Пей со мной, сукин сын

      Ночной Вашингтон не пахнет мочой и не обещает ему залететь на часок в один из тех волчьих баров, которые Брок крышует или с которыми лживо порядочно соседствует. Ночной Вашингтон не обещает ему вообще ничего и, вероятно, даже секса, но Баки все равно самодовольно жмурится. Он вдыхает запах свежей, летней ночи на всю глубину легких. Он дразнит обоняние тем смрадом собранности и злобы, который тянется с двух передних сидений джипа, и все же выветривается, выветривается, выветривается через открытые окна.       Он не останется?       Брок сидит на переднем водительском, сажая Стива на пассажирское без единого слова или приказа. Быть может, Стив просто садится сам. Быть может, Баки просто не оставляет ему выбора, забираясь на задние. Сегодня ему нравится наблюдать, сегодня ему нравится дышать полной грудью, а ещё чувствовать, как охуительно пахнет.       Кровью.       Сожженой человеческой плотью.       И ярко-алым, альфьим глазом его собственной победы.       Кто-нибудь замечает? Они все смотрят Лили прямо в глаза, они все смотрят на нее, а ещё смотрят на то, как происходит то самое, вряд ли волшебное превращение недоступное любому волку-одиночке, и никто нахуй не замечает — Баки побеждает. Вместе с тем, что имеет не по собственному желанию. Вместе с тем, что знает и в чем не сомневается. Стив оставляет его на вторых ролях, Брок выказывает определенное, ублюдское уважение, впрочем, делая ровно то же самое. Роли, роли, роли… Кровь Брока пахнет восхитительно и Баки чувствует истинное, животное удовольствие, когда Стив пускает ее ему.       Когда Стив смахивает дымок с раскалённого дула пистолета выдохом.       Ночной Вашингтон пахнет восхитительно и Баки разваливается на посреди задних сидений, пристегивая себя обоими ремнями, потому что слишком хорошо знает, с кем имеет дело, и к чертям не доверяет тому, кто сидит за рулем. Но Брок садится все равно? Они не обсуждают. Родригеса распределяют вместе с Мэй и Таузигом вернуть фургон в Трискелион, Джек забирает Лили домой, Брок — забирает их обоих. Садится в машину, заводит двигатель, хмыкает в ответ на два четких щелчка, которыми Баки пристегивает себя к задним сиденьям. Стив отмалчивается и точно не собирается болтать ни в поездке, ни на месте, но на исходе одной четвертой пути все равно звучит:       — Возраст становления после двадцати волчьих, — Стив не задаёт вопроса, Стиву вовсе не интересно. Он смотрит в окно, не мысля о том моменте времени, в котором Брок решит нарочно в кого-нибудь врезаться. Среди полностью пустых и запуганных улиц Вашингтона? Можно в фонарный столб. Или в гидрант. Можно даже в кирпичную стену, но для чего-то подобного ещё достаточно рано. Стив не задаёт вопроса, а ещё не чувствует смрада чужой злобы и, пожалуй, чрезвычайно попустительствует.       Что-то происходит с ним там, напротив алеющих глаз Лили?       У Баки вздрагивают колени от запаха немыслимого восхищения, который выплескивает в воздух удушливой волной сладости прочь от Стива и дальше. Прочь, прочь, прочь и — ему хочется поверить в этот момент так же сильно, как хочется поцеловать его высочество ублюдскую мразь, а ещё встряхнуть за плечи.       «Скажи мне правду, сученыш!»       «Здесь. Сейчас. Скажи это, Стив!»       Баки не произносит этого и не кричит, потому что смотрит Лили в глаза, дразня собственный рот самодовольной усмешкой — чужая трансформация встает всем поперек горла, приносит удовольствие Броку, приносит восторг Стиву, пока ему самому дразнит нутро. Завистью? Ненавистью? Или ещё большей злобой?       На самом деле правда оказывается проста — ему не нужно это.       Брок говорит:       — Ситуативно, — а ещё не поворачивает головы. Он следит за дорогой преувеличенно напряженно, пускай и стоит отдать ему должное — нарочно гонит по пустой встречке. Что-то подобное точно запрещено даже для него, ублюдка всех ублюдков, но Стив не произносит запрета, а ещё не задаёт вопроса. Стив выглядит, Стив ощущается — задумчивым. Нить запаха восхищения уже не тянется от него, и все равно Баки чувствует зуд в ладонях. Пока ночной Вашингтон не пахнет мочой, а ещё не обещает ему и единого волчего бара, в который Брок мог бы затащить его, чтобы напоить виски с аконитом.       Опьянеть подле него? Злобно и жестоко веселиться с ним? Любой суррогат свидания Стив выкрадывает у них, вряд ли нарочно, но все же напоминанием собственной вездесущности. Он есть власть. Он есть справедливость. Баки же желает спросить с него, что будет завтра? Баки не нуждается больше, как притворялся не нуждающимся никогда. Полчаса назад просто забирается на задние сиденья и вальяжно разваливается прямо между двух передних.       Потому что его нутро реагирует. Лили обращается? Лили трансформируется. Кровавый голубой глаз мутнеет, зажигаясь алым и альфьим, пока феромон меняет собственных запах и вкус. Теперь она пахнет альфой и сомневаться не приходится — ее стая сможет дать фору кому угодно другому, потому что именно ее воспитывает Брок. Собственной работой остается доволен. Баки же — совершенно не завидует.       Глядя на то, как чужое волчье нутро разрастается вширь прямо перед его лицом, Баки чувствует, как провокация реальности врезается в него плашмя, но все же попусту. Ему это не интересно. Его нутро не откликается надрывным скулежом, тоскуя по власти или силе. Его волчье нутро, всунутое ему в глотку, подселенное к нему без спроса и без жалости, просто смотрит, а после скучающе поводит хвостом, предлагая. Какой-нибудь ужин со Стивом и Броком. Какой-нибудь секс с ними же. Казнь лучше отложить на завтра, да к тому же его высочество все так и продолжает мутить воду. Хотя бы потеха получается славная? Баки считает, что да, пока его волчье нутро заявляет — кровь не идет Броку к лицу. Кровь не идет к его груди. И здесь их с нутром мнения явно расходятся.       Баки получает удовлетворение и совершенно не боится за чужую, и так потасканную шкуру.       Волчье нутро скалит пасть, тревожится и желает биться.       Это случается постоянно. Ему нравится что-то, что не подходит его волку, или же волк желает сложить полномочия вместе с коленями прямо перед Стивом, пока сам Баки сбегает к хуям в Нью-Йорк и даже немного верит, что за ним никто не пойдет. Стиву такое точно не нужно. Но Брок повышает ставки? Лили трансформируется, зарабатывая себе с десяток синяков и чуть не получая безымянную пулю, и ее трансформация точно должна бы что-то для Баки значить. Он думает так. Он предполагает, он размышляет доводами, выискивая внутри себя все те слабые места, которых не может быть.       И которых не оказывается в действительности.       Потому что он не нуждается — в том, чтобы быть альфой, в том, чтобы дразнить других алым светом глаз или ещё более громадной волчьей формой. Он простой волк-одиночка и вот в чем главная суть — он обязан среагировать. Его волчье нутро. Его смердящая волчьим присутствием кровь. И та сраная часть его сознания, что так сильно любит ссать на корни деревьев, поднимая заднюю лапу, а ещё выть под луной.       Но никто не реагирует. Его волку оказывается на все это чрезвычайно похуй. Присоединение к стае? Дело вряд ли в том, что Брок является альфой или является альфой именно ему, дело просто в Броке. Дело просто в Стиве. Волчье нутро Баки выбирает их, выбирает стелиться под них или стелить их под себя, и, пожалуй, за это самому Баки почти хочется выслать Лили пару-тройку шоколадок без аконита. Не легче ли просто передать их через Джека? Трансформация Лили становится провокацией, которая не оправдывается для самого Баки вовсе, обнажая то ли ошибку, то ли гениальность проклятой ГИДРы, что взращивает самого Баки похуже любого Брока Рамлоу.       Потому что ГИДРА делает его волком и делает его одиночкой.       Но всех трусливых, омерзительных и жестокий привилегий омеги совершенно не выдает. Совершенно точно выдать забывает?       Брок говорит почти без минутного промедления:       — Альфами не рождаются. Альфами становятся, чтобы вести за собой войска, — и пускай его интонация звучит с жесткой претенциозностью, он, пожалуй, тратит секунд пятьдесят на молчание. Не хочет говорить или хочет спрятаться? Баки Стиву не команда и не партнер, но если они оба того захотят, они Брока загонят и все отсутствие делимого на троих доверия им очень в этом поможет. Брок знает. Брок все контролирует. И даже зовёт Баки на свидание? Он глупец, который пытается надышаться, уже находясь под водой, и Баки не станет повышать его в должности внутри собственной головы, даже если луна окрасится в красный. Брок глупец, но все же — уже говорит.       Альфами не рождаются.       Альфами становятся, становятся, становятся… Есть иерархия и она гласит — беты слушаются, омеги раболепно ждут собственного часа вступления в стаю, пока альфы главенствуют. Беты глядят голубым светом глаз, омеги блестят золотом радужки, альфы — кровью, кровью, кровью. Всех тех, кого убили, чтобы защитить своих, или всех тех своих, за которых убьют, защищая? Баки не нуждается в ответе раньше, чувствуя лишь жестокую, ядовитую злость среди всей собственной второй роли, но сейчас — успокаивается. Там, где Лили трансформируется, он не разыскивает в собственном волчьем нутре желания попроситься к ней в стаю или бояться ее.       Он чувствует уважение.       От альфы к альфе? Золотой, золотой, золотой глаз его собственной сути точно является багом, ошибкой и дрянной поломкой, но теперь — пригождается более чем. Потому что в его сценарии стоит лживая отметка о второй, вторичной и фоновой, роли, а Стив с Броком верят.       И Стива с Броком это вера точно в какой-то момент убьет.       Если не случится чего-то из ряда вон? Так не получится. Стив молчит. Стив хранит свои сраные тайны. Брок же говорит достаточно чётко — Стив сбегает так, как не бежал никогда. Из спальни? С поля боя, из-за стола переговоров, с ринга для спаррингов или прочь из светской, переполненной колкостями беседы. Это — то чем они занимаются. Брок повышает ставки. Стив повышает ставки. Баки повышает, повышает, повышает, и делает это до момента, пока кто-то не предлагает вскрыться. На публичной казни, во время вылета на нейтральную территорию или среди недостроя Нью-Йорка.       «Скажи это, блять, слышишь?»       «Скажи, иначе ты не оставишь мне выбора.»       «Не пойми превратно, Стив, я не предлагаю тебе мировую.»       «Я просто не даю тебе альтернативы.»       Он так и не говорит этого, получая, впрочем, много больше. Трансформация Лили. Довольство Брока. Запах восхищения, тянущийся от Стива. Его бы такого зажать у стены каким-то желанием, принесенным попутным ветром из прошлого. Зажать, распять, вылизать и заставить скулить на единой, почти волчьей, но, впрочем, вовсе нет, ноте. Середина ночи благоволит, а ещё ему хочется, чтобы Брок остался и помог. Не уезжал назад в свою хижину отшельника. Чуток поменьше пиздел, чуток побыстрее думал и посильнее двигался, втрахивая Стива в постель. Баки ведь попросит? Баки смотрит ровно вперёд, время от времени перекатывая собственный взгляд между ними двумя. Справа налево, слева направо. Стив не задаёт вопроса, Брок дает ответ. Самодовольно и с очевидным издевательством Баки покачивает коленом. Баки задаёт настоящий вопрос сам:       — Когда ты стал альфой? — ему не интересно, потому что Брок точно не сможет его удивить. Либо очень поздно, либо очень рано? Он зазнавшийся кусок волчьей шерсти и, пожалуй, ему не помешает порка. Баки может даже обеспечить. Баки будет очень не против. Но сейчас — просто покачивает коленом и с легким, дразнящим возбуждением ерзает на собственном месте. С двумя ремнями безопасности, перетянувшими грудь крестом, конечно, не сильно удобно, но все же тут и гонка со смертью, и встречка стелется перед капотом.       Брок очень зол?       Брок убьет Стива сегодня. И даже не за то, что Стив воздает ему должное, стреляя в упор. Брок убьет его, потому что он самодовольный индюк. Ничего не боится, живет на окраине леса, не переживая о любых подозрениях, а ещё держит в штате настоящего гризли. Однажды за ним ведь придут? И он ждёт этого так, как не ждал даже первой собственной случки. Она была вчера ночью и Баки, к слову, отлично постарался над ним. Баки собирался постараться ещё пару раз до казни.       Чьей именно?       Баки просто очень хотел — посмотреть, как Брок будет убивать Стива за списание СТРАЙКа в утиль.       — В двенадцать, — спокойный, твердый ответ и лживо вальяжная ладонь на руле под руку со слишком непозволительной скоростью на спидометре. Хоть кто-нибудь скрасит им ночь и выедет на встречку? Уже слишком поздно, да к тому же прошедший вечер заставил весь Вашингтон знатно насрать в штаны. Бегающий по улицам волк все же не был шуткой, только был хороший, очень вкусный вопрос, что Стив собирался сблевывать в отчетный лист. Точно что-нибудь о большой бешеной собаке. Точно что-нибудь о том, что у него была информация о предательстве ПАУКа и СТРАЙК был предупреждён.       На самом деле никто никого в утиль не списывал.       На самом деле, когда Броку было двенадцать, за ним просто пришли.       И он трансформировался. Чего только ради? Баки, конечно же, отмалчивается, Баки, конечно же, не спрашивает, Баки, конечно же, рассчитывает на секс, а ещё позволяет себе раскатисто, почти бархатисто от злобы рассмеяться. Его голова запрокидывается, пока Стив собственную наоборот поворачивает и смотрит на его голый, подрагивающий кадык через зеркало заднего вида. Он пытается не сглотнуть, но он салага и последние двое суток он был очень занят, а ещё точно знал, чем были заняты они с Броком, и там на самом деле не было ничего предосудительного.       Тренировка.       Секс в кухне.       Вязка в спальне.       Снова тренировка?       Брок не откликается на его смех, продолжая держать руль, не держась за него вовсе, а ещё не торопится поднимать опущенные стекла окон. Потому что ему пахнет, потому что ему требуются эти запахи заткнувшегося нахуй Вашингтона, а ещё его живая, дрожащая у корней волос свежесть. Баки его понимает и Баки же ждёт, заняв самое лучшее место в первом ряду Колизея. Ему отсюда все отлично видно. Ему отсюда всего лишь стоит — потянуться вперёд, протянуть обе руки и на одной выпустить когти, а металлом пальцев другой просто придушить. Они не остановят его, уже оставляя на вторых ролях. Потому что он никем не правит? Стоит ему уехать в Нью-Йорк и Стив, который никогда, никогда, никогда не поехал бы следом за ним, едет, потому что его ведет Брок. Стоит ему оказаться среди аконитовой взвеси, затянувшей центр управления, и Брок, который никогда, никогда, никогда не признает его частью своей стаи, обращается, а ещё переворачивает столы, потому что знает лучше других, как нужно работать напротив Стива.       Повышает ставки? Он разумный, омерзительный глупец, и Баки звучно сглатывает весь собственный смех, а ещё расставляет ноги пошире. Задние сиденья могут вместить в себя многое и сейчас они все для него. Отсюда очень хорошо видно убегающую вперёд дорогу. Отсюда очень легко потянуться и убить обоих единым движением столь разных, но одинаково смертоубийственных рук. Они выдают ему вторые роли, мысля, что ему не хватит наглости напасть со спины, а ещё открещиваясь — у него ни цели, ни плана, ни рассудительности.       Только вопрос — действительно ли они так сильно нужны?       Середина поездки отсекает собственный хвост, Брок выкручивает руль, сворачивая на перекрёстке крутым виражом, а после говорит:       — Мне насрать, что ты делаешь. Мне насрать, что ты планируешь. Ещё раз посмеешь понизить СТРАЙК в должности, я прострелю тебе череп, — вкус его слова отзывается у Баки внутри рыком, пока снаружи острые, жадные мурашки заселяют плечи и грудь. У него твердеют соски и точно твердеет в штанах, потому что время голословности истекает. Стив решает позариться на самое ценное? Дело не в СТРАЙКе и даже вовсе не в гордости, но Стив принимает решение и Стив трогает его — это никогда не остается незамеченным или прощенным, если дело касается Брока. Этого никто не спустит ему на тормозах, но все точно спустят собак с поводков. Баки же насладится, Баки точно поглядит и заочно готовится.       Что Стив ответит?       От этого будет зависеть, получит ли Баки свой противозаконный секс сегодня, а ещё сможет ли в конечном итоге убить его высочество самолично. За смрад восхищения, которым пахнет от него напротив трансформации Лили? И за него тоже, пускай хоть он не лжет. Впервые. Надо же? Стив отворачивается от зеркала заднего вида, позволяя себе краткое, высокомерное и многозначительное:       — Ха-ха, — потому что он слышит угрозу, но совершенно отказывается различать. Есть время сажать, есть время пожинать? Времени больше нет, да и, впрочем, почти всех уже засадили. Резервации, резервации, резервации — Баки успевает облизнуться вкусно, а ещё успевает захлопнуть вовсе не волчью пасть до того, как Брок вжимает педаль тормоза в пол. Автомобиль останавливается рывком, чуть приподнимает собственные задние колеса, будто кланяясь и одновременно с этим спрашивая — а какого, собственно, хуя?       Лучше бы чьего, но Баки просто наблюдает. Вскидывает обе руки, упираясь ими на рывке тела в подголовники кресел. Ремни держат отлично и крепко, тормозная система тут явно зачетная. Но лишь у него. Стиву везет много меньше, потому что он не ожидает — салага. Пацан. Зарвавшийся, ублюдочный мерзавец и мразь. Его сдергивает вперёд, почти роняя жестким ударом лица на приборную панель. Ладонь успевает упереться в верхний край лобового стекла, другая успевает схватиться за верхнюю ручку. Джек забирает второй джип и везет Лили домой? Конечно же, оставляет им тот, в чьем лобовом стекле находится аккуратная, изошедшая трещинами дыра.       Она не предлагает альтернативы так же, как Брок. Она просто говорит — тормозная система тут заебись, но вот над защитой ещё точно бы поработать.       Или лучше сразу над нападением?       — Повтори, — Брок почти не дергается. Упирается в руль. Упирается в педаль или даже в обе. Машина сделает скриншот происходящего? Баки это не понадобится, потому что он застенографирует все и сам. Как Брок медленно оборачивается к взбешенному, почти сломавшему свой чудный нос Стиву. Это ведь влажная мечта любого пластического хирурга, не так ли, но, впрочем, Стиву не привыкать, он светит лицом даже дольше, чем светит задницей.       Брок же поворачивается к нему. Головой, плечами. Он упирается локтем в подлокотник, он тянется в его сторону. Запугивает? Время, время, время вовсе уже истекло. Стив сделал ход. Стив поднял ставки точно в последний раз. Распрямившись, оскалился, а после качнулся к Броку резко и живо. Почти выплюнул ему в лицо:       — Следующего волка, которого мы поймаем, будешь обезглавливать ты, — это была злоба и это же было дрожащим, почти звенящим среди свежести ночного Вашингтона омерзением. Стив прятался за ним сам или прятал что-то определенное? Стив был ублюдком. Ещё Стив был Баки парой. Тем самым, изнеженным и полюбовным ощущением бесконечной верности, зарытой в глубине волчьего нутра. Доверие, моногамия, поделенная на троих, забота — ни единая чушь, из всех перечисленных, не была законом, но даже если бы в какой-то момент стала, Баки не последовал бы. Баки не стал бы прислушиваться. Любить его? Уважать его? У него точно стояло на Стива так, что временами легче было оторвать кому-то голову, чем подрочить, и в этом был определенный смысл, но на нем было совершенно не вывезти. Политику или экономику, какую-нибудь мелочную ядерную войну или геноцид в резервациях. Стив был ему парой, а Баки был волком, но все эксперименты ГИДРы, какими бы успешными ни выглядели, являлись лишь демо-версией. Ошибочные экземпляры списывались в утиль, дееспособные и послушные отправлялись в бой пушечным мясом, мясом, мясом и, когда выживали, становились — кем?       Брок сказал, что теперь он — волк; и это много лучше, чем быть человеком или им притворяться. Но, впрочем, Брок был пиздлив. Ещё — Брок был беспросветно глуп. Да к тому же тоже был Баки парой, но итог этой истории обязан был быть неутешительным. Все волчье, все геномодифицированное, все животное не было законом для Баки. Он мог не выть на луну, даже если сильно хотел. Он мог не обращаться в волчью форму месяцами. Ещё с легкостью мог игнорировать существование, что Стива, что Брока, пускай это и было чревато агрессией. Но будто бы она хоть когда-нибудь была лишней? Ни в чем из этого не было личного.       И Баки не сомневался, размышляя — изнеженное отстрелить, полюбовное задушить, бесконечно верное просто сжечь. А после пить, и танцевать, и смеяться у ярко-горящего костра, празднуя победу над всеми и всем существующим.       Стив подаётся к Броку навстречу, выплевывая собственное слово ему в лицо, Баки же просто откидывается назад на спинку сидений. Баки ерзает. Баки расслабленно жалеет все о том же — Брок ведь не подойдет по приказу и не отдаст ему сигарету, а ещё не подкурит. Для большего, большего, большего удовольствия и ради громыхающего пира во время чумы. Потому что от Стива пасет злобой. От Брока смердит яростью. Они оказываются слишком близко, но, если кто-то из них двинется, они точно не поцелуются.       Кто и кому первым вгрызется в лицо? То будет человеческий зуб или волчья пасть?       Брок говорит:       — Без проблем. Но на мой СТРАЙК и мое место не зарывайся, — его язык выщелкивает слова с теми же звуками, с какими Стив вставляет патроны назад в магазин. Чётко. Один за другим. После вставить магазин на место, выслать патрон в патронник, выбрать цель… У Баки встает так, что весь существующий стыд умирает прямо посреди свежести необоссанного Вашингтона. Он покачивает коленом, по-блядски ухмыляясь, а ещё желая видеть. Как это будет? Брок заберёт у него право вырвать Стиву сердце? Оно точно принадлежит не Броку, это самое право, почти вылитое из всего того золота, что то и дело прикарманивает федеральная резервная система. Здесь будет коттедж, здесь будет вилла, а вот это нужно отложить на обучение детей, потому что ото дня ко дню мир будет процветать и дальше — вот чего они хотят, вот ради чего стараются и вот во что верят. Банально игнорируют. Или даже молятся? Баки облизывает пересохшие губы, звучно вдыхает глубже и отказывается сомневаться.       Там, где он пересечет границу первого города и вышлет вперёд себя сжигающее все на своем пути пламя, мимо него будут с рычанием нестись стаи взбешенных волков. Белая пенящаяся пасть. Окровавленные клыки. И острые, с ошметками человеческой плоти когти. Здесь будет коттедж, здесь будет вилла, а из резерваций никогда не выходят, только никто явно не понимает — это продлится не долго. Длится уже, и тянется, и растягивается так, как не расстанется даже задница самой гордости нации, но ещё десяток лет, ещё несколько десятков ошибок, ещё сотня случайностей.       Волки высыпятся из резерваций, как продукты из порвавшегося пакета.       Волки побегут и не будут выбирать цели.       Потому что она у них уже давным-давно есть.       — Пусть будет Кейли. Вы же не против, Рамлоу? — Стив вскидывает бровь многозначительно, и это уже движение — Брок реагирует. Брок дергает плечом. У Брока вздрагивает пульс. Острая искра бесчеловечной жестокости разрывает воздушное пространство ракетой сиденье-сиденье и врезается в Стива алым блеском животного глаза. Брок не беспокоится об уличных камерах? Брок вовсе не тревожится? Стив мутит воду, потому что сам же подчистит все записи ещё до того, как заснет этой ночью, а ещё провоцирует, и точно добивается своего, но до цели так и не добирается. Брок дергается — тянется вперёд нарочито медленно, уже этим желая запугать и проверить на прочность. Тянется, тянется, тянется, а после, закрыв собственным профилем Стива, шепчет ему на ухо с рычанием:       — Для начала тебе нужно будет ее поймать, щенок, — Стив покрывает мурашками у затылка, и Баки видит это в свете ближайшего к ним фонаря. Светлый мелкий пушок волос встает дыбом на его коже. Сердце заходится приступом. Все ещё угроза? Брок свое уже высказал, теперь же просто играется. Резвится. Утруждает себя вкусным до слюнотечения весельем.       Баки бы выписал ему штраф за то, что он закрывает ему обзор на Стива, но в этом нет никакой необходимости — потому что сам Баки отворачивается к боковому окну. И чувствует, как его загривок покрывается мурашками тоже. Одними из тех, что умеют забирать свое. Одними из тех, что не станут спрашивать: Брок ведь останется в квартире Стива сегодня?       Баки затащит его туда силой, если эта сука попытается свинтить. Баки знает сам, а ещё будет не прочь поделиться — та сраная, вечно лажающая ГИДРА успела обосраться ещё разок вне территорий их со Стивом внимания.       Когда создавала его самого.