Пей со мной, сукин сын

      — Мистер Пирс, можно к вам? Это достаточно срочное дело, — он спрашивает разрешения, он покоряется, он принимает поражение, а ещё, конечно же, стучит, прежде чем открывает дверь. За прошедшие сутки эта самая дверь открывается перед ним, поддаваясь его руке, уже во второй раз. Все меняется? Настоящее мертво, Пирс же сидит за собственным широким столом все той же ровной, выхолощенной фигурой и все так же развязно откидывается на спинку кресла, как и около полудня. Стив приносит ему отчет? Стив приносит ему хоть что-нибудь?       Стив стучит, открывая дверь прежде, чем разрешают. Стив переступает порог, не дожидаясь позволения. Не меняется ничто вовсе, кроме разве что его рук — в этот раз они пусты. Хватку сжатых в кулак пальцев не дразнит край папки с отчетом о той бродячей, бешеной собаке, из-за которой обсирается весь Вашингтон и которую ему приходится ловить по лесу до середины ночи. Стив отстреливает ее. Около полудня приходит к Пирсу в кабинет. И ничего, ничего, ничего не меняется, кроме разве что его рук — в полдень он держит в одной отчет, а в другой шерстяной собачий загривок. Он сбрасывает труп с аудиосистемой на ошейнике Пирсу на стол, сверху швыряет отчет, а ещё добавляет:       — Я начинаю задумываться о переводе, мистер Пирс. О переводе туда, где есть настоящая работа для меня, а не эта паршивая гонка с ездовыми псами, — его голос создает эфемерную, невидимую трещину, что в толстом дереве чужого стола, что в выражении лица Пирса, когда тот еле сдерживает озлобленный оскал. Ему ведь не нравится, когда ему указывают на дерьмовое выполнение обязанностей агентами ЩИТа? Ему не нравится многое. Ему вряд ли хоть что-то нравится, а все же прямо здесь и прямо сейчас, среди новой ночи, он сидит в собственном кабинете под ледяным светом потолочных ламп и совершенно не торопится уезжать домой. Кивает кратко, с позиции силы, уже когда Стив крепким движением закрывает за собой дверь. Он позволяет, позволяет, позволяет — Стив на самом деле не нуждается.       Стив знает о нем все, что знать только возможно.       Согласно личному делу Александру Пирс является одним из председателей мирового совета безопасности. Ему около пятидесяти. Он сидит в кресле одного из двух директоров ЩИТа. Он существует? У него есть загородный дом на юге Вашингтона, есть два коттеджа в Европе, в Румынии и в Англии, а ещё его дочь учится в Гарварде. Ее зовут Джиджи и она не сдала ни одной сессии без звонка отцу с зашифрованного номера по каналу безопасности. В общежитии у нее своя личная комната и она чрезвычайно любит вечеринки, но ни единожды не покидала общежития в полнолуние. Стив наводил справки? У Стива был доступ ко всей информации, которую он только мог захотеть получить, а ещё в его планшете был доступ к камерам, и никто не желал знать, как много добытой ими информации и за какие сроки хранится на американских серверах. Пароли, кредитные истории, тесты ДНК, даже сраные медицинские анализы кала десятилетней давности — когда Пирс под руку с Фьюри выпустил его из вечного ледяного сна, он вряд ли ожидал, что может случиться нечто подобное.       Или все-таки надрачивал ночами на влажные сны о том, как именно это случится?       — Уже достаточно поздно, Капитан Роджерс. Не может ли ваш вопрос подождать до утра? — лощенный, дорогой костюм и надменный взгляд льдистых, будто бы не живых глаз, что цепляется за рукав его капитанского костюма точно так же, как в прошедшем полудне. Тогда Пирс не задаёт вопросов и даже не кривит губ в ответ на скинутый ему на стол, уже смердящий разложением труп. Тогда же — Стив разворачивается и выходит прочь, не дожидаясь ни приказа, ни обсуждения. Что Пирс может ему предложить? Необходимость отыгрывать ложь так, будто бы она является правдой, свербит у затылка выбешивающим зудом жестокости, а ещё подначивает, подначивает, подначивает — спиздеть. Притвориться. Играть по правилам. И выживать так, будто бы любое перерождение настоящего ещё возможно.       Где-то в будущем веке? Стив не сложит ради этого ни голову, ни жизнь, но обязательно вдохнет полной грудью, когда небеса затянутся копотью горящих городов. Настоящее умирает там, в прошлом веке, и Стив хоронит его, не заявляясь на погребение. Стив забывает, что значит рыдать. Стив видит тот кусок реальности, в котором его мать медленно закапывается в тоске по его отцу. Он ведь просто сбегает на войну, не так ли? Подобное ему точно мог бы сказать Брок, только ничего уже не скажет. Стив разберётся здесь, Стив здесь закончит, а после вернётся в квартиру, чтобы среди молчащих стен отстрелить двух бесполезных псов. Без сожаления, сожаления, сожаления, но с жалостью — чтоб только они не унижались собственной паршивой смертью перед чужими глазами.       Так же, как он сам, не унижается прямо сейчас, проходя на три шага вглубь чужого кабинета. Твердая поступь бесшумной подошвы берц Баки и несильно натирающий яйца шов белья — похоже, во тьме собственной спальни Стив берет то, что принадлежит Броку по праву мелкой, пусть и самодовольной задницы. Настоящее троединство сопровождает его присутствие сейчас, Пирс же подхватывает с поверхности стола позолоченную, обосраться какую дорогую ручку и прокручивает ее в пальцах. Он лжет. На самом деле он никуда не торопится. На самом деле его чудная дочурка, на которую ему охуительно плевать, сдохнет не раньше будущего вечера следом за ним. Или, быть может, Стиву удастся договориться? Пирс оглядывает его с головы до ног тем взглядом, что запрещает — двигаться, выебываться или дышать. Тут бы побольше какой-то конкретики, но, вероятно, ее отсутствие это чисто волчья привычка.       Что ж, Стив не гордый.       Стив говорит:       — Боюсь, этот вопрос безотлагателен, — и делает новый шаг вглубь, успевая тронуть взглядом и широкие панорамные окна у Пирса за спиной, и весь ночной Вашингтон, подсечный рыжими фонарными столбами, и пару капель собачьей крови на краю деревянной столешницы. Чувствует ли эта шавка запах? Вероятно. Определенно. Точно. Как бы Стив ни стремился никому не доверять, он доверяет себе и слишком хорошо знает Тони — раболепное, трусливое, вылизывающее чужие ботинки, что по будням, что по выходным подобие человека. И Тони может солгать ему, но никогда лгать не посмеет, потому что Стив есть власть. Стив есть справедливость. Стив есть наивысшая инстанция и самый верховный суд, который выкосит каждого приближенного к Тони, замучает Роуди до смерти, а Пеппер линчует прямо у него на глазах. И что тот сделает? Что тот будет делать со всем этим, а?! Ничего. Никто не рыпнется. Никто не возразит. Все уже под колпаком и его создает вовсе не Стив, но Стива приводят в этот век почти за ручку, чтобы он почувствовал — весь этот колпак отлично лежит под его ладонью. Приятно дразнит рецепторы кожи. Приятно дразнит слюнные железы. Перейдя вовсе не вброд половину кабинета, он останавливается за полдесятка шагов до стола, скрещивает руки на груди. Он говорит: — Я обдумывал инцидент прошлой ночи. Эта собака, эта аудиосистема… У меня есть подозрения, что ЩИТ был скомпрометирован.       Никакого смысла прятаться нет и, впрочем, никогда не было. Настоящее было мертво. Пирс — был прямо в кресле, прямо за собственным столом. И вряд ли ждал его, но много вероятнее просто не желал портить его кровью дорогущий паркет в собственном блядском доме, находящемся на юге от Вашингтона. Почти напротив дома Брока, расположенного на северном краю, не так ли? На дистанции. На расстоянии протянутой руки или пушечного выстрела. Не то чтобы есть большая разница. Не то чтобы Стиву есть до этого дело. Но план — есть уже.       И Пирс — тоже.       Перед ним нет ни единого смысла ни прятаться, ни скрываться, и потому Стив вскрывает ему все свои карты, но много лучше прямо сейчас вскрыл бы кому-нибудь глотку. Не то чтобы? У него не было ножа, потому что подобные всегда были прерогативой Баки, а все же Пирс ждал его, Пирс рассчитывал, что получит от него извинения, мольбы или любые другие почести, которых Стив не собирался не то что ему отдавать.       Не собирался даже одалживать.       — Кем? — вот что он спрашивает, набаловавшись с собственной вычурной ручкой и уже убирая ее во внутренний карман пиджака. Его фигура медленно приходит в движение, руки тянутся к паре папок, что лежат поверх его стола. Экран ноутбука? Пирс не нуждается. Все, что имеет, расписывает вручную, либо же вытребывает преподнести ему свежей печатью. Он забирается высоко, уходя в глубины самых холодных вод, и в единый момент просто перестает заботиться о любом таинстве. В единый момент просто забывается — рукописи не горят. Их можно рвать, их можно скармливать шредеру, а ещё, конечно же, можно сжигать, но так или иначе они всегда отправляются в бумажный архив, попутно успевая оцифроваться.       А после Стив находит их. И там. И там. И везде, где пожелает найти. В этом они ведь равняются с Пирсом, не так ли? Зло никогда не будет равно злу так же, как Стив никогда не станет ни тем, ни другим. Он есть власть. Он есть справедливость. И когда эта зажравшаяся, истосковавшаяся по плахе сука спрашивает, он говорит:       — Вами, мистер Пирс, — сталь интонации выщелкивает слова, что тот же молот со звоном бьет по наковальне, пока сам Стив вдавливает пятки в пол и сжимает зубы. Все дальнейшие игрища завершаются его словом превентивно. Кто-то выгонит с этой арены львов? Колизей ныне пуст на публику, Стив же мыслит точно по-глупому: быть может, быть может, быть может, у него и правда получится договориться? Точно выгорит, но вовсе не то, о чем идет сухой, почти статистический расчет и что формирует в твердый, созданный из вибраниума план. Пирс вскидывает бровь.       А после мягко, почти по-отечески смеется ему в ответ. И говорит:       — Ах, это! Так значит, вы знаете… И как вам моя работа, Капитан Роджерс? — никто не ведет счет тем волкам, что дохнут в резервациях от года в году. Их тела сваливают в кучу в определенном углу территории, оставляя гнить на долгий квартал, а после сжигают. Раз в три месяца, раз в три месяца, раз в три месяца — каждая из трех резерваций затянута трупной мошкарой и смрадом разлагающейся плоти, но лишь до момента пока его не сменяет смрад той же, только горящей. Вместо электрических стульев у них те деревянные, что волки строгают и сколачивают сами, а ещё электрические ошейники. Вместо пищи — аконит, аконит, аконит. Тот же самый, который скармливают всем школьникам во всех школах каждой из стран? Геноцид и контролируемая жесткой рукой правосудия селекция. Отделить зерна от плевел, перебрать крупы, выкосить нахуй к чертовой матери всех, кто не подходит просто по факту — в правилах игры этого века не жалуют волков. В правилах игры прошлого не жалуют евреев. В правилах игры каждого не жалуют женщин, или чернокожих, или чернокожих женщин, или, или, или… У них есть законы? Они все в их руках и они держат их, перебирая будто четки во время молитвы. Господи Боже помоги, но заповеди так-то мы ебали жестко и яростно, со слюной у рта и совершенно без пены. Пена у пасти это ведь по части волков? Волков больше нет. Всех волков в резервации уже засажали, на удивление в тех резервациях даже не истребив. Только законы у них в руках и они руководят им: быть может, сэр, в следующий четверг пустим аконитовую воду по трубам? Во славу равенства. Во славу справедливости. Во славу! Стив еле удерживает взбешённый оскал, что лезет на губы, впиваясь в них почти волчьим невидимым когтем, и все же чувствует, как на секунду его лицо морщится. Пирс совершает ошибку то ли тем, что недооценивает его, то ли тем, как опускает глаза к собственному пиджаку, не замечая его реакции. Застегивает пару пуговиц, с читаемым омерзением на лице он медленно снимает с ткани короткий волос светлой шерсти, а после вышвыривает — с остервенением. Говорит будто бы между делом: — Настоящее искусство, не так ли? Фьюри предлагал мне не так давно ввести улучшенную версию газовых камер в резервациях, но в таких делах не должно быть спешки, вы-то меня понимаете, Капитан Роджерс? Спешка убивает все наслаждение.       Его светская беседа лжет ничуть не меньше его самого. И все же сквозь ту ложь Стив видит слишком отчетливо — она увиливает. Не делая крюка, сворачивает в противоположную сторону, а ещё почти что кричит: Фьюри причастен. Стив вообще спрашивал? Определено нет. Если бы в архивах ГИДРы был упомянут Фьюри, Тони написал бы ему об этом точно, потому что Тони очень не хотел умирать ни от чьей руки. Если бы в архивах… Фьюри был просто идейным? Может быть, но это не факт, в то время, как Пирс мутит воду — вот это определенно он. Стив не спрашивает ничего больше. Стива это так-то не интересует нахуй. В любом случае умрут все, сейчас же он говорит именно с Пирсом, но Пирс никогда, никогда, никогда не позволяет себе безответственно пиздеть так, как любит Брок.       Или молчать так, как обожает Баки.       За каждое собственное слово Пирс платит большую цену и потому бережет их, охраняя выверенной, четкой интонацией. Как долго живет? Дольше этого века, вероятно, часть прошлого, но и это не является фактом тоже. Тони говорит, что он волк, ГИДРА же славится! Эксперименты, опыты на крови, что не являются колдовством, взращивание дорогостоящих активов, тренировка, выпуск в полевую работу. Кем именно является Пирс?       Прямо здесь и прямо сейчас Стива не интересует это так же, как причастность Фьюри. Стив говорит:       — Я устал убирать за вами дерьмо, мистер Пирс, — грести его лопатой или складывать маленькие кучки в маленькие полиэтиленовые пакетики. Только бы не вступить? Стив вступает, и топчется, и не поскальзывается ни единожды. Но судя по взгляду Пирса, что возвращается к нему — падает прямо сейчас. В глубокую волчью яму или сразу в свеже вырытую могилу? Пирс кривится, оглядывая уже его с омерзением в ног до головы. Откликается чуть ли не меланхолично:       — Так значит, вы пришли не обсуждать повышение. Что ж, — против всего его лживого спокойствия Стива перетряхивает еле сдерживаемой дрожью бешенства, а ещё жестокостью, от которой ладони сжимаются в кулаки. Повышение? Он символ мира и эта регалия принадлежит ему полноправно. Он есть власть. Он есть справедливость. Он есть наивысшая инстанция для обращений и он видит — даже тогда, когда к нему не обращаются. Он перебирает глазки камер, он не смотрит в глазок на двери, он ничего не боится и выше него никто не сидит. Но Пирс, конечно же, мыслит иначе и ровно так, как мыслят все подонки, что в прошлом веке, что в этом. Для чего усираться, если всегда можно просто разыскать тех, кого так легко обокрасть на привилегии? У всего есть своя цена и у всего будут последствия. Стив обеспечит. Стив не станет расшаркиваться. Пирс спрашивает из очевидной, тошнотворной жалости: — Быть может, у вас есть что-то, что вы могли бы мне предложить?       Не ответить ему сейчас и линчевать его молча? Оторвать ему голову и насадить ее на флагшток, чтобы насладиться тем, как сам флаг всей нации заливается его кровью? Ещё часа четыре или шесть и Тони разошлет на все телефоны компромат, обнажив реальность происходящего: ГИДРА жива, вас всех наебали, но, впрочем, вы были не сильно-то против. Что делать дальше? Жить и каждый блядский день среди отсутствия всех мертвых богов мыслить о собственной гнили, смердящей из самого глубинного нутра. Жить и умолять о прощении.       Ровно так, будто бы кто-то правда станет прощать.       Стив ведь способен на это? Его морального компаса не существует. Весь его моральный компас остается захоронен в том участке, где он предлагает Лиаму: хочешь отмыться — грызись до последней капли. Альтернативы нет. Других предложений не будет. Лиам ведь ссыкун? Лиам знает, что в противном случае вначале умрет его семья, а после умрет и его пара, даже если он не успел ни встретиться с ней, ни ее узнать. Лиам знает, Лиам чувствует и Лиам не сомневается — за всю ложь, за каждую попытку обокрасть его, Стива, на привилегии, за всю жалость и за все хорошо скрываемое презрение.       Ему будет выдан длинный чек и этот чек будет оплачен полностью. Даже с двадцатью процентами чаевых, накинутых сверху.       Медленно, почти изучающим движением качнув головой в сторону плеча, Стив говорит:       — Вы сдадитесь на мою милость и отправитесь в канадскую резервацию в обмен на каждого волка, что находится в ней сейчас, — твердость, твердость, твердость звучит подобно тому выстрелу, от которого Брок не уклоняется, а ещё подобно тому рыку, с которым Баки сглатывает кровь Стива, попавшую ему на губы. Стив есть власть и Стив властвует. Стив есть справедливость и Стив держит ее в крепком кулаке жестокости. Пирс ведь просит предложить? Альтернативы не существует, даже среди всех пустых на зрителей скамеек этого Колизея. Кто-нибудь уже, блять, выгонит отсюда львов? Пусть остаются, так будет красочнее. Пусть остаются, пусть слышат и пусть чувствуют тот запах негромкого, развеселого смеха, которым смеется Пирс ему прямо в лицо, прежде чем поднимается из-за стола.       Он говорит:       — Как мелочно… — и, конечно же, не соглашается. Будто бы могло быть иначе? Стив предлагает иллюзию, не обещая привести ее в исполнение, и следит за реакцией, удостоверяясь окончательно — там, где он заканчивает любые игрища, Пирс продолжает все собственные. ГИДРА будет процветать. Он будет лелеять мысль о том, что выше него никто не сидит. Ничего-ничего, Стив посидит за камерами, Стив нароет информацию, Стив подготовится, а ещё не посмеет ощутить и единый укол жалости, когда начнётся стрельба по своим. Вроде Брока и Баки? Они отлично трахаются, они отлично дерутся и их выносливость хороша, но дальше — тоннель без света жизни в конце. За всю их трусость, за всю их низменность, за всю неспособность принять новые правила Стив убьет их среди стен квартиры, что ему не принадлежит, а после подожжет дом, чтобы не заморачиваться с захоронением. Вашингтон станет первым городом, который загорится. Пока Пирс выступает из-за стола. Пока Пирс всплескивает руками то ли в злобе, то ли в настоящей обиде, и бросает ему в лицо обвинение: — Вы могли попросить у меня власти. Вы могли попросить у меня привилегий. Я отдал бы вам даже свое правление, Капитан Роджерс, только задумайтесь!       Кто он, этот человек, что глядит на него с лживой надеждой на то, что любая сопливая пропаганда может тронуть самого Капитана Америка? Он просто играется. Он наслаждается тем собственным превосходством, которого у него нет. Из позиции силы, из позиции власти, их позиции — Баки больше по вкусу те, что повыше, потому что с них удобнее быстрыми выстрелами из винтовки снимать тупоголовые цели, Брок же и вовсе любит скорее позы. Десятка или двадцатка? В обеих уже были, но двадцатка была поудобнее, если немного переиграть — как в тот, самый первый раз, когда он сам зажал Брока у стены. Тогда было хорошо. И все же без жалости — это больше не могло повториться.       Пока Пирс мог. И лгать, и веселиться, и забавляться, но правда никогда не встала бы на его сторону так же, как у него самого скоро не встанет. Правило о десяти минутах и том самом, пока ещё теплое, с такими уродами, как он, совершенно не работает. Стив даже проверит? Стив отвечает с рычанием еле сдерживаемого гнева:       — Я правлю дольше, чем ты живешь на этом свете, ублюдок. И не тебе раздавать мне те привилегии, что принадлежат мне по праву и так, — его плечи напрягаются, на губы все же лезет остервенелый оскал той самой пасти, но лишь человеческой. Руки расплетать ещё рано. Дергаться вперёд — тем более. Лучше всего выкуривать волка из норы, заочно прибив его пару насмерть гранитной плитой правосудия, и Стив выкуривает, пускай даже выглядит — подобно истинному злу. В своем изодранном когтями Баки капитанском костюме. С гневными ледяными глазами. С мощной спиной. Сколь многие могут спрятаться за ней? Брок с Баки будут первыми, кто трусливо подожмет хвост и пожелает, и поэтому он отстрелит их до того, как с ними появятся проблемы. Они будут и так, дополнительных искать Стив не станет. Две именные пули, два выстрела в упор.       Но третью на Пирса он не потратит. Пирса он убьет голыми руками.       Человек против волка? Или волк против власти? Волк против бога?! Пирс разочарованно качает головой, сухим движением поджимает губы, а после делает шаг, после делает второй. Он выходит, выходит, выходит из-за края стола, и говорит с какой-то немыслимой, обосраться какой огромной печалью:       — Как я и подозревал, вы совершенно, до самого своего основания дефектны, Капитан Роджерс, — и следом его рот скалится обнажая ту самую правду, что никогда не займёт его сторону. Стив замечает острый волчий клык, что точно будет побольше даже принадлежащего Броку. Стив замечает, как кончик чужого языка проходится по верхним зубам. Ему стоит ждать гостей у своей сонной артерии? Ему не потребуется даже пистолет. Ему не потребуется ничего. Пирс же уже рявкает, больше утверждением, чем вопросом: — А знаете, что происходит с дефектными в нашем мире?!       Это зависит от того, кого именно Пирс имеет в виду. Волки уходят в резервации, девки, что не могут за себя постоять, уходят на кухню или отправляются крепко запечатанной посылкой в те страны, где проституция никогда не была моветоном: как и торговля людьми. Чернокожие? Плантации, плантации, плантации, что теперь выглядят вовсе иначе. Вместо широких полей проходы меж столиками во вшивой кафешке быстрого питания, вместо палящего солнца теперь сдохший кондиционер, починка которого зажравшемуся хозяину слишком не по карману, а вместо плети — отсутствие чаевых. Низкая почасовая ставка? Всем плевать. Это новый мир и он ничуть не отличается от старого. Кто может, тот выживает. Кто может, тот выбивается в люди. Белому арийцу с корректным генеалогическим древом и мужским хромосомным набором — пир. Всем остальным — чума. Среди нее можно умереть, или сдохнуть, или получить пулю меж глаз при первой же попытке рыпнуться. Что-то не нравится? Ищите другую планету, пока все выебоны не затолкали поглубже в голодные глотки, затыкая те на будущий век. Именно так умирает голословность и ровно за минуту до начала предсмертных судорог свободы слова и свободы просто. Здесь никто не расшаркивается. Здесь никто не обладает милостью и никто ее не раздает. Пока его мать обнимает его за щеки пахнущими мукой ладонями и говорит, говорит, говорит вовсе не про ту шарлотку, для которой он не в силах нормально нарезать яблочные дольки: он ещё всему научится.       Он ещё все узнает.       Он ещё сможет всё изменить.       Могла бы она гордиться им сейчас? Не то чтобы Стиву было до этого дело, но тело было уже — прямо перед ним, затянутое в лощеный, дорогой костюм и с оскалом вовсе не человеческой пасти. Это тело обошло стол. Это тело не побежало к нему, но жестким, яростным рывком кинулось, сразу же вскидывая острую на волчьи когти ладонь. Вот теперь — было самое время, что расплетать руки, что дергаться, что воевать. Как долго Стив ждал этого? Его работа была проста и больше ему не нужно было ничему учиться и ничего узнавать. Настоящее было мертво, ничего не менялось, но каждый стоящий трудоголик всегда отлично знал истину: подготовка — уже изменения. Превентивные меры. Обучение. Поиск информации. Пирс кидается на него, метя когтистой лапой прямо в его лицо, и Стив уклоняется тут же. Он пригибается, быстрым ударом стального кулака бьет Пирса в грудь.       Это помогает хоть сколько-нибудь? Все те, кто желает выкрасть у него каждую из привилегий, не понимают и никогда не поймут — ему не нужна помощь. Ему не нужно спасение. И умолять о прощении он не станет. Лили это, конечно же, не нравится, и Стив не стал бы отдавать ей должное по праву ее молочного клыка, только ее глаз — загорается алым прямо посреди его внимания. Лили понимает все прекрасно. Лили знает, что происходит. И Лили не собирается обкрадывать его, нуждаясь лишь в том, чтобы призвать его к ответу. Она же знает, как это работает? Если отстрелить пса, стерегущего стадо, то овцы разбегутся и это добавит проблем, но со временем их всех с легкостью можно будет, что отловить, что линчевать. Снять с них шкуры, выделать их, приготовить мясо и накормить всех обездоленных — отнюдь не из жалости.       Из необходимости той самой справедливости жестокости и равенства.       Мир выстроенный или выстроенный на крови? Пирс не отшатывается от его удара, второй когтистой рукой вспарывая костюм на его животе. Кожа получает урон в виде пары царапин благодаря лишь скорости его реакции, а ещё благодаря материалу — плотный, капитанский, выверенный. Перебив первую чужую руку, Стив распрямляется и бьет Пирса в челюсть четким ударом локтя. Это, наконец, деморализует ублюдка, и Стив накидывается уже сам. Удар по лицу кулаком, удар основанием ладони под челюстью и, конечно же, коленом прямо в пах. Пирс недоволен? Он отшатывается, заходясь рычанием, и Стив озлобленно смеется ему в ответ, почти добираясь до вопроса.       «Слышали, мистер Пирс, говорят, в этом веке у игры новые правила.»       «Но вы не волнуйтесь, я вас уже дисквалифицировал.»       «Сейчас только добью, дайте минуту времени.»       Пирс вскидывает к нему голову с таким остервенением, будто действительно слышит. Его глаз разгорается кислотно-зеленым цветом той самой, дикой, жестокой мутации, которой не должно было существовать и, впрочем, минуты через две существовать уже не будет. Стив пугается? Стив есть власть и его мать говорит, что он всему научится. Стив есть справедливость и его мать говорит, что он все узнает. Стив есть — жестокость, наивысшая инстанция, ярость и вовсе не животное бешенство. Он делает резкий шаг в сторону Пирса одновременно с тем, как Пирс дергается к нему. Его галстук от резких движений сдвигается в бок, его человеческая пасть заполняется самой настоящей пеной. Быстрее, сильнее, выше — кто заберется на флагшток первым и снимет флаг, тот поедет назад в часть с комфортом. И они усираются. Толкаются, как бестолковые овцы, лезут, бесполезно и бессмысленно. Просто не понимают — зачем тратить силы, если можно просто снести флагшток нахуй и вызвать джет по линии связи? Стив получает удар по лицу, Стив чувствует, как той же осью замаха чужие когти вспарывают ему бок. Внутренности не вывалятся, конечно, они из вибраниума и крепко закреплены подле стального костяка его позвоночника. Но Пирс так старается! Под холодным светом потолочных ламп и прямо перед искрами его кислотно-зеленых глаз Стив ухмыляется по-блядски, а еще бьет, не забывая — сменять ноги, сменять ноги, сменять ноги и двигаться. Удар в торс, удар по печени, новый бросок кулака прямо в кадык. Его кожа на боку истекает кровью, от случившегося удара по лицу растрескивается нижняя губа, и всем запахом его крови Пирс наслаждается слишком сильно, чтобы уследить за собственной безопасностью.       Стив выламывает ему левую кисть, забывая о времени, которое не имеет веса. Он может продолжать, продолжать, продолжать хоть до блядского утра следующего года! Мышцы дразнят сознание удовольствием от собственной силы и скорости, Пирс рычит вновь. Скажет хоть что-нибудь на человеческом? Этот язык ему не знаком уже слишком давно. Он зарывается на ту власть, что ему не принадлежит. Он отсасывает справедливости, мысля, что когда-нибудь та обернётся к нему с милосердием. У Стива — просто монополия на этот мир. И на все собственные привилегии, что принадлежат ему по праву.       Занеся кулак в сторону чужого лица, он рассчитывает на блок и защиту, и все его расчеты оказываются верны. Единственной оставшейся в живых рукой Пирс перехватывает его предплечье, вонзаясь в плоть когтями до самого основания. Но все же — забавно выходит. Вся эта его позиция силы, чего она стоит? Стив заносит вторую руку снизу и оскалившимися, жестокими пальцами бьет под диафрагмой, слыша, как нарывается ткань пиджака, а после и рубашки. Человеческая бесполезная плоть рвётся под его рукой с натужным треском, Пирс даже охает. Неожиданно, не так ли? Никто не сбежит. Никто не рыпнется. Этот колпак, что создают задолго до Стива, отлично умещается под его широкой ладонью, и Стив вдавит его в землю, только бы перекрыть кислород всем и каждому.       Сейчас вдавливает пальцы, марая их в склизкой крови чужих внутренностей. Где-то сбоку печень, пониже кишки, а здесь вот желудок. Человеческая анатомия генномодифицированного волка дразнит его рот остервенелым оскалом справедливости, что настигает, настигает, настигает… Это он — он есть власть. И он проталкивает собственную руку вверх и выше, почти до локтя, обхватывая крепкой хваткой пальцев горячее, бьющееся сердце того ублюдка, что замирает, не имея возможности двинуться. Вот чего стоит вся его надменность, Стив же прибивает ее печатью «дешево».       «И не оправдано.»       Стив рычит, приближаясь почти к самому белеющему лицу Пирса:       — Я не хотел вас убивать, но вы, блять, в край уже охуели. Мистер Пирс, — эта сука выдает ему пистолет, выдает ему щит, а ещё выдает ему гарроту. Стив нуждается? Не в помощи, не в спасении, не в оружии. Он разберётся голыми руками и с него станется выйти полностью сухим, потому что — каждая из тех привилегий, что есть в его рукавах, принадлежит ему по праву. И он никому никогда их не отдаст.       Резким рывком, переполненным скривившими в омерзении губами, он вырывает чужое горячее сердце, протаскивая его через всю грудную клетку и под диафрагмой. Пирс дергается, остекленевшими, так и горящими глазами глядя прямо на него. Он умирает с удивленной кровью в уголках губ, успевая подавиться и забрызгать ею щеку Стива. Он умирает, умирает, умирает, и его когтистые пальцы разжимаются, выпуская порезанное предплечье того врага, что никогда не был ему по клыкам. Нужно будет после озаботиться бинтами, чтобы остановить кровотечение, а ещё эта сучка, кажется, сломала ему пару ребер. Стоящий урон? Мелочный. Дешевый. Неоправданный. Стив распрямляет спину, отступая на шаг, и смотрит, почти отсчитывая. Секунда, две… Как долго мертвое тело может стоять ровно?       Оно не успевает рухнуть на пол новым трупом, что посещает этот кабинет меньше чем через сутки после предыдущего. Тогда это был пес. Сейчас — это волк. Только от двери уже слышится резкий, жестокий шаг, и Стив оборачивается к ней рывком головы, крепче сжимая истекающее кровью сердце в руке — он никому его не отдаст. Он же видит слишком отчетливо: нажимается ручка, дверь распахивается. Баки застывает каменным изваянием на пороге и находит его взглядом меньше чем за мгновение. У него за спиной ничуть не поражённый Брок уже медленно тянет кровожадную ухмылку на губы.       Стив просто замирает, не понимая, о чем ему стоит мыслить. Они опять не послушались? Или все же — блять, придется разбираться с ними сейчас. Положение точно не выгодное. Кровь уже струится по его предплечью, покрывая рукав и заливаясь под него. Грудина болит на новом глубоком и бесшумном вдохе. Стив ведь справится?       Он есть власть. Он есть справедливость. И он слышит, как грузным, тяжелым мешком тело Пирса валится на пол прямо перед ним, а в следующую секунду Баки срывается с места в его, Стива, сторону.       Его волчий глаз загорается ярким желтым светом возмездия.