Пей со мной, сукин сын

      Они переступают порог через пятнадцать минут после того, как Стива сдувает нахуй тем ветром, что точно бьет ему в лицо, отказываясь быть попутным. Неторопливо и без лишней спешки они переступают порог по вине Брока, его распиздяйства и его попустительства, потому что Баки собирается за три минуты времени, экипируясь без единого лишнего слова.       Потому что Брок — просто уходит в душ.       Успевает вымыть голову, успевает вымыться и даже посмеяться успевает, жалко, не давясь водой, когда Баки обнаруживает пропажу собственных берц из прихожей. Их явно забирает Стив, но вряд ли из расчета, что это лишит Баки возможности выйти из квартиры. В шкафу в его спальне стоят запасные и он действительно торопится сходить за ними, рассчитывая, что это сможет вправить Броку мозги. Лучше любого удара? Брок никуда не торопится. Брок надевает те шмотки, которые они со Стивом в четыре руки стаскивают с него предыдущим вечером. Брок тратит две минуты на то, чтобы найти телефон, лежащий на поверхности тумбочки. Именно здесь уже точно над Баки издевается, но, впрочем, издевается везде и всюду. И даже единожды руками разводит в тотальном, наигранном удивлении, куда же делся принадлежащий ему сраный кусок металла — в этот момент уже обутый Баки стоит на пороге спальни Стива и очень держится, чтобы не начать обозленно притопывать.       Это поможет? Поможет хоть что-нибудь? Баки не нуждается в помощи, много больше желая видеть, как с Брока снимают шкуру на живую. За весь его цирк и за весь тот театр, который он размазывает по поверхности пространства, когда все же находит собственный мобильник. Он радуется, будто ребенок, и Баки бы поверил ему, если бы Брок не был идиотом и если бы так сильно не смердел злобой, которую не смогла смыть даже проточная вода в душе.       Вероятно, в следующий раз Броку стоило использовать тот поливочный шланг, что валялся на заднем дворе его дома.       Много вероятнее — следующего раза не могло существовать.       И все же они переступают порог. Через пятнадцать минут, чуть ли не секунда в секунду, как Стив сваливает в неизвестном направлении, получая, наконец, всю ту информацию, которую точно ждал не единый день. Она радует его? Она доводит его до гнева такого уровня, что Баки впервые морщится от концентрации аромата. Ещё не впервые отмалчивается. Перед лицом новой угрозы, перед лицом голой задницы Стива, что натягивает белье, даже не разбираясь действительно ли оно его. Брок в обиде, конечно, не остается. Обворовывает саму нацию и на чистые трусы, и на форменные брюки, не раздумывая лишней секунды. Потому что подобных не остается? Ублюдок тратит их на душ, на театр, но к собственной живости не пытается затормозить Баки так же, как не спрашивает, с каких хуев сам Баки остается ждать его.       Все дело в стайности? Все дело в паре? Последнее и крайнее «Не верю» звучит голосом Брока, когда тот предлагает Стиву произнести заключительные, предсмертные слова. Стив отказывается от каждой из тех мотивационных речей, которые так любит. Стив отказывается просить прощения или умолять. Он убьет их — вот что звучит не угрозой и не предупреждением. Факты, факты, факты выплясывают перед их глазами желая то ли напугать, то ли принудить к ответому преклонению.       Ничего, конечно же, не добиваются.       Баки переступает порог первым, а следом за ним его переступает и Брок, захлопывая дверь без заботы о том, чтобы закрыть ее на ключ. Баки дожидается его из понимания банальной правды — вместе загнать Стива будет проще. Он хочет этого. Брок хочет этого. Пока территория тотальной добровольности хромает разве что на обе ноги Стива, но упрашивать его никто не будет. Время для мирового соглашения заканчивается ещё задолго до того, как Баки открывает глаза посреди последней разморозки криокамеры и видит перед собой слишком знакомое лицо.       И любое другое время заканчивается в принципе. Они спускаются по подъездной лестнице быстрым, стройным шагом, который молчит движениями рук Брока, вместо этого говоря с Баки его собственным — ножи на месте, пистолет тоже, металлическая рука функционирует, волк уже проснулся. Он в полной экипировке и он не станет расщедриваться на сантименты. Стив желает прятаться? Стив называет его трусом и за это поплатится в первую очередь. Уже после заслужит и всё остальное. Бесконечной, липкой ложью. Выверенным, омерзительным лицемерием. Баки не станет спрашивать у него вновь, что изменилось, а ещё не станет напоминать о том обещании, которое Стив ему отдает.       Говорит, что убьет всех, пока в реальности лишь сам заступает все глубже на территорию линчевания.       Где-то между вторым и третьим этажом Баки говорит:       — Он мог поехать куда угодно, — без вопроса, без просьбы о помощи и без требования подсобить. Его волчий нюх чует смрад Стива на лестничной клетке каждого этажа, который они с Броком минуют. Его рецепторы раскладывают весь запах на составляющие, его рецепторы собирают его, вычленяя с крайним на всю будущую жизнь удовольствием — в этой ночи от Стива все ещё пахнет им и Броком. В этой, последней, самой долгой ночи, что обещает быть краткой, Стив будет пахнуть им.       Пока будет дышать.       И когда прекратит.       — Я поставил маячок на днище джипа ещё месяц назад, — Брок высылает ему в спину собственное слово, отвечая на тот вопрос, что не был задан, и Баки позволяет себе хмыкнуть, не позволяя разочаровываться заранее. Для чего-то подобного ему ведь надо в Брока верить, не так ли? Подобных ошибок он не совершает и не станет совершать никогда. Вместо верности у него под рукой расчет. Вместо доверия любым чужим клятвам — зазубренным нож в кармане на пояснице. Ещё точно будет страшнее, чем уже есть, потому что это случается всегда, но Баки действует почти превентивно: он уменьшает количество ожиданий. Брок есть сейчас, Брок будет мертв к утру, когда Баки закончит со Стивом.       Вначале выяснит, что ублюдок искал. После просто убедится — весь тот его скулеж посреди секса не стоил и единого цента.       Единственным, кого Стив мог бы убить, всегда был он сам.       Подъездная дверь раскрывает под ударом его руки и отлетает в стену, наплевав собственным грохотом на всю сохранность чужого зыбкого сна. Черный затонированный G-Wagen так и стоит у тротуара без единого намёка на любой отъезд. Хохотнув озлобленно, Баки бросает себе за спину, не оборачиваясь:       — Ты идиот, — это является фактом, это же является правдой. Брок рыкает на него, высылая вперёд себя колкий удар запахом злости, но Баки даже плечом не ведет. Оглядывается по сторонам, вычисляя в какую из них тянется запах Стива. Они переступают порог всего лишь на пятнадцать минут позже и, даже если чужая злоба успевает поистончиться в пространстве собственным смрадом, нить собственного аромата Баки вычисляет так же быстро, как аромат Брока.       Потому что от Стива пахнет ими. Потому что они трахают его, они трахаются с ним, они метят это, что этой ночь, что прошлой. И теперь они же сами себя к нему приведут.       Брок говорит:       — И заодно на все те автомобили, что паркуются в радиусе километра от этой квартиры. Он взял Mazda, — самонадеянный, зазнавшийся ублюдок. Вот кем он является и вот за какие качества он точно собой гордится. Баки закатывает глаза ему в ответ, четким движением руки давая отмашку в ту сторону, куда тянется запах Стива, а после обходит автомобиль. Брок у него и не спрашивает? Брок собственные альфьи привычки может себе в задницу затолкать, а после подпереть у ануса пробкой из вибраниума, потому что Баки не станет — ни соглашаться на его верховенство, ни ему потакать. Брок может лучше, Брок может быстрее, Брок может, и может, и может… Он даже сраную кнопку открытия дверей на поверхности брелока не может нажать с первого раза и это точно происходит случайно, но Баки все равно многозначительно фыркает.       Отмалчивает все слова о его возрасте. Отмалчивает даже те, что о матери. Броку ведь не нравится, когда эту суку ебут словесно? Баки не делает ему скидки, просто оставляя им все то время, среди которого отказывается ввязываться в любую драку или любой секс. Не то чтобы от второго ему так уж хочется отказаться. Но темная ночь Вашингтона предлагает то, что вкуснее. Смерть, смерть, смерть — за всю свою ложь и за всю свое лицемерие, а ещё за все то, что Лили спрашивает, не удостаиваясь истинного ответа.       Стив поплатится собственной тушей.       И только после — расплатится жизнью.       Они не тратят и минуты на то, чтобы сесть в машину. Баки без лишнего звука многозначительно пристегивается, не произнося слов о том, что Брок самый уебский водитель из всех. Брок просто захлопывает дверь и заводит джип, срываясь с места с ревом мотора и визгом шин. Конечно же, задевает боком чей-то капот, но — Баки успевает пристегнуться, Баки знает, как вести с ним дела. Как делать что-то подобное со Стивом? Главная когнитивная ошибка, что только может существовать в этом веке среди его мыслей, является банальной — Стив мертв. Стива больше не существует. Да, он притворяется. Да, он ищет какую-то там информацию, а ещё что-то там обещает самому Баки, но существование Брока многозначительно указывает на факты: не подкрепленный действиями пиздеж никогда ничего не стоит. Он может обмануть, он может завлечь и с ним даже может быть приятно трахаться, только завтра обещает отсутствовать и до его момента Баки не желает, не желает, не желает — не собирается продавать собственную шкуру по цене секса.       Пускай даже будто бы продал ее уже.       Они выезжают на одну из главных дорог, прежде садясь в машину меньше чем за минуту. Брок вряд ли пытается выглядеть сукой, желающей нагнать потраченное в душе время, Баки же не всматривается в него, чтобы найти подтверждение этой лжи. Пока спидометр заходится беззвучными требованиями притормозить и дрожит собственной стрелкой на максимальных значениях, Баки упирается ногами в стенку и крепкой хваткой живой ладони сжимает ручку под потолком. Брок водит, как пьяный, взбешённый черт, но, конечно же, не всегда. Сегодня — их ждёт и ожидает инклюзивное представление и VIP-казнь только для тех, кого нахуй не приглашали. Что Стив ищет, что Стив пытается спрятать, что Стив скрывает, но, впрочем — Стив мертв.       Баки просто приоткрывает окно, не собираясь помирать среди смрада чужой злобы.       Брок просто вытаскивает из кармана форменной куртки телефон и набирает чей-то номер, прижимая тот к уху. У него ведь есть при себе пистолет? В такую темень СТРАЙК ещё точно спит и всем, на что Брок может рассчитывать, является только его волчье, неприкаянное, а ещё Баки. Но впрягаться за него Баки, конечно же, не станет. И вместо любого наглого, высокомерного вопроса о том, насколько Брок зол, что Стив успел обвести его вокруг пальца, что Стив подсунул ему свинью неожиданности, Баки произносит другое:       — Если будешь заказывать доставку, включи в чек попкорн для меня, — он даже не поворачивает головы. Пересчитывает быстрым взглядом и чью-то освещенную кухню, и чье-то освещенное окно спальни, на чьей стене вытанцовывают тени очевидного секса. От какого-нибудь такого же Баки бы вовсе не отказался прямо сейчас, потому что не собирался лгать — ему не хватило. Ему не могло хватить этого никогда, ему было мало и то «мало» обещало быть одинаковым весь его будущий век.       Вряд ли его волчье нутро позволит ему поебаться с кем-то после того, как он закопает трупы Стива и Брока. И оно будет жестоко? Вся его животная, изнеженная боль никогда не сможет сравниться по собственной силе с тем омерзением, в котором Баки отказывается жить заочно. Подле мерзавца Стива? Подле ублюдка Брока? Первый просто бесхребетный, мертвый салага. Второй на самом деле уже заебал и со своим пустым Перудо, и со своими тупыми игрищами. Было ли в его волчьих лапах что-то большее для Баки? Вероятно, Брок держал под собой все штаты на пересчет. Вероятно, Брок был альфой всех альф.       И чё с того? Баки от этого было ни жарко, ни холодно, потому что Брок был бесхребетным ничуть не меньше того же Стива. Он просто сидел и ждал. Он просто веселился. И сейчас это было возможно, но дальние перспективы того завтра, которого не могло существовать… Согласиться на него, согласиться на них обоих значило для Баки отказаться от себя.       А этого он не стал делать даже перед уродливым еблом ГИДРы.       — Я сделаю лучше, — насмешливо оскалив угол собственного рта, Брок откликается собственным словом, а ещё выкручивает руль так резко, что Баки не вбивает в пассажирскую дверь лишь благодаря удаче. То есть — благодаря подготовке. То есть — благодаря каждой из тех превентивных мер, которыми он пристегивается и хватается за ручку под потолком. В телефонной трубке уже звенит один гудок за другим, Баки же хочется озлобленно рассмеяться. СТРАЙК дрыхнет, потому что все, что Брок может — прикрепить под днищем машины маячок. Прикрепить его к двум. Прикрепить его к десятку подобных. Но мог ли он ожидать, что это случится сегодня? Новый гудок оборвался и Брок сказал раньше, чем с ним поздоровались: — Мэй, дорогая, как на западном фронте?       Ублюдок. Все же расчетливый. Все же остроумный. Баки с легким, назойливым раздражением сглатывает весь собственный смех, укрывая внутренности изнутри властной ладонью лжи. На такого Брока совершенно не хочется совратиться? С таким Броком точно можно было бы брать штурмом и города, и страны, и резервации. С таким Броком можно было бы сжечь весь мир, но, впрочем, в лицо такому Броку очень хотелось выхаркать вопрос обо всем бесконечном ожидании.       Если он был настолько силён, с каких чертов столько лет медлил?       Мэй говорит:       — Без перемен. Я подняла ему шлагбаум на въезде в Трискелион, когда увидела, что он едет, — ее голос не звучит сонно, в интонации читается широкая, острая усмешка. Та самая девка, которая может завести все, что может ездить или летать — вот кого Брок высаживает в патруль у камер на эту ночь. Баки поворачивает в нему голову против поворота автомобиля на новом перекрестке и прищуривает собственный глаз. Кто сидит в том патруле вчера? И по какому расписанию на самом деле работает СТРАЙК? Им точно правит Брок и они точно работают достаточно хорошо, чтобы оставаться никем не замеченными. Мэй говорит с привкусом сглатываемой крови чужого тела: — Он знает, что его ждут.       И Брок откликается с многозначительным смешком:       — Заебись. Куда пошел? — вжав педаль газа в пол, он принуждает стрелку спидометра зайтись в приступе дрожащей агонии. Джип подскакивает на случайной дорожной неровности. Брок же смотрит только вперёд, пока Баки пересчитывает — сантиметры кожи его лица, еле заметные мимические морщинки. Для сорока человеческих и сотни волчьих Брок выглядит хорошо, но, впрочем, для всех волчьих — выглядит слишком живым. За все прошедшие пять минут гонки Баки не удосуживается спросить у него, куда они едут, пускай этот вопрос и довольно логичен: на такой скорости любой след запаха Стива оказывается совершенно не читаемым.       И все же Баки не спрашивает. Баки этого даже не замечает. Вся устремленность Брока скручивается в плотный ком и залетает в его раскрытый рот цветным шариком M&M’s. Но первое впечатление сладости, конечно же, перебивает послевкусие чужого ублюдства. И этой, точно проклятой самоуверенности, за которую Брока хочется то ли придушить, то ли наклониться к его бедру, расстегнуть ему ширинку и отсосать прямо здесь и прямо сейчас.       Мэй отчитывается:       — Последний этаж. Там только вертолетная площадка, переговорные и кабинет Пирса, — и каждое ее слово Баки стенографирует собственным сознанием ничуть не хуже всех постельных сцен с участием Брока и Стива, что выпадают на его долю. После того, как они подохнут, эти сцены останутся с ним. После того, как они закончат сегодня, на самом деле не останется никого. Но Стиву нужен последний этаж? Там только кабинет Пирса, вот о чем на самом деле говорит Мэй, доливая воды в отчет собственных слов. Стив же сбрасывает, будто балласт, флешку прямо в центре управления бывшей базы ГИДРы, а еще едет в Нью-Йорк в ночи, успевая солгать им с Броком о том, что у него очень много работы. Да и похуй, в принципе, они отлично проводят время и без него, только проходит день, проходит второй… Стив работает с Тони, но именно Тони — работает на него и под ним. Самодовольный гений, возомнивший себя самым крутым. Баки бы рассказал ему, насколько он смертен ровно так же, как были смертны его родители, но ему до банального лень этим заниматься. Стиву — нет. Стив планирует что-то. Стив что-то ищет. И очевидно находит у Пирса в кабинете. Правда мыслит, что им с Броком будет достаточно угрозы не пересекать порог? Ох, ну точно, он же считает их трусами. Что ж. Ему придется пересчитать. И только после того, как это случится, Баки убьет его, глядя прямо в его холодные, охуеть какие удивленные глаза. Мэй добавляет все также чётко: — В здании одиннадцать агентов патруля, ушли в обход по этажам полчаса назад. СТРАЙК наготове, ждёт в тренировочном зале на минус втором. Вывожу?       Она начинается набирать чей-то номер прямо поверх звонка, не дожидаясь отмашки командира, но все же — кнопку вызова не нажмет. Для чего-то подобного Брок ее слишком хорошо натаскал. Для чего-то подобного Брок все же был слишком пиздатым альфой и Баки не собирался произносить этого вслух даже посмертно. Обдумывал ли вопрос о том, где находился сам Пирс? В этом вопросе не было смысла так же, как не было и в ответе. Если Стив получил на него информацию с серверов ГИДРы, значит Пирс был ее частью, но вероятнее той самой, не до конца отрубленной головой. Кого-то меньшего калибра Стив не стал бы даже выискивать, потому что… Ему было не нужно это? Он хотел занять место Пирса? Он желал заключить договор? Баки облизывается между делом, уже предвкушая, как его металлический кулак будет запихивать эту бумажку Стиву в глотку, когда они приедут. Рот, конечно, порвется, потому что никто с его высочеством мразью церемониться не будет, но это ничего, это хорошо даже — так отрывать суке нижнюю челюсть будет проще.       Так самой суке будет намного больнее.       Дернув плечом, Брок отсекает:       — Тормози. Вначале я доберусь до его высочества, а после тебя наберу по необходимости. Охраняй камеры, — и не дожидаясь ответа, сбрасывает вызов, вновь пихая телефон в карман форменной куртки. Впереди, у самого конца пустой дороги, уже маячит слишком знакомый, почти приевшийся мост. Он похож на один из тех, что соединяют воздушные замки? Предвкушение перебирает Баки внутренности дрожащими от возбуждения пальцами. История завершается. История подходит к концу. И он покачивает, покачивает, покачивает развязным коленом, на пару секунд прикрывая глаза от спазма похоти где-то в паху.       Почуявший запах его похоти Брок негромко, с раскатистым одобрением смеется ему в ответ — он не собирается дожидаться, когда Мэй поднимет шлагбаум для них до конца. На всей скорости джип просто сносит эту бесполезную палку лобовым стеклом, с треском и хрустом разрушая всю лживо безопасную тишину ночи. Солнце ведь не взойдет утром? Только если над пепелищем. Баки постарается, чтобы было именно так. Баки постарается продержаться с воющим от потери обоих ублюдков волчьим нутром как можно дольше.       И завтра не наступит, но последний его рассвет будет самым красивым из всех, какие он когда-либо видел.       Открыв глаза лишь в моменте, когда рычание автомобиля приобретает плотность, расходясь эхом под потолком и меж бетонными колоннами подземной парковки, Баки отпускает ручку и накрывает ладонью ту, что находится на двери. Его кровь вскипает, почти требуя — потянуться к Броку, выдрав себе последний, жалящий похотью и злобой поцелуй. Запомнить, обещая не прощаться. Высечь на внутренней стенке черепа, будто в камне. Искусство, искусство, искусство — Брок паркуется на резком развороте вровень с пошарпанной, брошенной Стивом Mazda, а после дергает Баки горячей, крепкой ладонью за затылок. Он вряд ли чувствует и это точно ничего не значит, но вблизи его жадного, голодного рта от него смердит вульгарным, расплескивающимся возбуждением. Баки напарывается на поцелуй, будто на арматуру при случайном падении с девятого этажа недостроя и харкает, только вовсе не кровью. Хриплый, выдранный стон рвётся меж его губ, и Брок тут же заталкивает его вглубь собственным языком.       «Попридержи, щенок.»       «Это ещё не конец, Джеймс.»       «Конец будет много вкуснее, мне даже не влом поклясться тебе на крови.»       На той самой, которую Баки пустит ему минут через пять? Баки отстегивает ремень безопасности между делом, толкает Брока в плечо, вжимая в кресло и накидываясь на него так, как волку-одиночке точно не положено. После альфы жрать, после альфы срать, после альфы трахаться — Баки выламывает каждое подобное правило и, рванув рукой вниз, сгребает яйца Брока в ладони сквозь ткань форменных брюк и того самого белья, которое принадлежит Стиву. Дёрнувшись в его руке, Брок выстанывает с рычанием, отталкивая его к чертям от себя.       Но не заметить широкую, голодную ухмылку его влажного от слюны рта у Баки все равно не получается. Для Баки это оказывается даже чрезвычайно просто. Облизаться, толкнуть пассажирскую дверь и вывалиться из джипа на парковку, а после захлопнуть ее и отметить — то лобовое стекло, что им заменяют, явно много лучше прошлого.       Потому что прошлое не выдерживает выстрела в упор.       Но это — выдерживает даже удар шлагбаума. Это — точно выдержит все.       Лифт приезжает по мертвой божьей милости меньше чем за половину минуты, но вряд ли благодаря их стараниям. Когда они подходят, кнопка уже горит, а значит это дело рук Мэй. И Баки не станет ее благодарить. Но вломившись в кабину и дождавшись, пока Брок хлопнет ладонью по номеру нужного, последнего этажа, все равно говорит:       — От него не пахнет волком, — его слово ебет все дополнения и все авторские примечания, не собираясь расшаркиваться. Его слово звучит, звучит, звучит, и Брок хмыкает, потому что на самом деле не нуждается. Пояснения? Пирс — сука, которая засела там, где ей не место; и их таких в этом веке теперь большое множество. Они сидят на своих алых кнопках, высиживая их, будто проклятых птенцов. Они носят под полами пиджаков позолоченные ручки, вытаскивая их для подписи очередного указа, будто настоящие пистолеты. Кто разрешает им? Баки постарается, Баки им запретит нахуй все, а ещё оторвет, что жопы, что руки — чтоб не повадно было. Глумиться. Издеваться. Жонглировать собственной властью? Честно признаться, из Стива выходит отличный циркач, пока Брок не нуждается в пояснениях и на него такого все же очень хочется совратиться, но.       Убить одного и другого оставить в живых? Баки не нуждается в подобной трагедии. Либо всё, либо никому не понадобится гроб, потому что заказывать уже поздно, к новому восходу привезти не успеют. Стив пойдет в расход первым. Брок пойдет следующим, и Баки не будет объясняться с ним за эту лишнюю жестокость, пускай и слишком хорошо знает: хочешь выманить волка, расчлени его пару. Можешь выкуривать, можешь подкармливать, можешь зазывать, но ничто из этого никогда не сработает так хорошо, как работает первая волчья или человеческая туша.       Даже если волк не увидит, где бы ни находилось его нутро, оно почувствует и изойдет дрожью бескрайнего ужаса изнеженной боли. Полюбовная скорбь затянет глаз слепой пеленой ярости. Бесконечная верность раскрошится, будто шоколадное печенье Oreo. Волк почувствует смерть пары, волк придет, призванный кровной местью, и волк будет мертв.       Баки будет извиняться за то, что Стива прикончит первым? Просто постарается с Броком не затягивать, но лишь потому что — на такого Брока очень и очень хочется совратиться. И этот же Брок говорит:       — А у тебя глаз не светится алым и что с того? ГИДРА работает ещё хуже, чем ЩИТ, если ты не заметил, — сухо, насмешливо, с шорохом оборвавшегося поцелуя. Вот как звучит его голос, ввинчиваясь Баки в сознание настоящим, жестоким буром и скручивая внутренности легкой, но будто бы предоргазменной судорогой. Потому что Брок знает. Потому что Брок догадался. Как давно? Баки оборачивается к нему, впиваясь в него собственным взглядом и уже говорит:       — Ты… — так и не добираясь ни до единого требования. Стоит ли ему спросить, с каких чертов Брок не сказал ему, когда все понял? Стоит ли ему врезать ублюдку прямо сейчас? У них впереди война и им нужны превентивные меры, но точно не жертвы. Им нужна ярость. Им нужно истинно волчье бешенство. То самое, что мечется у Брока в вот-вот заалеющих зрачках, когда он гордым, высокомерным движением поворачивает к Баки голову. Когда он говорит:       — Я знаю. Я вижу. И я недооцениваю тебя, как минимум, на одну волчью лапу меньше, чем ты меня, Джеймс, — уважение. Равенство. Без верности? Нет-нет-нет, Брок за него стоять никогда не станет, только уже стоит подле его плеча, и Баки презрительно морщит собственный рот в ответ всей его высокопарности. Бросает почти нравоучительно, будто с тупым малолеткой разговаривает:       — Я не стану частью твоей стаи. Никогда, — и это вовсе не вопрос принципа, пускай раньше им и был. Это даже не вопрос — Баки не нуждается. Жрать после него, срать после него, трахаться после него и обязательно, обязательно, обязательно не метить собственной мочой те деревья, которые уже пометил Брок. Вся иерархия существует точно где-то подле плеча Баки, но внутрь никогда не проберется. И без разницы, лажает тут ГИДРА, волк не приживается в его крови до конца, а может и что-то третье — Баки плевать. Баки знает, что ему нужно. Баки знает, кого желает убить и какие города желает видеть пылающими. Скорее страны? Брок смеется ему в ответ, запрокидывая голову и обнажая тот кадык, который хочется то ли вылизать, то ли вырвать волчьей пастью нахуй. Брок говорит:       — И это меня охуеть как устраивает, — подняв ладонь, он прочесывает ещё влажные пряди собственных волос, вдыхает глубже. Рослый, широкоплечий, жестокий и ублюдочный — Баки чувствует к нему почти жалость, потому что даже эти слова не заставляют его желать. Стая, стая, стая… Его растят волком-одиночкой. Даже если с ним и косячат, по итогу просто выходит новый вид. Альфа-одиночка? И он просто блядски, до возмутительного хорош. Со своим желтым глазом. Со своей громадной, смолисто черной волчьей формой. Со своими тремя смертоубийственными лапами. Бросив взгляд к табло, пересчитывающее этажи один за другим, Брок говорит с усмешкой: — Вы с ним очень похожи.       Краткий smalltalk, последняя речь и предсмертное слово. Баки жалел бы, что все это не получится растянуть, а ещё — что рядом нет Стива, который вообще-то мертв; но жалости не существует. Он подохнет следом тоже. И, конечно, никогда с ними уже не встретится, но телесная память не подведет.       Он будет помнить, помнить, помнить их запах, их вкус и их ярость весь век на той стороне, что ему уготована.       Сейчас говорит:       — И в чем же это? — почти без вызова, почти без агрессии. Ему не интересно? Брок не может предложить ему что-то новое. Либо назовёт его трусом, либо идиотом, либо мелочным ублюдком. Быть может, кровожадным? Половины из этого нет, другая — просто чушь. Баки не станет вестись на провокацию и на поводке смиренно следом за Броком не пойдет. Вот если бы Стив… Они все равно успеют попробовать. Никто не подвезет им кожаный ошейник и хлесткую ленту поводка, никто не согласится потрахаться с ним перед смертью и прямо меж стен Трискелиона. Да к тому же тут СТРАЙК и Мэй за камерами — их придется убирать тоже, когда Брок подохнет. Морока, морока, морока, но все же мысль о кожаном ошейнике и Стиве, держащем поводок, приходится Баки по вкусу.       «Не кусайся.»       «Сиди смирно.»       «Будешь хорошим мальчиком для меня, Баки?»       Только в постели, но, впрочем — в его постели никогда Стива и не было. Стив был мертв. Вместо него была справедливость. Вместо него была власть. Вместо, вместо, вместо него была лишь наивысшая инстанция для обращений, которые не будут ни отвечены, ни исполнены. Лили, конечно, пытается, но, когда Брок подохнет, Баки позаботится превентивно — чтобы Стив за все ее обращения случайно ее не грохнул. Именно о ней Баки позаботится точно.       Брок же говорит:       — Узнаешь, — усмешка, наглость, очередная загадка. Он же знает, что Баки ебал их разгадывать? На это посмертное знание, как и на его обсуждения, просто не остается времени. Им остается четыре этажа. Им остается три… Качнувшись с пяток на носки, Брок потягивается почти сладко, а ещё смердит возбуждением, когда говорит: — Как приедем, так и узнаешь.       Этот рокот его интонации, что полон отсроченного удовольствия — на него очень хочется совратиться. Толкнуть к стене лифтовой кабины, прижаться собственными бедрами, а после пережать кровотоки на шее, по бокам. И смотреть, как он задыхается. И чувствовать, как он толкается влажным, потекшим предсеменем членом в его, Баки, металлический кулак, обгрызая собственный рот, только бы не позволить себе и единого стона. Это сопротивление влечет? Если бы Брок сопротивлялся в действительности, Баки был бы мертв уже месяца три, не меньше. Это же просто лепет молочного волчка и не больше. Это же просто — слишком притягательно, чтобы отказаться.       И слишком поздно, чтобы хоть что-то предпринимать.       Лифт останавливается на последнем этаже, предлагая им угловую развилку коридора, и ни один из них не останавливается на пороге ни на секунду. Брок знает, куда идти. Баки идет по запаху и не идет за Броком. Один хуй все равно в одну сторону тащатся, перебирая жестким, синхронным шагом широкую плитку пола. Получается звучно. Получается угрожающе. Первый коридор, свернуть во второй — Баки слышит последний, надорванный хрип ещё за десяток шагов до двери. Баки слышит, как звучно хрустят чужие кости. Из двух сердцебиений остается одно, и волк у него внутри уже метет хвостом по земле, оббивая собственной нервозностью задние лапы.       Баки не реагирует. Баки ускоряет шаг, вырываясь на его половину вперёд Брока, а после дергает дверь на себя и раскрывает ее. Его собственное сердце ухает куда-то на основание желудка, шлепаясь с влажным звуком о слизистую. Кабинет Пирса выглядит будто та самая Хиросима после ядерного удара, пока Пирс ровно и твердо стоит на ногах. Прямо перед ним стоит Стив.       Баки же не может двинуться. Смотрит и чувствует, чувствует, чувствует, как скручивается мысль, а ещё как выкручивает нутро. Такого Стива хочется изловить, зажать у стены, а после вылизать с ног до головы. И трахать его упоительно десятки минут напролет, пока он не проскулит что-нибудь о дрожащих ногах или не попросит передышки. Такого Стива хочется до зуда пробивающихся клыков, но, впрочем.       Лишь живого.