Пей со мной, сукин сын

      Гребанная мразь не пахнет страхом. Ублюдочный, мерзкий, тошнотворный кусок дерьма смердит злобой, а ещё почти ощутимой на кончике языка насмешкой. Где-то в прошлом веке он, вероятно, должен был пахнуть болезнью и устремленностью — тогда Баки был человеком. Баки не спрашивал, что будет завтра, даже когда началась война. Баки помнил, что значит улыбаться.       Даже если бы очень захотел почувствовать запах, сделать что-либо подобное у него никогда бы не получилось. В руках была только зудящая у затылка похоть и слишком устремленно скрываемые взгляды прочь, прочь, прочь и дальше от того самого Стива, который тащит за собой в бар блокнот для зарисовок, но из бара всегда тащит очередного мудака с волчьим клыком. Баки является этим мудаком теперь? Он смотрит в широкое, высокое пламя костра, который они разжигают за северной границей леса, когда все оцепление окончательно разъезжается. Сибирская лесная волчица раздраженно кривит губы, сохраняя то ли в сердце, то ли на глубине глаз устремленную подозрительность, когда Капитан Америка дает отмашку — это была собака. Вшивая. Дворовая. Блохастая? Вероятно, но точно с небольшой коробкой аудиосистемы на ошейнике.       Собака не выла волчьим голосом.       Собаке даже повезло — она подохла много быстрее, чем влачила все собственное позорное и голодное существование.       Почему они верят ему? Стив выходит из леса первым, безуспешно пытаясь обтереть перепачканные в крови ладони друг о друга и в итоге просто обтирая о прочную ткань своего костюма. Он говорит о собаке, он говорит о предательстве ПАУКа, а ещё требует, чтобы агенты перед отъездом собрали ему хвороста — все соглашаются и никто так и не спрашивает у него, чья кровь на его руках, пока Баки хочется расхохотаться оскаленной человечный пастью. Ему хочется показать Стиву собственный язык, хранящий вкус его крови. Ему хочется, хочется, хочется кинуться на него вновь…       — Да, она со мной. Нет, Кейли, есть ещё одно дело, — Джек отходит в сторону, но, впрочем, вовсе не в ту, где пылает яркий, смердящий горелой человеческой плотью костер. Джек прячется где-то за углом фургона, Джек сжимает телефон крепче, Джек не оборачивается и следит за тем, чтобы интонация не дрожала бешенством. Его волчица-жена, конечно, чует и так, а ещё требует передать трубку его высочеству — она зовёт Стива именно так. Она зовёт Стива, она почти срывается на рычание, Брок же просто смеется. Сейчас, десять минут назад, пока одевается, бесполезно спрятавшись от чужих глаз за бампером подвезенного Родригесом Джипа, или на протяжении всего долгого часа? Брок отдает приказ Стива не убивать, Баки же очень и очень рассчитывает, все собственные расчеты, жалко, не успевая застенографировать.       Когда его нога заступает на границу леса и даже за минуты до того Стив зажигает фальшфейер, что светится алой точкой почти из самой середины леса. Все необходимое расстояние Брок преодолевает меньше чем за десяток минут, все необходимое расстояние Баки бежит, почти давясь слюной на каждом новом глотке, потому что ни единый приказ ему не писан, потому что Брок глупит, потому что Стив — гребанная мразь, которая не пахнет страхом.       Баки загоняет его именно так, как мечталось. Баки ловит его, Баки настигает, а ещё возвращает выблядку всю его насмешку и отдает всю собственную жестокость. Он выпускает когти стоит только фальшфейеру погаснуть, с удовольствием слыша как Стив не выдерживает боли и спускает курок. Жаль, не отстреливает себе ногу. Жаль, не отстреливает Брока, просто тратя пулю в подарок земле. Жаль, жаль, жаль — бесконечная жалость комкается поверх всей лесной травы, марая листья его, Баки, кровью. Стив ломает ему нос резким ударом затылка, явно вбивая в скрепы новую, крайне справедливую традицию, но нос заживает много быстрее, чем они заканчивают. Это все волчья регенерация. Это все близость нового полнолуния? Баки не нуждается ни в волчьих чаяниях, ни даже в когтях, но с когтями вспарывать чужой костюм от локтя и почти до плеча оказывается много приятнее. Струящаяся, живая кровь пахнет солью и сталью, а ещё на самом кончике языка ощущается самым лучшим ужином. Стив недооценивает его? Стив считает, что может распоряжаться им? Стив ломает ему нос ударом собственной головы, а ещё пытается взять его на прицел, как только оборачивается, но у него ничего не получается. Баки быстрее, Баки выбивает из его руки пистолет и бьет его в грудь, Баки нападает — эта охота ощущается много лучше, потому что Стив не оленина и никто не станет хранить его в подвале Брока до востребования.       Когда его похоронят, Баки будет пить и гулять на его могиле. Баки купит ему сраный памятник и подпишет.       Ублюдочный, мерзкий, тошнотворный кусок дерьма.       Его хотел убить каждый.       Но убила его гордыня и тупость. Ещё — Баки. Лишь в самом конце.       Почему они верят ему? Стив выходит из леса, не потому что побеждает, но потому что сплевывающий натекшую в рот кровь Баки соглашается выпустить его. Отпустить. На время помиловать. Они дерутся с десяток минут, пока Брок чуть ли не милуется мелкой пигалицей, дочкой Джека, и внимательно обнюхивает ее, но вовсе не на предмет ран. Брок выискивает запах аконита или любой другой химозы. Брок знает, как Стив работает. Стив же бьет Баки по лицу фальшфейером, а ещё получается от него кулаком в горло и берцем в бедро. Баки правда пытается убить его? Баки настаивает, но не претендует на всю позорную торговлю лицом, которой Стив занимается. Ещё Баки называет это еблом. Ещё — расцарапывает ему руку до крови, минутами позже слыша, как на выходе из леса и перед лицом всего оцепления Стив утирает кровь с ладоней о бедра костюма. Они верят ему, потому что он блядун, они верят ему, потому что он власть, они верят ему, потому что его голос не хрипит перебитым кадыком, когда он требует: ему нужен костер.       Но всех людей ПАУКа он сожжет сам. Остальным не за чем оставаться.       Сибирская лесная волчица уезжает первой, без слов отказываясь участвовать в трудотерапии и искать хворост, а ещё точно смотрит на него. С сурово поджатыми губами и недоверием в глубине зрачка. Брок урезонит ее? Наташа просто не будет выебываться. Наташа не доставит им проблем. Ровно так же, как не доставляют их и все остальные. Агенты входят в лес, но не доходят до самой чащи, где Баки вправляет неправильно сросшийся за время драки нос, а ещё вновь и вновь сплёвывает кровь в траву. Родригес по приказу Джека уходит назад к джипу, а ещё уводит за собой Таузига и Мэй, чтобы те разобрались с первым трупом и вторым джипом. Всех наемников ПАУКа они забирают с собой.       Их — оставляют ждать.       Пока Лили трется о Брока, облегченным скулежом сообщая о собственной сохранности и не торопясь подходить к пахнущему волнением и ядреным бешенством Джеку. Пока Брок обнюхивает ее, а после подталкивает мордой в сторону отца. И пока Баки сплевывает, сплевывает, сплевывает… Агенты ЩИТа, стоящие в оцеплении, на удивление быстро притаскивают гору прутьев, веток и пней, а ещё разъезжаются не забывая предложить его высочеству медицинскую помощь. Его высочество в ответ пытается отстрелить кому-то голову, но, судя по всему, мажет.       Баки очень хочется крикнуть ему через всю чащу и до самой северной границы леса — нехуй стрелять вспоротой рукой.       Но Баки молчит. Баки наблюдает. Баки ждёт.       Почему не убивает?       — Мы будем дома через час. Да, Кейли. Мы оба, — Джек говорит, говорит, говорит, но не объясняет ей ситуацию, вывозя все волчье бешенство, вывозя каждое требование передать трубку его высочеству поганому, сучьему выблядку, а ещё ни единожды не оборачиваясь себе за спину. К горящему высоким пламенем костру с запахом дымка и сжигаемых человеческих трупов или к двум, припаркованным лицом к лицу джипам? Баки просто лениво покачивает ногой, засев на краю открытых дверей труповозки, в которую они превращают фургон ПАУКа. И хорошо даже получается, что Наташа уезжает первой, потому что не чувствует запаха, но, впрочем, вероятно, обо всем догадывается и так. Трупы, трупы, трупы. Они сваливают их кучей поверх травы и бревен на самой границе леса, а после Таузиг заливает их припасенным в багажнике джипа бензином. Льет, не жалея, прямо из канистры, и, кажется, истрачивает всю — глядя на все это со своего завидного местечка на краю распахнутых дверей труповозки, Баки еле держится, чтобы не предложить ему выждать.       Не тратить все.       Оставить немного на Стива.       Быть может, у них есть вторая канистра?       Они верят ему, они верят его приказам, они не сомневаются в его отчете, а ещё приносят ему хвороста для костра, не задавая и единого вопроса о том, как сильно будут недовольны семьи наемников из ПАУКа. Они вообще есть? Они существуют? Их присутствие в этом мире несущественно. Стив — власть. Стив — проклятая, проклятущая и ядовитая справедливость. Сморгнув оранжевое, живое наваждение, цветущее высоким пламенем костра перед глазами, Баки покачивает головой из стороны в сторону, но пока что не разминает шеи. Только дышит, вдыхая, вдыхая, вдыхая вновь и вновь запах горелой человеческой плоти, а ещё крови. Страхом от его высочества так и не пахнет, но кровью теперь смердит и от этого смрада хочется облизнуться с сотню раз, чтобы вернуться в то мгновение их драки, когда она брызжет из вспоротой руки Баки на губы.       Он слизывает ее языком. Он сглатывает ее почти с урчанием.       Брок, конечно же, приказывает не убивать его, и СТРАЙК слушается, оставаясь примерным щенком на коротком поводке. Баки — просто взвешивает будущие перспективы. Нуждающееся в присутствие пары нутро и так воет в грудине, — он ранит, ранит, ранит Стива, как он только смеет, — и Баки не торопится вызнавать, как оно заорёт, если Стив упадёт навзничь. Больше не поднимется. Больше не откроет глаз. Брок запрещает его убивает, позволяя смертельно ранить, и даже тут Баки делает себе скидку, но скорее просто недоплачивает. Остается наблюдать. Остается просто. Наёмники ЩИТа притаскивают им сучья, и ветки, и пни из пролеска, но вглубь леса не идут, потому что не желают лишиться головы за великое, бесполезное знание. О лжи? Лишь о правде. Лишь о том, что Стив убьет всех и убьет каждого, кого пожелает, но в этой ночи просто мутит воду, подменяет понятия и тасует карты.       И все равно Баки замечает — тот труп, в правом глазу которого зияет дыра вытекшего глазного яблока и острый туннель пулевого, оставляет именно Стив. Это наводит на мысли, это наводит на размышления, только верить не принуждает. Отведя взгляд от костра, Баки тянет его правее, трогает им суровое и спокойное лицо Стива, присевшего на капот джипа, который ему не принадлежит. В десятке или полутора шагов перед ним стоит второй и там, конечно же, Брок. Неторопливо курит, не смотрит на Лили, что пристроилась рядом с ним и напряженно теребит подкатанный рукав найденной для нее в багажнике ветровки цвета хаки. Она велика ей ровно так же, как подпоясанные ремнем Брока форменные брюки штаны, она велика ей так же, как велика и футболка, и берцы, и, вероятно, белье, но именно тут Баки судить не берется, а ещё не подсматривает.       Родригес запускает Лили волчицей в джип, Мэй кладет стопку одежды рядом с ней на сиденье, а следом дверь захлопывается, Таузиг же все льет, и льет, и льет бензин на гору из мертвых, успевших чуток одеревенеть тел. Баки хочет предложить ему попридержать коней. Баки очень хочет предложить ему не торопиться и оставить немного для Стива. Огонь ведь будет тому к лицу? У них нет необходимости проверять что-либо подобное, потому что сейчас Баки переводит к нему глаза и видит, как отпечатавшееся на обратной стороне сетчатки пламя вылизывает Стиву волосы и лицо. Стив не чувствует жара. Стив неторопливо разбирает пистолет, который держит в руках, а после собирает его вновь — снова, и снова, и снова.       Брок приказывает обезоружить его? Брок просто обращается в пса и будто бы складывает полномочия, сейчас же курит, стряхивает с кончика сигареты пепел и выдыхает вверх, высоко поднимая подбородок. Сомнительное столкновение главного героя и главного злодея выглядит именно так — они стоят друг напротив друга, пускай никогда вовсе не станут друзьями, а меж ними, впереди, впереди, впереди высоким пламенем горят человеческие тела.       Но от Лили, как не пахло страхом, так и не пахнет.       — А теперь объясняйся. Какого хрена случилось, Лили Эвери Роллинз? — Джек успевает закончить разговор с женой-волчицей и возвращается сюда, в видимое пространство. Баки не замечает? Баки вслушивается в шорох его шагов, что звучат поверх полевой травы. Баки вслушивается в его сердцебиение. А ещё присматривается к запаху, пускай теперь уже смотрит только Стиву в вылизываемое отблесками пламени лицо. Щелчок, второй, третий — Стив собирает пистолет назад, вставляя магазин твердым движением и болезненной дрожью кисти. Его вспоротое плечо все ещё болит, рука ноет, заживая медленным зудом и обещая напоминать будущие пару часов: стрелять лучше теперь не с правой, с левой руки. Так будет точнее. Так будет много приятнее.       Будет ли Стив стрелять?       Джек выходит из-за угла фургона, попадая в видимое пространство, а ещё направляется прямо к Лили, но до нее не доходит. Он останавливается сбоку от Брока и спиной ко всему остальному сброду СТРАЙКа. Мэй с Родригесом сидят на траве уже полчаса кряду. Таузиг просто стоит и просто ждёт, когда его детище догорит. У Брока есть какой-то ебучий код, что сможешь дать ему разрешение на обращение? Нет, нет, нет, но, впрочем, Баки отказывается гадать, а ещё медленно ставит ладони себе за спину и откидывается на них, жалея лишь об одном-единственном.       Брок никогда, никогда, никогда не согласится поднести ему сигарету прямо сейчас. Брок не станет ему подкуривать и отдавать чуток больше удовольствия, чем есть уже.       Они ведь встревают здесь вовсе не ради Лили. Ее спасают, Стива отказываются линчевать, а ещё сжигают трупы, что являются отнюдь не их следами. Это все дымка власти его высочества и самой гордости, но они потворствуют, но они все равно привозят фургон, что быстро становится труповозкой, а после Таузиг заливает всю кучу тел бензином. Вряд ли курит и все равно тратит на пепелище целую зажигалку. Вероятно, остается, чтобы после вытащить ее из пепла, когда все догорит? Они остаются все, Лили же не смотрит отцу в глаза и лишь крепче поджимает губы. Норовистая. Настойчивая. Крепкая. Не получается даже помыслить вопросом, кто дрессирует ее, будто породистую суку, каковой она является и так, а все же — они остаются и Стив остается тоже.       Судья. Линчеватель. Палач. Баки переименовал бы его в списке контактов, но у него там нет ни единого номера. Он никого не записывает. Он никого не запоминает. Он ни за кого не держится и ни на кого не рассчитывает. Просто смотрит, следит, наблюдает — Стив начинает разбирать пистолет вновь щелчок за щелчком.       Стив точно знает: если начнётся бойня, Баки не станет вмешиваться.       И все же Баки — его добьет.       — Они показывали нам хроники. Сегодня, на уроке истории, — Лили выпускает зажатый меж пальцев край подкатанного рукава и поднимает глаза, но на Джека не смотрит. Пряди ее светлых, что та же нежно-бежевая шерсть, волос покачиваются по бокам от узкого, не по-девчачьи выхолощенного лица. Тонкий рот скалится, почти не показывая клыков. Она смотрит именно Баки в глаза, не пытаясь принюхаться, не пытаясь вычислить его или распознать. Он не нравится ей? Какая вопиющая жалость. Баки жестко ухмыляется ей в ответ и даже подмигивает, но вовсе не собирается осуществлять и единой попытки — сказать, что они на одной стороне, сказать, что он тоже был бы не прочь упиться кровью самого Капитана Америка, или сказать, что он видел.       Он видел, и слышал, и чувствовал. До того, как Брок успел, до того, как Брок добежал, прозвучал выстрел — именно поэтому у Стива была вспорота рука, а на пальцах все ещё мельтешила остывшая крошка его крови. Именно по этой причине любые полумеры были неприемлемы ни сейчас, ни вчера, ни завтра.       — Ты их уже видела, — качнув головой буднично и вовсе необременительно, Брок стряхивает лишний пепел с кончика сигареты, а ещё встревает и точно зря. От Джека смердит волнением, а ещё бешенством — вопросы детей вроде как всегда самые важные? Баки не знает. Баки не интересуется. Баки не собирается заводить ни пары, ни тройки, ни целого выводка шерстяных комков. Человеческих? Он сожрет их, как только с кожи смоют околоплодный воды, и будет хрустеть мягкими костями, что тем же попкорном. Но Джек бесится, злится, а Брок встревает и получает сполна тут же. Яростный окрик почти даже хлещет его по лицу:       — Брок, заткни пасть! — Джек дергается вперёд, не делая нового шага, пока его голос вскидывается к черному-черному небу, уподобляясь пламени костра, смердящего человеческим мясом. После того как закончат, у Баки не получится забрать ни кусочка, потому что на месте костра останется пепелище, а ещё потому что Брок будет недоволен. Поймает ему оленя? Все завершится, как и всегда, но именно сегодня Баки отчего-то хочется вернуться в квартиру Стива. Протереть его рожей полы, вытереть грудью все обои, придушить гарротой… Приказа о том, чтобы обезоружить его, ублюдка, так и не звучит. Не звучит вообще никакого, но Джек все равно огревает Брока собственным бешенством, выставляя границу, которую Брок вряд ли станет соблюдать. Лили Джеку дочь, но Броку — волк. А Стиву — враг. Почему не убивает ее? Баки ухмыляется, глядя в ее загорающиеся ярким, голубым светом глаз, и вновь покачивает ногами. Джек просто вдыхает. Джек вынуждает себя усмириться, успокоиться и сглотнуть всю свою злобу, потому что с детьми так не разговаривают. Но он говорит: — Ты уже видела хроники, Лили. Мы говорили с тобой об этом.       Как можно мягче, как можно рассудительнее и даже потянувшись к лицу ладонью — Джек потирает переносицу, но, конечно же, лжет. Одна его рука не отдаляется от набедренной кобуры дальше, чем на расстояние от кончика указательного пальца до запястья. Одна его нога становится разворотом в сторону Стива, пока противоположное плечо очень сильно сомневается — что он может поворачиваться к Баки спиной. Кто-то действительно собирается стрелять? СТРАЙК держится подле Брока, Брок стоит напротив Стива, а ещё кратко, преувеличенно пораженно вскидывает бровь, когда Джек вовсе не предлагает ему заткнуться. Его устремленный в пустоту взгляд не обращается ни к кому, все равно выражая многозначительное, истинно злое переживание — у него есть СТРАЙК. Он волк. Он альфа. При нем медведь-гризли, а ещё прямо сейчас при нем бета и она точно будет драться. Она смотрит Баки в глаза именно так. Она скалится, почти показывая клыки.       Перестрелка никому ничего не принесёт, как не принесла бы и раньше. Брок не стреляет в Стива, потому что не желает видеть, как чей-то чужой член пихается ему самому в глотку, что физически, что метафорически, а ещё потому что он мелочная сучка. Стив не стреляет в Брока, потому что среди всей ебанины происходящего со смертью Брока он лишится не только кайфового секса, но ещё и в достаточной степени преданной группы огневой поддержки.       Той самой, что получше ПАУКа — они не делают херни, они слушаются своего командира и смиряются с командиром своего командира, а ещё никогда не станут взводить курок без приказа. Потому что происходит именно это. Потому что Баки слышит, Баки видит, а ещё Баки чувствует у самого кончика мочки своего уха тот самый шепот, которым от Стива требуют приказа об отстреле Лили.       Стив не дает его. Стиву пытаются наставить рога? Они не воспринимают его всерьез. Они боятся его, одновременно с этим считая его пустым местом — его убийство стоит ничуть не на меньшем счетчике, чем шкура самого Баки или, быть может, Брока. Что Стив будет делать, если лишится их? СТРАЙКа, Брока… Но не Баки. Баки не сдался ему нахуй. Потому что Стив делает точно то же, что сделал и ПАУК с час назад — просто подсчитывает пустые места. Если Стив лишится их, он отлично продолжит двигаться один, но так убрать его будет намного проще.       При том, что Баки списала в утиль ГИДРа.       При том, что Брок — поднадзорная шавка ЩИТа, которая действительно продаётся дешевле презервативов, но лишь в случае собственного желания.       Как только они сдохнут, каждый из тех, кто очень ждёт, когда остановится сердце Капитана Америка, начнёт рыскать в поисках нового способа его прижать, и те явно будут проще, чем снова высылать их на забитую аконитовым смрадом базу. Как только Стив убьет их — случится ровно то же самое. Поэтому ждёт вчера, поэтому ждёт сейчас, поэтому будет ждать ещё так долго, пока каждая вшивая псина, что с волчьей, что с человеческой рожей, не позабудет о самой концепции пустого места. А Джек лжет и потирает переносицу.       Но.       Лили говорит жестче:       — Они показали нам другие хроники. Они показали нам их, а ещё задали написать эссе о способах нейтрализации волков, — дернув головой, она отворачивается от Баки, не опуская глаз к земле, и переводит собственный взгляд к Стиву. Злая-злая девочка, которая не принимает от Мэй резинки для волос, а ещё, подобно Баки, отказывается задаваться вопросом, что будет завтра. Завтра не существует. Есть сейчас. И сейчас Лили переводит собственный взгляд к его высочеству блядской мрази. Под темным ночным небом и не настолько далеко от ярко пылающего костра она сжимает свои мелкие, узкие ладони в кулаки и сжимает зубы. Джек делает вдох, но Джек не чувствует: всей своей злобой его дочурка дает фору даже Броку, но, впрочем. Брок натаскивает ее. Брок учит ее. Брок ее взращивает. Изо дня в день, от года к году — у Лили тонкая шея, не слишком высокий рост и мелкая волчья форма. Она бета. У нее есть стая. Она подчиняется, она находится вовсе не на вершине, а ещё слишком хорошо видит, как с резкими щелчками Стив разбирает собственный пистолет, чтобы после собрать его вновь. Но Стив не пахнет страхом. И Лили говорит: — О тех способах, которые мы сможем придумать, чтобы помочь ублюдку Капитану Америка убить ещё больше волков.       Пропаганда цветет ряской, превращая любое озеро в смрадное торфяное болото, а ещё губит, и губит, и губит чужие жизни. У Джека дергается плечо. Брок отмалчивается, просто стряхивая пепел с кончика сигареты в землю. Он не выглядит удивленным, Баки же мажет взглядом по его лицу, почти собираясь предложить — капитанское мясо ведь будет вкуснее оленины? Нельзя, нельзя, нельзя, ещё слишком рано. Им нужно понять ситуацию. Им нужно накопить информацию.       Они станут давать Стиву шанс?       Стив хмыкает без выражения и не останавливает собственных рук, вновь собирая пистолет назад. Вставляет магазин на место. Не просит помилования. И ничего не рассказывает, но уже говорит — трусость, трусость, трусость. Для чего стреляет ублюдку из ПАУКа меж глаз? Любое неподчинение влечет за собой поражение смертью без предложение выбрать себе приговор. Справедливость здесь и сейчас действует так. Справедливость не приемлет полумеры. Справедливость не мыслит. По этому пацану будет кто-то плакать? Стив отстрелит и их. Стиву никто ничего не сделает. За Стивом просто смотрят. Что он делает, какие решения принимает, как хорошо лжет и как плохо слушается. Верного пса из него никогда уже не выйдет, но выходит отличный ебарь, а ещё качественная верховная власть. Жесткая. Непримиримая, но очень смиренная. Его эгоизм возводится в абсолют, вызывая внутри переживание неистовой, еле подконтрольной злобы, а ещё завещая.       Баки убьет его, потому что Стив не станет убивать никого. Нет-нет, Стив, конечно, будет стрелять, Стив будет отрезать головы волкам, а ещё придушивать насмерть непослушных людишек, но того, что Баки требует от него, не сделает. Между ними ничего нет. Между ними ничего не было. Брок просто медлит? Брок минимизирует риски, потому что ему не нужна смерть пары среди обеденного стола.       Ровно так же, как Баки нет нужды выбирать сторону — потому что ему нравится собственная.       И Джек говорит:       — Лили, следи за… — его рука опускается вниз, оставляя след лжи поверх напряженно растертой переносицы. Его ноги переступают на месте. Он точно видит, как по плечам Лили проходится жесткая, непримиримая дрожь, а ещё, вероятно, собирается сворачивать лавочку. Он, вероятно, собирается отвезти ее домой, чтобы она получила выволочку от Кейли. Он, вероятно, собирается увезти ее из страны, чтобы она осталась жива. Через Мексику? На самолете не полетят, потому что Стив собьет их ракетой земля-воздух или воздух-воздух. Стив взорвет их. Стив будет с удовольствием наблюдать за тем, как останки металлической птицы рушатся на землю.       Жаль, загвоздка — Лили никуда не уедет. Дёрнувшись вперёд, она отдирает собственный зад от края капота, а после рявкает так, что треск ярко пылающего костра пасует и будто бы затыкается на четыре секунды. Пока звучит ее рык:       — Иди к черту, пап! Какого хрена мы здесь делаем, а? Какого хрена вы все смотрите на него, как на чертового идола?! — у нее лезут клыки и глаз горит голубым, пока Баки еле сдерживает желание запрокинуть голову и рассмеяться. Стив станет драться с ней? Стив будет в нее стрелять? Стив просто поднимает к ней собственный взгляд, сжимая в ладони рукоять пистолета, только Лили не отворачивается.       Баки же тоскливо, почти жалостливо мыслит: если сейчас попросит Брока поднести ему сигарету, а после подкурить, Брок не согласится. Потому что Брок гребанная мразь ничуть не меньше, чем Стив. Потому что лишать других удовольствия для него то ли смысл жизни, то ли кредо, но, впрочем, банальный расчет.       Вроде того, из-за которого они все собираются здесь? Вроде того, из-за которого Таузиг тратит всю канистру бензина на гору трупов, так и не признаваясь вслух — в багажнике джипа точно есть еще одна. И на Стива ее хватит более чем.