Пей со мной, сукин сын

      Брок затягивается почти скуренным бычком, заполняя легкие смогом удовольствия, а ещё самую малость обжигая губы. Тот самый, пиздливый и очень нужный Стиву рот? Тонкая, длинная струя дыма вьется к ночному небу без единой звезды, а следом Брок ухмыляется. Широко и по-блядски да к тому же на радость.       Не Стива.       Не СТРАЙКа.       И точно не напряженного, злого и взволнованного Джека.       Лишь на свою? Какой-то часть на радость Джеймса. На радость обеих его ног, которыми он вальяжно покачивает в свете высокого пламени костра. На радость его развязной позы. Джеймс точно наслаждается происходящим, но скорее наслаждается тем, что уже случилось, пока от Стива смердит — кровью и очень хорошо сдерживаемым бешенством. Бешенством и кровью. Брок приказывает не убивать его, пока расстановка сил раскрывается для него общей картиной происходящего, а ещё заверяет. Конец близится, близится, близится, и мир — меняет. Как и всегда. Как и вчера, как и завтра. Последнего, конечно, не существует, но наслаждаться это совершенно не мешает.       А не хмыкнуть, многозначительно и достаточно громко, Лили в ответ просто не получается. Она звучит злой, она выглядит злой, она подтягивает закатанные рукава выше к локтям и делает резкий шаг вперёд, отдавая Стиву все то, чего он лишается, не подавая документы собственной кандидатуры в президенты. Ведь это следующий этап, не так ли? Нет, нет, нет и точно никогда. Стив купается во власти, Стиву она очень нравится и, пожалуй, отлично на нем сидит черным, смоляным костюмом самого Капитана Америка. Брок молчит, что цвет слишком похож на шерсть Джеймса. Брок молчит просто — что они оба слишком похожи.       Пока Лили собственным существованием берет их всех за шкирку и вынуждает открыть, что карты, что стаканы Перудо, даже не спрашивая, хотят ли они чего-то подобного. Стив не хочет, и поэтому смердит злобой. Джеймс тоже, но его довольство пасет так, что у Брока совершенно безответственно поджимаются яйца. Взять бы его сейчас, швырнуть за шкирку на заднее сиденье джипа, а после не просить попробовать вкус крови Стива из его рта — потребовать. Не предложить альтернативы. Приставить дуло к виску? Джеймс равняется подле Стива, но отнюдь не потому что имеет определенную цель или оформленные в записи в хранимом под подушкой дневнике устремления. Последнего нет, конечно, и у Стива, но есть блокнот, есть кабинет, есть аудиенции с Пирсом и Фьюри, а ещё есть тот самый, теперь уже мертвый ПАУК, которого Стив тащит с собой по следу новости о пересекающем Вашингтон поперек волке.       Когда Джеймс бежит нахуй то ли от них, то ли от смердящего в его внутренностях ужаса, он не тащит за собой никого.       Раньше они не трахаются, теперь — да; только фактически ничего не меняется. Между ними ничего не было. Между ними ничего нет. И все равно тот самый Стив, существующий в далеком прошлом, все продолжает, и продолжает, и продолжает драть Джеймса и под волчий хвост, и между клыками. Что тот Стив сказал бы? В каком бы отвращении скривился его рот? Брок не задается этими вопросами, потому что он знает истину и потому что они бесполезны, Джеймс не задается ими, чтобы не прослыть трусливым волчком, а все равно — действует, действует, действует.       Его высочество не приемлет насилия, вместо него жалуя отпущение грехов и исправительные работы. Его высочество ловит, отлавливает, выискивает и конвоирует всех шерстяных. До сих пор? До момента, в котором тот молоденький ублюдок, торопливо бредущий подле его плеча, ни говорит: в канадской резервации нет места. Брок слышит это, протирая колени и не собираясь давиться членом Джеймса, долбящемся в заднюю стенку глотки. Брок запоминает. Публичная казнь, что бесполезное театральное выступление, следом вылет на поиски беглеца из резервации ради доступа — к той самой базе на нейтральной территории. Стив загоняет их, быстрым бегом и беззвучным шагом, только видит ли, как загоняют его? Все, что он делает, ему позволяют с поправкой на сомнительную неубиваемость.       Что он может, а? Шумиху поднимет, но на настоящий бунт не хватит силы. Надорвет ещё поясницу, геморрой вылезет. Люди, что сидят повыше, его, конечно же, быстро вылечат выстрелом в упор и медлить ни в коем случае не станут — от шумихи до революции установлен таймер в три минуты. Сутки? Или банальный час? Прямо здесь и прямо сейчас от Стива смердит бешенством и привычной яростью, что катализирует Брока получше любого концентрированного аконита, впрыснутого в кровь. Стив начинает беситься, когда слышит его вой. Стив продолжает сейчас. Быть может, пытается солгать, что просто взвешивает силы СТРАЙКа и Джеймса против собственных и поэтому не стреляет, но Брок не верит, не верит, не верит ему нахуй.       А ещё отлично видит, от чьей пули умирает самый первый ублюдок из ПАУКа.       Стив действительно рассчитывает использовать Лили? Броку очень хочется заржать, а ещё подсесть к Джеймсу, чтобы наблюдать за происходящим не из центра, а со стороны. Броку хочется почти до зуда в паху ухмыльнуться шире, но на самом деле в той ухмылке порвать собственную человеческую, но слишком волчью пасть. И поэтому он хмыкает Лили в ответ на все ее оправданное возмущение. И поэтому смотрит прямо Стиву в глаза, не получая ответного взгляда, а ещё стряхивает последний пепел с бычка. Тот отправляется назад в пачку, не оставляя следов. Стив же говорит:       — Политика не для детей, — и он самый неквалифицированный социальный работник из всех. С пистолетом в руках? Просто по факту. Пока его руки разбирают пистолет, дразня то ли судьбу, то ли собственную смерть, суровый глаз прищуривает и ограничивает Лили теми барьерами, которые никогда не смогут ее сдержать. Стив недооценивает, Стив просто не понимает, либо же Стив банально планирует, но злится молча и неистово все равно — собственным приходом Брок выламывает любые его планы, существуют те в реальности или нет, об колено, а следом разводит руками.       Стив хотел говорить? Стиву говорить именно с ним, но он не станет, он держит в узде их с Джеймсом трусость, отказывая собственной в любых прелюдиях. Это равняет его с Джеймсом. И это же доводит Лили до вопиющей степени бешенства — ещё минута, быть может, две, и человечья слюна обратится волчьей пеной. Но прямо сейчас она просто рычит:       — Политика? Политика, блять?! Мне не нужно разбираться в политике, чтобы видеть, хуево ли я живу и хуево ли живут те, кто мне дорог! — она делает шаг вперёд с шорохом форменных брюк, которые ей велики и никогда не будут впору. Она сжимает руки в кулаки, уже дразня — каждого волка и весь воздух летней ночи запахом крови. Это мешает? Всяк лучше следить за тем, как она протыкает себе ладони когтями, чем принюхиваться к смраду горелого человеческого мяса. Броку лучше точно, с Джеймсом — сомнительно. Тот выглядит и голодным, и вопиюще сытым, а еще непомерно наглым. Его ноги покачиваются, покачиваются, покачиваются в ожидании и без желания приблизиться к цели. Именно она, кажется, не нужна Джеймсу вовсе, как и они все не нужны его высочеству, но, впрочем, сомнительно. Стив прикладывает их всех на подобии подорожника к груди, которая не болит. Стив пьет их, будто плацебо, зная, что полностью здоров. Пока голос Лили взвивается к небу жестоким, когтистым хлыстом: — Ты — лицемер. Трусливый, не заслуживающий и единой из тех регалий, которыми тебя наделили в прошлом веке. Они дали тебе все, чтобы ты стал самым сильным, и ты стал ночным кошмаром для меня, для всех моих друзей, для моей семьи… Политика? Я бы посмотрела, что бы ты сказал мне, ныкаясь в туалете с блистером вересковой жвачки после очередного сытного аконитового обеда в школьной столовой.       Тишина. Плотная. Вязкая. Она звучит громким, широким вдохом и щелчком пистолета Таузига. Тот вставляет патрон в патронник, перекидывает рукоять во вторую ладонь, будто балуется. На самом деле Таузиг просто помнит протокол — бешеных псин отстреливают на месте. Не лечат. Не ждут. Не утирают белым платком изрытую пеной пасть. Пуля меж глаз для них почти та же привилегия, что круглый щит из вибраниума для самого Капитана. Америка или Мерзость? Брок скалится во весь рот и пихает полную на смердящие бычки пачку в карман. Брок не оборачивается, все равно видя, как Джек становится к нему боком и впивается взглядом в Таузига. Джек говорит:       — Лили, — потому что им нельзя, нельзя, нельзя дразнить ни справедливость, ни власть, ни наивысшую инстанцию для обращений. И что с того? Брок все равно дразнит, потому что Броку в падлу умирать, а ещё потому что очень хочется жить и очень хочется наблюдать. Мир меняется, меняется, меняется. Вначале война, после гонения, теперь резервации. Их открывают поздно, но алжирская зарождается раньше других. Песчаные народы, песчаные волки и сами выжженные солнцем пески — они готовятся загодя, предчувствуя то, что вскоре случится. И Ницше пишет ещё задолго до них: волчий бог мертв. Дальше ничего не будет. Титры можете выключать.       Но никто не слушает, не слушает, не слушает, а Джек все пытается — урезонить, заткнуть, остановить. Лили говорит правду, вместе с этим признавая существование волков повсеместно даже сейчас. В школьных классах, в физкультурном зале, в столовых… Они просто пытаются? Под придавливающей к земле ладонью, что больше похожа на подошву военного борца, очень сложно дышать и невозможно рыпнуться. Бежать больше некуда. Больше некуда уходить или идти, и негде уже прятаться. Большой-большой мир и три резервации, а ещё одинаковые правила: не светить глазом здесь или рычать каждый раз, когда электрический ошейник врубают на полную мощность там. Стив бы выдержал такую? Брок бы предложил, но у него в списке сексуальных извращений немного другие игры. Джеймс бы настоял. Джеймсу такое, с ошейниками и электричеством, очень и очень нравится, а Стив не нравится вовсе.       Потому что настоящему Стиву безголовый, бешенный и одичавший Джеймс совершенно не нужен и это очевидно.       Только у них ведь и нет — настоящего Стива, Стива просто, копии, протеже или реплики. У них его высочество власть, Капитан Справедливость и наивысшая инстанция. Для обращений? Вот, пожалуйста, идеальный момент. Таузиг, правда, уже подготовил пока не дымящийся пистолет. Джек, правда, уже обернулся к нему. И точно собирался отстреливать их всех за свою дочь, что давно уже перестала быть и малюткой, и даже подчиняющейся кому-либо волчицей.       Брок сказал:       — Давай послушаем ее, Джек. Пусть ребенок выговорится. У нас ведь демократический строй, верно, Стив? — и не забыть о том, что ему предложили заткнуться, было достаточно сложно, но, впрочем, Брок позволил себе это, а следом позволил махнуть ладонью куда-то Лили в спину. Она, конечно, движения не услышала. Она вообще не собиралась к нему оборачиваться. Зато взгляд Стива — да. Метнулся с ее лица и выстрелил Броку прямо в оба глаза. Ненависть, ненависть, ненависть. Брок не собирался портить ему удовольствия ровно так же, как не собирался нарушать его планов, но Стив начал первым. Стив сказал многое, Стив очень много и очень правдиво ему угрожал в последнее время, почти перестав дразнить слух этим настойчивым и стальным:       — Хорошая работа, Рамлоу, — но лучше бы: — Вы отлично постарались, Рамлоу.       Ни то, ни другое доступно Броку больше не было. Теперь у него был секс? Прямо перед ним, в двух шагах, Лили трясло от ярости, пока в десятке — Стив просто стоял оперевшись задницей на край капота. Стив вновь разбирал пистолет. Стив предупреждал, без единого слова жестокой угрозы. Стив ждал. Теперь ещё и смотрел ему прямо в глаза. Брок видел его уже, пожалуй, любым, разве что слабым, рыдающим или влюбленным не видел, но все же этот взгляд был ему не знаком.       Этот взгляд уже не предупреждал. Этот взгляд больше не собирался угрожать.       Этот взгляд собирался собрать пистолет вновь. Выслать патрон в патронник. Снять с предохранителя. Навести прицел. И выстрелить прямо в упор.       Собирался ли Брок уворачиваться?       С широкой, буквально требующей этого выстрела ухмылкой, Брок сказал:       — Принимай комментарии к своему правлению, — и без задержки услышал, как у Стива дернулся сердечный ритм. А Джеймс засмеялся. Негромко, раскатисто и дразняще. Ему ведь нравилось наблюдать за ними? Он точно получал от этого не мыслимое удовольствие, а ещё не собирался разнимать их, если вдруг они решат подраться. Без клыков, без когтей? Брок попытается уложить Стива голыми руками, но никогда не уложит. Никто не выиграет. Никто не проиграет. Они со Стивом будут биться, пока не полягут замертво оба — вот их удел сейчас, и вчера, и в несуществующем завтра.       Дернув головой и отхлестнув слова Брока прядями распущенных волос прочь, Лили вскидывает руку в сторону Стива и рычит:       — Я устала слышать, как они смердят ужасом. Мои друзья, моя семья, весь мой мир смердит им! — ее указательный палец подрагивает от напряжения, но не указывает когтем. Она контролирует себя идеально. Она — совершенно не сомневается, что сможет. Если кинется на Стива или если Таузиг возьмет ее на прицел? Мир меняется, меняется, меняет, бешеных псов отстреливают на месте, Брок просто наблюдает. Не оборачивается к подорвавшейся с травы Мэй. Не следит за руками. Стиву только в глаза, в глаза, в глаза — ледяная уральская резервация. Жестокая. Безжизненная. Непримиримая. Она все видит, потому что следит по камерам. Она все обо всех знает, потому что перечитала бесчисленные тысячи личных дел. Брок должен бояться ее? Брок знакомится с Джеком и Кейли, а после знакомится с Лили, но последнее происходит случайно — Брок просто находит ее в лесу в одно из первых же своих полнолуний в Вашингтоне. Лили скалит ему в ответ молочный клык, пытается сперепугу убегать от него по лесу, а ещё чуть не проваливается в волчью яму.       Вместо нее в эту яму проваливается сам Брок, сбивая ее с пути на бегу.       Он желает перегрызть ей глотку? Ему необходимо познакомиться, а ещё он узнает фоновый запах, который от Лили тянется. Этот запах принадлежит Джеку. Этот запах принадлежит тому ее отцу, который никогда не станет кровным, но навсегда останется настоящим. И в те далекие годы он вовсе не требует от Брока преданности, верности или чего-то подобного. В те годы Джек даже не знает, что Брок — альфа; но Брок узнает о нем все ещё на первом собеседовании. Два волчьих запаха поверх одежды, и Джек пытается спрятать их, смердя стиральным порошком, а ещё одеколоном, но у него так и не получается. Брок чует все равно. Брок соглашается. Брок отмалчивается.       В первое же полнолуние проваливается в волчью яму, которую убегающая от него Лили очень рассчитывает перескочить.       Но тогда так и не признается — ни черта у нее бы не получилось.       Сейчас — просто рычит, уже срываясь на крик:       — Кто будет следующим?! Меня заберут завтра или сегодня вечером? Если я слишком сильно ударю по мячу на физкультуре, если я не успею убежать из леса в полнолуние вовремя, если я попаду в капкан там, если кто-то увидит, как я блюю после обеда… Если, если, если, если, блять! — она вскидывает руки резким движением, тут же сдергивая их вниз, пока ее голос хлещет, вьется, а ещё перебивает: треск костра или щелчок пистолета Мэй, который она наставляет на Таузига. Все дело в женской солидарности, все дело в том, что Джеймсу просто хочется увидеть шоу, но в общем и целом дело, конечно же, в слишком привычной, почти даже человеческой глупости. Ее допускает Таузиг, мысля, что Стив этой ночью будет отстреливать именно Лили. Ее допускает Мэй, мысля, что Таузиг желает оставить пулевое меж глаз у бешеного пса.       Лили просто мечется. Истирает траву в порошок подошвами берц, втаптывает ее в землю, а ещё требует, требует, требует со Стива что-то, что вовсе не является невозможным. Потому что Стив власть. Потому что Стив справедливость. Наивысшая инстанция? Вот, пожалуйста, обращение.       Не быть мразью и не творить хуйни.       Прекратить высылать их в резервации.       Прекратить запугивать их.       Прекратить их убивать.       Прекратить, прекратить, прекратить — Стив не добьётся этим ничего. У Стива так никогда ничего не получится. Он хочет мира? Он желает крови и Брок видит это желание у него в глазах. Брок кивает ему, покачивая головой, будто болванчик. Брок соглашается, разрешает и предлагает даже — стреляй. Давай же. Убей эту сучку сейчас, и дело с концом. Я разберусь с Джеком, я все последствия улажу и порешаю. Давай же! Стив не станет. До их прихода у него есть время и того времени слишком много — он вовсе не ждёт которого по счету пришествия Брока, чтобы устроить ему кровавую театральную сценку. Он не ждёт ничего. И совершенно не медлит.       Брок ухмыляется, потому что в этом правда, а ещё потому что Лили на самом деле не является сучкой. Ей шестнадцать волчьих и сорок человеческих и она растет со всем этим дерьмом на собственных глазах. Когда в то самое первое полнолуние Брок проваливается за нее в волчью яму, она притаскивает ему длинющую ветку меньше чем за пять минут.       Она вытаскивает его оттуда, а после, когда он выбирается, отступает и пригибается к земле, раздумывая — надо ли скалить пасть? Брок ее не кусает. Брок на нее не рычит. Встряхивается, мотает шерстяной головой, а после уводит за собой, чтобы уже в доме дать ей и шмотки, и доступ в душ. Еще вызванивает Джека, обещая ему сюрприз.       Он не является ей отцом? Джек приставляет Броку дуло меж глаз, когда Брок встречает его на пороге, и не ждёт от него ни единого слова, снимая пистолет с предохранителя. Брок просто показывает ему волчий глаз, вальяжно засовывая руки в карманы домашних штанов.       Лили же рычит криком и вовсе не сдерживаемой яростью, а ещё делает новый шаг вперёд, в сторону Стива:       — Я могу убить тебя прямо сейчас. И все они поддержат меня в этом. Никто не станет заступаться за тебя. Потому что у всех твоих дерьмовых заслуг закончился срок годности, — и Таузиг вторит ей, медленно поднимая пистолет, но не успевая поднять его и на половину нужной высоты. Брок просто дергает плечом и отмахивается. Брок просто выдает приказ и никогда, никогда, никогда не станет в Таузиге сомневаться. Пусть малышка испортит им всё? Пусть говорит. Пусть рявкает, и рычит, и воет. Среди всего бесконечного, раболепного молчания, которое существует вокруг Стива, она вписывается до невозможного идеально. Она говорит правду. Она признается.       Брок же рассчитывает, что это спровоцирует Стива на извинения или истину? Брок просто наблюдает и наслаждается. Нигде больше ему не доведётся видеть, как молодая волчица отчитывает саму гордость и саму нацию, а ещё отхлестывает его по щекам реальностью.       Прекратить уничтожать их, будто пушное зверье?       Они будут драться. Они устали жить в страхе. Они больше не согласятся на полумеры, а любую кисть, которую Стив им предложит, отгрызут по самое плечо и не подавятся. Джеймсу понравится эта метафора? Джеймс сглатывает сладкую от крови Стива, вязкую слюну, а ещё облизывается. И не принадлежит к чему-либо, а ещё принадлежать не будет, но Лили точно поддерживает и ещё точно успеет ей понравится. Трехлапый, мощный волк-одиночка? Цвет глаз не соответствует фактам, Брок же о них Стиву просто не рассказывает. Брок смотрит только ему в глаза, а ещё слышит, как Джек шумным выдохом делает шаг вперёд. И Джек огревает не по-отцовски жестко:       — Лили, довольно. На этом мы закончили, — и после ему точно придется за подобное извиняться. У них в семье правит Кейли, правит волчий закон, правит человеческий, а ещё ненасильственное соглашение с иерархией. Но Джек нарушает уже, делая новый шаг и пару других. Он достигает Лили, хватает ее за запястье, желая увести прочь, заткнуть, успокоить. Заставить ее прекратить? Брок смотрит только на Стива и не смотрит на Таузига, опускающего пистолет. Брок не глядит на отступающую на шаг назад Мэй, которая возвращает собственное оружие на защиту. Брок не оборачивается к безмятежному, глуповатому Родригесу, что так и сидит на траве — прямо сейчас он явно понимает много больше других, либо просто достаточно доверяет Броку. Пока Джеймс скалится, Джеймс облизывается и точно собирается быть хорошенько оттраханным во всем остатке ночи. Сегодняшней? Он нарывается и эта его норовистость горячит Броку кровь, Стив же собственным взглядом жалит ее, отстреливая по одному кровяному тельцу за секунду. У Брока встанет все равно, у Брока точно будет секс, а у Стива останется венец из синяков, только не на макушке. Горло, бедра и сраные ребра его сраного высочества. Брок пометит его снова, Броку поможет Джеймс.       Никто не умрет?       Это просто очередная смертельная забава — вот что происходит внутри его головы. Пока Стив смотрит новым, незнакомым взглядом, что больше не предупреждает и отказывается угрожать. Этот взгляд собирает пистолет назад. Этот взгляд не смотрит, но точно видит, как Лили оборачивается к Джеку рывком.       — Я! Не закончила, — она рявкает на него с горящим, волчьим глазом, а ещё дергает рукой, вырывая ее из крепкой хватки. Между ними разница в росте, но разницы в человеческих годах совершенно нет. Джеку тоже около сорока. Лили — тоже очень волнуется; но много лучше знает. Альфами становятся, становятся, становятся… Когда ничего больше не остается. Когда никого больше нет. Все сидят, поджав хвосты, и скулят, ткнувшись мордами в углы стен? Кто-то должен вести. Кто-то должен заставить подняться, кто-то должен заставить сделать шаг, перейти на бег и оскалить пасть. Вот когда появляется альфа. Непримиримость волчьей крови скулит на круглобокую луну по единому мертвому богу, но отказывается забыть его последний подарок: альфами становятся, чтобы вести за собой войска. На битву и победу или на смерть. На революцию. На выживание. На саму блядскую жизнь. Обернувшись к Джеку рывком, Лили забирает собственную руку назад, а ещё толкает его в плечо и оборачивается к Стиву вновь. Она требует, не предлагая ни единой альтернативы кроме четкого и понятного ответа: — И я хочу знать, почему? — Джек отшатывается, не привыкший к очевидному волчьему предупреждению, за чертой которого любому светит ярким глазом смерть. У Лили он голубой, но Брок не станет портить сюрприза. Брок вовсе не станет рассказывать. Ее кровь уже пахнет, ее кровь бурлит, и рычит, и воет, а ещё бередит землю когтями. Стив провоцирует? Стив приходит, чтобы начать свое, но на самом деле пока что просто заканчивает чужое. Завершает. Возводит в абсолют. По этой причине его не убивают так же, как по многим другим, будто не видя — там, где он жестче сжимает кулак на волчьем загривке, волк начинает резче брыкаться. Ещё день, ещё два, ещё семеро, чтобы совсем по-библейски, и волк вырвется всей собственной мощью, а ещё прорвет оборону из аконита и бесконечных ошейников. Что Стив сделает тогда? Брок наблюдает и не поворачивает голову к Джеку, что оборачивается к нему, говоря и взглядом, и запахом последнее слово: если Лили умрет, умрут они все. Если Лили умрет сейчас, находясь в самом центре юрисдикции Брока, Джек убьет каждого и на них одних не остановится. Ни верность, ни преданность, ни иерархия — ничто никогда уже не обретет собственного значения перед лицом ее смерти. Но она — продолжает кричать: — Какого хрена, а? Думаешь, если ты рослый и охуительно умный, ты можешь позволить себе это? С меня хватит! Я больше не желаю ни прятаться, ни ныкаться по углам перед тобой и всеми вами. Ни я, ни мои друзья, ни все мои волки больше не будут заниматься этим!       Ее руки вскидываются. Ее руки опускаются, жестикулируют и дерут воздух в неистовстве истинной, выбеленной ярости. Брока окатывает ее смрадом и собственной силой он перебивает даже тот, которым смердят все горящие, сваленные в кучу трупы по его левую руку. Где-то там, сбоку и дальше, высится яркое-яркое пламя, что дразнит их лица жестокими отблесками, не собираясь останавливаться.       Пока не сгорит всё?       Пока всех не выжжет до тла.       Лили же спрашивает, и Стив, ох, надо же, Стив действительно отвечает. Прищуривается, так и глядя Броку в глаза. После склоняет голову на бок. Интересуется сухо и коротко:       — Почему? — ублюдок дразнится, не играясь. Ублюдок прицеливается, не собираясь сдерживаться больше. Он берет с собой ПАУКа, а Брок приходит и все ему поганит. Ну, как же так, а? Броку вовсе не жаль. Брок ухмыляется ему в ответ, очень крепко держа весь смех глубоко внутри и в желании не компрометировать чужую несуществующую репутацию ещё сильнее. Брок не вздрагивает, слыша, как с щелчком магазин вставляется в собственное место.       Больше разбирать пистолет Стив не собирается. Стив точно будет стрелять.       В кого? Джеймс фыркает откуда-то из фургона — ещё немного и точно забудет все правила приличия и начнёт публичную дрочку. Не возбужденную, но пресыщенную забавой и удовольствием. Брок не скажет ему, что посмотрел бы на что-то подобное, потому что Кейли всегда прознает и всегда будет рада оторвать ему голову. Малолетние? Лили не дергается от щелчка магазина и не обращает никакого внимания — Стив отказывается перебирать патроны. Стив не вытаскивает ни единого. Потому что они не именные? Потому что их хватит на всех и потому что сейчас ему нужен любой. Человек, или волк, или мразь, но, впрочем, именно Брок.       Потому что за любой ошибкой следуют наказание? Брок не ошибается. Лили хватается за голову, отворачивается и уже пародирует, устраивая настоящий театр:       — Ой, тут мы подождём, ой, тут мы подстрелим соломку, ой, вот тут надо аккуратно… — Брок позволяет себе мягко, негромко рассмеяться и покачивает головой. Пародия выходит качественная, эмоциональная. Пародия им всем здесь очень нужна, но вовсе не потому что Стив не понимает — потому что молчит. Скрывает. И прячет. Просто не доверяет? Броку срать на его доверие. Все, что Броку нужно — чтобы СТРАЙК имел собственное место в верхах и чтобы никто не ставил их выправку под сомнение. За это он Стиву ещё предъявит и обвинение, и предупреждение, и угрозу, но сейчас медлит, следит и наблюдает. Мир меняется, меняется, меняется… Стив сжимает рукоять пистолета в правой, вспоротой Джеймсом руке и высылает патрон в патронник, но даже это не вынуждает Родригеса подняться с травы. Родригес просто что-то знает? Он просто дурак, пока весь остальной СТРАЙК берет оружие наизготовку и целит прямо Стиву меж глаз. Таузиг, Мэй, Джек… Но Джеймс остается в стороне. Джеймс не станет за них биться, а ещё не станет их разнимать. Пусть побалуются щенячьей возней? Кто-то умрет сегодня, если не умер уже. Но кто-то ещё, хотя бы один, хотя бы во имя наказания и прежней твердости всей власти, всей справедливости — точно умрет. Глядя только Броку в глаза, Стив снимает пистолет с предохранителя и поднимает прямую руку, выставляя прицел прямо в упор. Брок должен бежать, петляя? Брок должен уворачиваться? Брок смотрит на него, Брок ухмыляется, а ещё смеется молча с того, как Лили чуть ли не выплясывает между ними. Но оборачивается рывком и кричит самое-самое искреннее. То самое, с чем Брок просто не может не согласиться. — Ты просто ссыкливый кусок дерьма! Лживый, уродливый! Мы вас не трогали, но вы тронули нас и теперь вам пришла пора расплачиваться!       Она видит в пяти шагах перед собой дуло сразу же, но только вдыхает глубже и говорит, говорит, говорит, а еще не отступается. Ее голова загораживает Броку Стива. Широкая, форменная куртка, что ей велика, загораживает ему самый лучший обзор. Она ведь не останется здесь? Брок не рассчитывает, но, впрочем, спасти ее не стремится. За все последние годы он успевает обучить ее всему, что знает сам, а еще всему, что успевает узнать. Лили может обернуться за десяток секунд и без единого проблеска боли. У Лили идеальный самоконтроль. Джек думает, что это срыв? Брок просто наслаждается. Пусть она говорит. Пусть Стив знает.       Его будут драть, драть, драть, пока не продерут насквозь, и от этого он не закроется, а еще не открестится. Волчий бог уже мертв и не осталось ни пределов, ни запретов, ни чего-либо человеческого. Животный оскал теперь в ходу и в моде, его можно увидеть на любой роже. Лили правда загораживает… Брока? Она закрывает Стиву вид на него, рыча серому металлическому дулу прямо в лицо. И она же дергается в сторону резким, быстрым рывком, когда Стив опускает указательный палец на курок.       Она уходит из зоны поражения, но правда остается самой собой — Стив целится не в нее. И Брок не сдвигается с места. Брок смотрит ему в глаза, видя тот самый взгляд, который не видел никогда раньше.       В этот раз Стив не медлит. Стив нажимает на курок. И эхо горячего, яростного выстрела разносится по северной округе по-настоящему волчьего леса.