Пей со мной, сукин сын

      У Тони остается час времени, когда Стива выдёргивает из зыбкого песка сна вибрация телефона, лежащего на поверхности левой от кровати тумбочки. У Тони остается час, остается вся его жизнь, вся его сохранность и даже все его капиталы — Стив собирается ждать личную благодарность за этот подарок не дольше недели. В этом времени. При этом курсе. Он просыпается рывком, будто вовсе не засыпал, и тут же поднимается на локте, перекатываясь через лежащего на боку Брока. Скатывающееся с постели по инерции желает уронить то ли его честь, то ли гордость, то ли его самого, но ему не удается даже случайно прищемить Стиву яйца, а еще не удается попасться. Потому что Баки тянет следом за ним металлическую ладонь? Вскидывает живую, потому что лежит на левом боку, но вся его выхолощенность и животность пасуют перед необходимостью.       Запах напалма по утрам ведь бодрит?       Стив соскакивает с постели, вставая на ноги сразу же и подхватывая крепким движением телефон в ладонь. Те два шерстяных, драных кома, что оккупируют его постель уже вторую ночь подряд, будто это сможет помочь им справиться с трусостью, конечно же, просыпаются — их бодрствование больше не имеет веса. Их существование. Биение их сердец. В привычном порядке Стив получает то, что хочет, позволяя им думать, что именно они затаскивают его в квартиру вчерашним вечером или прошлой ночью, а еще притворяется, что они побеждают. Это ведь так важно для хилого волчьего эго? На самом деле им плевать. Что Броку, что Баки чрезвычайно похуй на любую победу в постели, и за это, быть может, их можно было бы даже полюбить, но — в привычном порядке.       Стив получает тот секс, который рассчитывает получить до того, как подожжет первую городскую границу, выбранную наугад. Стив отказывается напоминать им вслух в последний раз прогуляться по лесу или повыть на не до конца разродившийся лунный диск. Все равно ведь умрут — у Тони остается час времени. И Тони справляется. Тони высылает ему сообщение текстом. Тони не забудет его поблагодарить, Стив не забудет запретить ему целовать себе руки за ленивое милосердие. Оно случается, потому что Тони заслуживает жить, но на самом деле происходит, потому что Стив нуждается в его оружии и в том его разуме, который может создать его ещё больше подобного.       Чем больше, тем лучше? Скорее — чем выше. На разблокированном экране его телефона горит полное, тройное имя, а ещё координаты местоположения по долготе и ширине, и именно этим Тони точно смеется над ним, мысля, что Стив попросит помощи. Когда подобное случалось в последний раз? Никогда. Ни единожды. И прецедента точно не будет. Он стискивает телефон в руке, слыша, как оборачивается лежащий на постели Брок, слыша, как Баки трет глаза, притворяясь сонным, и приподнимается на металлическом локте.       В гробовой ночной тишине телефон разламывается в его ладони, с хрустом железных внутренностей складываясь пополам. Растрескавшийся, будто ушибленное зеркало, экран гаснет даже раньше, чем по всему корпусу бежит жалящая пальцы электрическая дрожь. И Брок говорит:       — Последние слова, ваше высочество, — не столько предлагая ему драться, сколько настаивая — смириться. Покориться. Признать выдох смерти, смердящий прямо ему в лицо. Потому что они не выпустят его отсюда живым? Стив сбрасывает обломки телефона на пол и разворачивается в сторону шкафа, стоящего у стены. Пока закрытое жалюзи окно лжет о том, что добавляет сумрака его заполненной волчьим духом спальне, пока Баки напряженно садится в постели. Стив находит белье где-то на полу и надевает его, без единой мысли страха поворачиваясь к ним обоим, к ним с Броком, спиной. Растянутая задница напоминает об удовольствии, под лопаткой зудит след синяка от укуса, но кровь — заражается. Долгим, не по-человечески рычащим звуком кипения ненависти. Отвращением, гневом и яростью. Потому что Тони остается час?       Потому что Тони высылает ему имя, полное, тройное, Тони высылает ему координаты и Тони же почти издевкой добавляет одно слово в конец.       Волк.       Оборотень или дворняга? Медведь? Урожденный или генномодифицированный? Омега, бета или альфа? Стив — натягивает белье и подхватывает верх капитанского костюма, надевая его за десяток секунд, а после тянется за штанами. Перед его глазами в зрачок врастает алая пелена ненависти. Она ширится, ширится, ширится, будто желая зажечь его глаз тем волчьим светом, которого не существует в его крови, но она же обещает — расправа будет кровавой.       Если Пирс не пожелает договориться?       Стив застегивает штаны, говоря со звоном гарроты на поясе, который уже подхватывает в ладонь:       — Шаг за порог — расстреляю публично, — он не оборачивается, потому что не нуждается больше ни в бесконечных угрозах, ни в тех предложениях, которые не слышал из чужого рта ни единожды. Эти двое могли рычать, могли стонать, а ещё могли выебываться без продыху, но их век был короток, как был долог ни был весь волчий. В привычном порядке Стив получил все то, чего хотел от них. В привычном порядке не стал расшаркиваться — если останутся тут, он лишит их посмертного унижения. Сжалится над их трусостью. Сжалится над их ободранными, плешивыми хвостами. И даже убьет быстро? Подобное было бы возмутительно и точно не было частью любых его абстрактных планов, которые лишь сейчас начали формировать нечто точное.       Четкое.       Обдуманное.       В резервациях больше не было места? Это было ложью и Пирс был действительно глуп, если думал, что Стив станет сглатывать ее без рвотного рефлекса. Но все же Пирс продержался у власти достаточно долго. Но все же — обязан был быть переоценен, если Стив не собирался подохнуть той же ночью, в которой окончательно перестал нуждаться. В чем-либо ещё? Брок и Баки не могли дать ему чего-то нового. Баки и Брок были попусту лишним теперь. Трусливые, обожравшиеся собственным, пустым высокомерием. В них не было ничего из того, что помогло бы ему, и этот расклад был достаточно просто.       Кто не помогает, тот умирает.       Кто мешается под рукой, тот умирает на пару минут быстрее.       Кто отдает приказы? У Тони остается ещё целый час на фривольности, но он успевает раньше и точно не забудет после прийти к нему с вопросом о том, нужно ли Стиву что-нибудь ещё, потому что Тони получше других знает, как ощущается привкус того пчелиного воска, которым обычно натирают дорогие, кожаные ботинки. И который Тони с усердием слизывает снова, и снова, и снова. Как только язык себе не стирает, но, впрочем, Стив не станет задавать этого вопроса. Стиву вовсе не интересно. Стив отвечает Броку, не собираясь вестись на провокацию волчей наглости, а ещё подхватывает в ладонь пояс, с висящей на нем гарротой и кобурой с пистолетом. Два запасных магазина все так же на месте.       Два волка все так же в его постели?       Они не двигаются и ни один из них не поднимается. Быть может, они переглядываются, жаль, незадача — Стив не оборачивается на пороге. У затылка дергает желанием, но он обещает себе ещё обязательно увидеться с ними снова, ещё разок заглянуть им в глаза.       В тот важный час, когда вернётся, чтобы убить их и со всей низменной жалостью позволить им умереть без унижения чужих взглядов.       Он застегивает пояс уже в коридоре. В прихожей — обувается. Привычные, подходящие к костюму ботинки не попадаются на глаза сразу и он забирает берцы Баки, зашнуровывая их за десяток секунд. На каждую ногу этого, конечно же, слишком много, потому что времени больше нет, времени теперь уже совершенно не остается. Завтра по утру он будет в розыске? Во всех штатах. Во всех странах и во всех городах. Но до того, как Пирса найдут, Стив успеет запастись оружием и дожить до утра. Потому что в том утре Тони вылижет ему берцы? Никакая мольба пощадить не поможет, как, впрочем, не поможет и любая просьба. Их договоренность, что держится на отсроченном в будущее выпуске крови из чужой туши, насчитывает в себе обязательства.       Перебрать файлы ГИДРы.       Найти ту алую-алую нить, что ведет к единому имени.       А после обнародовать всю документацию.       Скомпрометированный ЩИТ сможет спрятать голову в землю, будто один из тех страусов, которые никогда так не делают, но обосранную жопу спрятать не получится. Им поможет пропаганда? Никто не желает чувствовать себя дерьмовый человеком. Тони — просто вышлет рассекреченную документацию по всем существующим номерам телефонов по утру и каждый, кто имеет мобильник сможет увидеть: последние десятки лет они жили под боком у приказов той самой ГИДРы, которую пропаганда презирала и на фоне которой притворялась, что они действуют лучше.       Разумнее. Этичнее. Электрические ошейники существовали лишь ради послушания, но отнюдь не ради наказания? Каждая из трех резерваций была волчьей пыточной и люди не желали знать об этом. Каждая огороженная резервационная территория была концлагерем вечного содержания для волков-долгожителей, чей век оказывался очень краток среди мелких порций и невыносимых по тяжести физических работ. Пропаганда могла бы помочь? Они допустили ошибку ещё в тот миг, когда решили выстроить ее всю на отрубленных головах ГИДРы, а после поставили на верхушку ЩИТ — отнюдь не возвращение Стива должно было сделать из всего этого строения карточный дом.       Но Стив желал видеть: как он рушится и как загорается от самого основания и до верхнего этажа. Огонь перекидывается на крыши соседних домов. Огонь поглощает города. И люди воют от ужаса, пока выпущенные на свободу волки рычат, требуя справедливости, справедливости, справедливости — они не получат ее. Они не получат возможности отомстить. Они не получат права свершить возмездия.       Они умрут среди горящих лесов задохнувшись смрадом копоти так же, как люди подохнут среди горящих зданий собственных городов. И после из пепла будет воздвигнут целый мир.       Они объявят Стива в розыск? Он сбегает по подъездной лестнице за полторы минуты, перепрыгивая несколько лестничных пролетов без лишней мысли о том, что забыл взять с собой щит. Ни эта металлическая игрушка, ни что-либо иное — ему не понадобится ничто и никто. Сыворотка суперсолдата сбережет его нежными, пахнущими мукой ладонями матери, что шептала когда-то полюбовно и честно.       Он ещё всему научится.       Он ещё сможет все изменить.       Отец говорил другое. Вновь и вновь, из раза в раз его отец повторял: нет тела, нет дела; но никогда, никогда, никогда не кривил губ, если Стив возвращался домой с синяками и ссадинами. При том, насколько крепок и силён был его отец, он слишком хорошо понимал — ту жадность людей до чужих привилегий. Быть символом или просто быть? Пирс позарился на чужое, чтобы позабавиться или чтобы проверить его на прочность, но Стив был Пирсу вовсе не по зубам. Так же, как другим подонкам, что в прошлом, что в этом веке. Так же, как Лиаму. И Броку? И Баки? Стив с радостью бы выдал им скидочный купон за отсутствие любых попыток обокрасть его на те привилегии, что принадлежали лишь ему, но ни одного существующего в его карманах скидочного купона никогда бы не хватило, чтобы оплатить смерть. Чтобы спастись от нее. Чтобы ее избежать. Все, что было у них обоих, врожденного пса и геномодмфицированного уродца ГИДРы, было действительно хорошего качества, жаль, единая лапа трусости чрезвычайно хромала.       В то время как Стив никогда не был одним из тех людей, которые соглашались на полумеры.       Ему нужно было всё, пускай он никогда и не требовал этого сразу. Он умел ждать. Он быстро учился играть в игры с любыми правилами и любыми ставками. Пирс же думал, что может перекрыть кислород, что ему, что всем отловленным им волкам.       Что ж.       Пирсу явно стоило подумать ещё разок.       Запах напалма по утрам действительно бодрит, пока его капитанский костюм все так и пахнет жженой человеческой плотью, а ещё костром. У Стива, конечно, есть запасной, но с ним происходит то же, что случается и с ботинками — он не попадается ему на глаза. Стив берет сподручное. Стив берет только самое лучше. Раскрыв подъездную дверь, он вываливается на улицу и оглядывается быстро, без ожидания предупреждающего выстрела. Пирс ведь может знать, что Стив уже едет за ними? Пирс может знать, что угодно, но ничего из этого не будет достаточно. И Брок, конечно же, знает побольше. Вряд ли потому что натаскивает Лили. Вряд ли потому что становится альфой в двенадцать. Альфами ведь становятся, чтобы вести за собой войска? Стив задается этим вопросом вчера по утру, когда сбрасывает с себя металлическую руку Баки и уходит в душ. Стив задается, впервые в собственной жизни не находя единого ответа.       Либо Брок самодовольный, зазнавшийся лжец.       Либо у него действительно есть войска.       Только будут ли они драться, если Стив отстрелит его? Никто не узнает. Никто этого не увидит. Он вернётся в квартиру, как только закончит с Пирсом и заберёт достаточно оружия из кладовых ЩИТа, а после убьет их с Баки быстро и без сомнения. Закапывать тела не будет — чтобы не тратить времени на лишние, незаслуженные ими почести, просто подожжет дом. И затем поедет к Тони, в Нью-Йорк. Из всего, что он знает о Броке, банальный вывод является очевидным — даже если Брок контролирует многих, он действует настолько издалека, что его отсутствия никто не заметит сразу. Вдруг он просто исчезнет. Вдруг он просто потеряется без вести. Стив обеспечит это ему, а ещё обеспечит подобное Баки, но именно про Баки никто даже не вспомнит.       Их смерть не принесёт проблем.       Их смерть — лишит Стива любых подобных.       Припаркованный у подъезда джип попадается на глаза, но Стив переводит взгляд к мелкой, потасканной Mazda, стоящей позади него, и разворачивается в ее сторону без промедления. В G-Wagen’е точно есть слежка, пускай прослушки и нет, а значит он ему не подходит. Эти двое, два ублюдских, трусливых шерстяных кома ведь любят лезть не в свое дело? И точно полезут, но Стив не даст им подобного шанса. Он взламывает красную Mazda за три минуты, глушит завизжавшую сигналку до того, как та разорется, а еще заводит двигатель. С кратким ревом, доносящимся из-под капота, машина отъезжает от тротуара. По следу координат широты и долготы? Тони высылает именно их, будто пытаясь подразнить его или дождаться просьбы расшифровать, но попытка оказывается не менее пустой, чем все его ожидания: Стив знает координаты Трискелиона наизусть. В то время как пустой, молчащий Вашингтон уже благоволит — отсутствием помех, автомобилей и даже погони.       Вот чего в действительности стоит вся норовистость Баки. Вот чего стоит все самомнение Брока. И это не вызывает сожаления, разве что жаля искрометной злостью — Стив даже не пытается усмирить себя тем, что все потраченное на них время не было таким уж пустым, ведь они отлично трахались. Да к тому ничего настоящего не существовало. Но злость точно была. Вчера и завтра. Прямо сейчас. Жестокая, кипящая, непримиримая. Как долго ему ещё нужно было существовать, чтобы чужие жадные ебла позахлопывались в собственных устремлениях выгрызть с него побольше привилегий? Это было вечным как будто бы.       Что в прошлом веке, где Лиаму так сильно нравилось быть для него большим и сильным, быть его чуть ли не блядским принцем на сраном коне.       Что в этом — где Пирс так яростно надрачивал, перекрывая ему кислород ночь и вновь, а ещё кончая от удовольствия.       «Я принёс вам личные дела групп огневой поддержки, Капитан Роджерс.»       «Завтра вы заступаете в своей первый патруль, Капитан Роджерс.»       «Надеюсь ваша рука не дрогнет, Капитан Роджерс? Сегодня ведь полнолуние.»       «Держите, блять, гарроту, Капитан Роджерс. Есть возражения?»       Стив впивается в руль до боли в пальцах и еле держит собственную силу в узде, чтобы случайно не вырвать его с корнем на очередном резком повороте посреди перекрестка. Ему не удается заподозрить Пирса в зависти к его статусу символа, но, впрочем — Пирс завидует. Пирс желает всей той власти, что есть у Стива. Пирс желает всех этих привилегий. Как бы хорошо они могли помочь ему сжать глотку мира в кулаке? Не помогут, потому что Стив не отдаст ему ничего. Как не отдавал раньше. Как не отдавал никогда. Мама говорила, что он ещё всему научится, вряд ли подозревая — он научился всему ещё тогда. Быть хилым астматиком негодным к службе где-то под боком у сороковых или быть хилым, но самым умным астаматиком сред своей школьной параллели? Быть может, лучше быть самим Капитаном Америка? Его привилегии нужны были им даже тогда, когда у него не было ничего.       Теперь было все.       Но настоящее было мертво. И ничего не поменялось.       На подъезде к мосту он видит поднятый шлагбаум и пустую будку охраны. Пирс уже ждёт его. Пирс уже все знает. Они смогут договориться? Стив предложит ему это за минуту до того, как поселит пулю в его виске, и это все равно ни к чему не приведет. Пускай вся власть Пирса и могла бы ему помочь? Пирс не станет заниматься этим, потому что тот, кто хочет забирать, никогда ничего не отдает. В этом они со Стивом явно похожи. Жаль, есть весомая разница — Стив действует принципами собственного отца.       Тот говорит: нет тела, нет дела. А после находит тело. Заводит дело. И грызется до крайнего лучше любого волка, хоть под бледной луной, хоть под кровавой. Вот что делает его отец тогда, отвоевывая чужую непричастность и правду реальности, и Стив учится, учится, учится у него этому столько, сколько ублюдки из полицейского управления учиться ему позволяют. Только забываются — убивая его отца, они ничем не отличаются от всех тех, кто пытается выгрызть из Стива все, принадлежащие лишь ему одному привилегии. Такие люди обычно умирают. Через день, пару дней или в новом веке, подобно Лиаму. Они умирают всегда. Стив никогда с ними не расшаркивается. Мама говорит, что он всему научится, пряча среди движений собственных губ правду — он возьмет все, что будет ему необходимо. Он создаст это. Он добьётся этого. Он выгрызет это с кровью и застревающими меж зубов жилами чужой плоти.       И он изменит все снова, если в прошлом веке кто-то очевидно его недопонял.       И он подожжет все города, что встанут у него на пути.       С визгом шин ворвавшись на подземную парковку, Стив доезжает до лифта и бросает машину прямо перед ним. Эхо тормозного скрипа разносится среди пустых парковочных мест, отбиваясь от стен и потолка подобно пущенной в молоко пуле. Она мечется, мечется, мечется и все же находит собственную цель, когда его ладонь хлопает по кнопке вызова лифта. Вспоротый когтями Баки на плече рукав чуть болтается, но это ничего, это все ещё поправимо. Брок ведь умрет первым? Баки вряд ли носится с ним, потому что Брок априори не заслуживает столько непомерного внимания к собственной шкуре, но все же — Брок ему пара и догадаться об этом не составляет труда.       Поэтому Брок умрет первым.       Поэтому Баки — успеет прочувствовать всю агонию от потери.       Чтобы впредь, на той стороне, было неповадно рыпаться в чью-либо сторону. Ни самому Баки. Ни Броку.       И все же вначале — Стив разберётся с Пирсом. Стив точно вырвет из его нутра все украденные сукой привилегии, что ему не принадлежат. Стив не станет расшаркиваться с ним так же, как не станет расшаркиваться ни с единым из тех, что будут после него.       Городов, волков или людей? Он убьет их. Он убьет их всех. Он покажет, как в этом мире и среди всего отсутствия настоящего выглядит.       Настоящая чистка.