивается когтями в землю и оббивает задние лапы хвостом, забирая всю собственную ярость у воя того альфы, что приходит за ней. Один или с целой стаей? Стив минует первые два куста и обходит третий, а ещё тянется к кобуре. Он держит горящий алым светом фальшфейер в высоко поднятой ладони, освещая всех шестерых наемников ПАУКа, освещая себя, освещая волчицу… Что-то ещё? Стив очень верит, что того нелепого ублюдка, который остается у фургона, убивают не до конца и оставляют захлебываться кровью, пока его собственный большой палец медленно снимает оружие с предохранителя.       Пушистая мелочь рычит? Она знает, чем чревато убийство Капитана Америка, и она не посмеет рыпнуться. Она волчица, она не человек, но она живет под плотным колпаком смрада справедливости, которую никогда не перебьет. И все равно несется через весь Вашингтон в волчьей форме, будто слишком позабыла правила, будто никогда тех правил не знала — это ложь. Стив заступает на границу поляны, и слышит, как ему в ответ щерится волчья пасть, исходя агрессивным, жестоким рычанием. Кто-то вряд ли выдает ей право вести себя так под шестью дулами и шестью снятыми предохранителями, но Стив — справедливость. Стив жалует преклонение. Стив жалует отпущение грехов. Или именно так считает Брок? Это неважно. Это не имеет значимости. Брок пиздлив, Баки богат на непомерное молчание, и остается лишь надеяться, что Стив успеет переспать с ними обоими ещё хотя бы раз, а лучше бы два до того, как им самим будет отдан приказ.       Загнать.       Поймать.       Отстрелить.       Или лучше обезглавить?       Все самое лучшее случается. Все самое лучшее начинается уже, а ещё звенит в свежем воздухе летней ночи накалом волчьего рыка. Девчонка не делает лишнего вдоха, а ещё не поворачивает головы — в первую очередь она кинется на Стива, но все же вначале должен прозвучать выстрел. ПАУК славится своими выдуманными победами и трусливой жестокостью, но их тут шестеро вместо необходимых семи. Прищурившись и не отводя взгляда от волчицы, Стив вслушивается в зудящую рычанием тишину.       Слышит быстрый бег волчьих лап откуда-то из-за спины.       Слышит, как впереди него, прямо у волчицы за спиной шуршит чужая, чужеродная форменная куртка. А следом шепчет:       — Кэп, приказ, — по коммуникатору слово не проходит. У Стива он отключен, но Стив предупреждал заранее: не стрелять без его разрешения. Не дразнить его. Его не провоцировать. Спрашивать заранее? Дункан, Лайел или Джулиан пиздлив ничуть не меньше Брока, но так же, как и все его люди, совершенно не знает собственного места. Сейчас поворачивает к Стиву голову, уводя взгляд с их цели, с их врага, с будущей мертвой волчьей туши. Сейчас он ждёт, но все его люди — мусорный сброд; и именно поэтому они сидят в запасе. Их бы уволили, но среди всего количества волков, пушечное мясо стоит очень дорого сейчас. ЩИТ властвует, ЩИТ правит, ЩИТ не приемлет никакого бунта и презрения к истинным идеалам, а ещё ЩИТ проповедует: резервации всем хвостатым, свободу всем людям, но избирательно. Люди терпят. Волки терпят. Ублюдок, имени которого Стив вовсе не помнит, ублюдок, который забрался волчице за спину, чтобы стать неожиданностью, ждёт? Он матерится так же тихо, как попусту просит его участия, а после поднимает пистолет и еле заметно в свете фальшфейера жмурит левый глаз, прицеливаясь.       Он собирается выстрелить или Стив не собирается соглашаться на полумеры? Волчица умрет. Все когда-нибудь умирают. Но много прежде — Пирс получит к столу застреленного пса с колонкой, проигрывающей волчий вой, на ошейнике. Никто ничего не докажет. Никто не посмеет ни в чем усомниться, потому что никто не хочет умирать.       В алом, брызжущем свете фальшфейер Стив видит, как сученыш жмурит левый глаз, а ещё опускает палец на курок.       Пока бег волчьих, точно альфьих лап, все приближается, приближается, приближается…       Стив вскидывает руку резко и тратит на прицел меньше секунды, забирая себе отдачу выстрела и с великой, безвозмездной справедливостью отдавая ублюдку пулю. Та заменяет ему правый, открыт глаз, заставляя волчицу вздрогнуть от звука пущенной пули, но не заставляя ее обернуться. Она все ещё смотрит на Стива? Она ждёт подкрепления, она ждёт, когда к ней придет помощь — она не ожидает спасения. И секунда в секунду, как чужое мертвое тело валится на спину, в траву того леса, где останется гнить на будущий век, ее хвост замирает, прекращая оббивать задние лапы. Дункан, или Лайел, или все-таки Джулиан рявкает:       — Какого хрена, сука?! Ты кем себя возомнил, а, блядский ты трахнутый кретин! — Стив видит краем глаза, как вздрагивает и обращается к нему дуло чужого пистолета, но отвлекается всё на ту же мысль: расстроенная волчица бежит в то единое место, где точно будет в безопасности. Она не разбирает дороги. Ей плевать на огласку. Любой раненный зверь всегда прячется, чтобы не быть убитым, а ещё нуждается во времени — зализать раны, убаюкать свою боль, найти для нее выздоровление и мир. Почему именно этот, заваленный капканами и ловушками лес? И кто водит ее сюда множество раз, если именно здесь она чувствует себя в безопасности?       Тяжелый волчий бег звучит раскатистым, альфьим рыком из-за его спины, в то время как рычание волчицы обрывается. Она прижимается к самой земле, чуть ли не пачкая в ней шерсть собственного брюха. Она шире скалит свой жестокий клык. Но она мала. Девчонка-подросток? Бета? Дункан, или Лайел, или Джулиан рявкает на Стива так, будто ему не плевать, что будет с его людьми, а ещё переводит прицел собственного пистолета куда-то Стиву меж глаз, но никто за ним не следует. Остальные пятеро все так и держат собственное внимание на их будущей… Жертве? Стив смотрит в ее яркий голубой глаз, а ещё медленно опускает дуло прицелом ей меж ушей, не собираясь размениваться.       Ни единый волк не дождется от него страха. Ни единый человек не выживет, если посмеет вновь обокрасть его на те привилегии, что принадлежат лишь ему. И Пирс получит к столу — первого, вшивого пса светлой, нежно-бежевой шерсти.       Завтра к утру?       Волк вылетает из глубины леса громадной тенью цвета серого асфальта, цвета бурых и белых медведей, цвета поганой помеси собственной крови и в прыжке валит командира ПАУКа на землю. Его лапа мажет по человеческому горлу, резким движением когтей вспарывая кожу и самыми их кончиками почти вырывая кадык. Стив не смотрит, но видит все равно, как те когти застревают у взвывающего Дункана, или Лайела, или Джулиана в глотке, и его дергающееся тело тащится по земле, когда волк рывком дергается вперёд. Кто-то пытается взять зверя на прицел, кто-то орет и кто-то даже требует от Стива действий. Стив стоит? Стив прицеливается волчице меж глаз и так и держит в высоко-высоко поднятой руке горящий фальшфейер. Рукав его черного, смоляного костюма покрывается холодными искрами пламени, которое не разгорается. Пока голубой глаз… Она ждёт. Она не двигается. И не оборачивается вовсе, когда, убив ещё двоих, трехцветная тень альфы перескакивает через нее, чтобы разобраться с оставшимися тремя.       Но так их и не убивает. Пара пуль свистят в пространстве, рассекая его с надменностью непримиримого стрелка, ещё одна перемешивает воздух в трех сантиметрах от руки Стива. Он даже не дергается. Только стоит. Только смотрит волчице в глаза. Только держит — прицел, прицел, прицел. Его указательный палец не дрожит на курке, пока за цветастой волчьей тенью следуют другие и им присущ человеческий шаг. Мысль же так и дразнит.       Кто водит эту девчонку в волчий лес?       Тот, кто живет на окраине. Тот, кто желает убить оставшихся троих, но оставляет их на растерзание другим. Его имя Брок и он пиздлив, но знает собственное место слишком хорошо, чтобы его нужно было отправлять на ту сторону для дополнительной дрессировки. Обернувшись к Стиву рывком, он жалит его сквозь все пространство между ними алым альфьим глазом, а после кидается к волчице без промедления. И ровно там, где под прицелом была ее голова, оказывается волчья грудь. Брок становится над ней, щерит пасть без любого лживого дружелюбия, а ещё не оборачивается на крики оставшихся наемников ПАУКа и любую попытку тронуть коммуникатор, чтобы связаться с теми, кто стоит в оцеплении.       Остаткам ПАУКа отстреливают ладони, отстреливают руки, а ещё отстреливают их дурные, бесполезные головы, сохраняя Стиву всю его несуществующую невинность, но много важнее — патроны. У него их полный магазин, даже при условии того единственного выстрела, что уже случился. У него на поясе есть два запасных. У него есть фальшфейер, а ещё он медленно поднимает собственный пистолет чуть выше. Прямая, твердая и недрожащая рука обещает Броку краткий век злобы, пока лежащий на курке палец никуда не торопится.       Брок рычит на него. Брок узнает о волчице или знает ее уже долгие годы? Он выламывает весь мелочный план Стива о собственное колено банальным фактом собственного существования, а ещё предлагает те перспективы, на которые Стив никогда не согласится. Брок будет убивать волков вместе с ним? Брок будет ссыкливо скалить пасть и будет требовать от него ничуть не меньшего количества привилегий, чем все остальные. Этих не трожь, тех помилуй, а в этих стреляй — Стив не станет слушаться его и не станет убирать прицела, но все время комкается прямо в его руке, держащей фальшфейер. Со спины уже приближаются человеческие шаги. Им ещё двадцать таких, им ещё не так близко, решение же должно быть принято.       Брок будет ставить палки ему в колеса? Точно не успевает не заметить, кто стреляет первым и куда улетает пуля. Точно догадается. Через час, через день, через пять минут — Стив смотрит ему в глаза, слыша, как в ухе дрожит его настойчивое, твердое рычание. Брок точно будет скулить, а ещё будет скулить Баки, когда Стив начнёт, и если бы не эта бесконечная проблема их величайшей трусости… Это вызывает сожаление? Это вызывает клокочущее в грудине бешенство, пока разочарование трогает где-то под яйцами.       Стив рассчитывает, что успеет получит свой законный секс ещё пару раз до того, как останется в мире ублюдков, которые не приемлют ничего, кроме геноцида и омерзения. Стив рассчитывает, рассчитывает, рассчитывает. Брок с Баки ведь ему пара? Он им точно, они ему — перевалочный пункт, не способный стать аванпостом среди всего горящего под его ногами мира. И сомнений не существует. Сомнений просто не возникает. Любая проверка не является возможной.       Тратить время на то, чтобы убедиться, что они смогут справиться? Тратить время на то, чтобы убедиться, что им можно доверять? Стив тратит пулю, поселяя ее в правом глазу ублюдка, который забывает о вертикали власти, а ещё вдыхает, понимая — их присутствие или их отсутствие в этом мире ничего не изменит. Потому что настоящего не существует. Потому что настоящее умирает даже раньше, чем Баки срывается с поезда, а Брока делают сиротой по прихоти и из жажды крови. Потому что его отец говорит: нет тела, нет дела; и Стив слушает, слушает, слушает, узнавая от него о волках много больше, чем мог бы узнать в любом другом месте. Книжки, лекции или интернет этого века? Опытным путем волчий закон ширится, ширится, ширится и обещает животную жестокость каждому, кто посмеет переступить порог.       Волчий закон гласит — Брок рычит на единой ноте, а ещё взрывает когтями передних лап землю, собираясь то ли ловить пулю пастью, то ли уходить из-под оси ее движения. Вместе с волчицей? У него не получится. Ему стоит кинуться на Стива со спины ещё когда он только приходит. Ему стоит вспороть Стиву глотку, ему стоит напасть, и убить, и обезглавить. Все, что есть, и все, что было, отлично умещается в чемодане бесконечной волчьей слабости.       Что с Броком случится, если он убьет свою пару? Такой ублюдок, как он, точно с этим дерьмом разберётся ничуть не хуже того же Баки, но именно здесь и сейчас — это невозможно. Невозможно биться, глядя в стекленеющий глаз. Невозможно атаковать, слыша, как замирает навечно пульс. Невозможно защищать, уберегать… Волчица? Его стаи или просто его, но вряд ли дочь, потому что окрас шерсти уже заявляет: она породистая, пока сам Брок лишь бродячая помесь.       Стив просто вдыхает и слышит — СТРАЙКу остается до него десяток шагов. СТРАЙК уже здесь. Со СТРАЙКом придется биться. Он выстоит? Собственным присутствием ублюдки поганят все его планы и приносят лишь кучу проблем.       А ещё приносят с собой запрет.       Неслышно и беззвучно его настигают со спины, а после жестоким ударом по локтю, вынуждают опустить руку с пистолетом в землю. Стив дергается, почти делая шаг и много быстрее успевая догнать мыслью реальность — это Баки. Баки двигается бесшумно. Баки двигается быстро. А ещё сжимает его плечо выше локтя с такой силой, что пальцы почти продирают кожу когтями сквозь плотную ткань костюма. Шага сделать так и не получается, но вовсе не из-за взбешенной боли в одной руке. Сунув ему под подбородок дуло пистолета, Баки снимает тот с предохранителя и прижимается плавным, неумолимым движением со спины. Баки смеется ему на ухо интонацией собственной ярости, когда говорит:       — А они забавно с тобой постарались, да, Стив?       С задержкой в две секунды фальшфейер в его руке разгорается яркой, крайней искрой, а после гаснет. И весь волчий лес погружается назад в непроглядную тьму гробовой тишины.