Пей со мной, сукин сын

      Гордость нации славится гордыней, пока его высочество прославляет помилование и отпущение всех существующих грехов, только вовсе не за плату в виде просьбы или мольбы. Ему определенно нравятся чужие унижения, на этот счет не стоит даже гадать, но все же — за каждой провинностью всегда следует соразмерное наказание. Брок успевает почувствовать это на собственной шкуре? Его ободранный ничуть не шальной пулей висок успевает затянуться ещё до рассвета прошедшего дня, сейчас же волна волчьего смрада и запаха человеческой крови почти сносит его с ног, стоит Джеймс только открыть дверь. Упоительный аромат, возбуждающий нервные рецепторы и требующий по праву — ухмыльнуться, сладко потянуться куда-нибудь вверх. Ещё выше места, правда, нет, Броку же очень нравится его собственное, потому что сюда никто и никогда не дотянется.       Именно здесь — никто и никогда не выживет.       Из-за необходимости накидывать лассо на глотку меняющемуся миру или в попытке нагнать его поскорее? Ни то, ни другое ни к чему не приведет — меняющийся мир требует стабильности, выдержки и терпения. Стойкости, стойкости, стойкости. Против электрических ошейников или против новой выдумки в виде аконитовой проточной воды? Напротив входа и у самого рабочего стола стоит Стив и в крепкой хватке распрямленной руки держит то сердце, что ещё почти дымится собственным теплом. Склизкая, тёмно-бурая кровь стекает по его внешним стенкам, каждая из камер на вид увеличена ничуть не меньше, чем наощупь.       Стиву нравится это? Стив не ожидает их, вот что является правдой. Когда Баки раскрывает дверь, жаль, не с ноги, потому что приходится тянуть на себя. Когда Баки застывает на пороге. Это восторг, это желание и это почти щенячий скулеж верности не до гробовой доски, но до первой земляной горсти, бросаемой в серое лицо — вот чем пахнет от него, и этим запахом Брока бьет ничуть не слабее, чем остальным смрадом. Человеческая кровь, человеческая кровь, человеческая кровь. И волчий запах? Его не столь много, как могло бы быть, потому что ГИДРА отвратительно выполняет собственную работу, но, впрочем, именно потому что выполняет ее лучше других. Брок видит на краю зримого пространства огромные, распахнутые и горящие кислотно-зеленым цветом глаза Пирса — от того, насколько посмертно удивленным он выглядит, Броку хочется захохотать в голос прямо на месте.       Ещё хочется вдохнуть глубже. Насытиться смрадом той крови, что звучно каплет на пол с руки Стива, собираясь ручейком у локтя. Насытиться даже вкусом — той крови, что стекает по его бедру от самого вспоротого бока. Бешеные собаки покусали, не иначе, но Стив все же выглядит довольным. Ровно до того, как открывается дверь, или до того, как Джеймс резким шагом переступает порог? Брок вдыхает глубже, дразня и себя, и волка внутри всем спектром восхитительных ароматов, а ещё не собирается вмешиваться.       В то, с какой злобой Джеймс срывается вперёд.       В то, как резво преодолевает все расстояние до Стива.       Вот она, волчья скорость? Будет поменьше световой или скорости звука, но все же составит хорошую партию любой суперсолдатской. И победит. И уничтожит, не приложив усилий. Стив успевает вскинуть кровящую, потрепанную волчьими когтями руку и сжимает зубы так, что желваки перекатываются под кожей. Брок бы предложил ему, наконец, запомнить, что никто здесь не будет ни слушаться его, ни под него стелиться вне любых границ постели, но — Джеймс справится и сам. Джеймс не облажается. Джеймс добьет его много лучше, чем сам Стив добивает ублюдочного Пирса.       Вскинувшаяся человеческая рука оказывается отбита резким движением металлического кулака, и следующим шагом Джеймс оказывается прямо перед ним. Он двигается с непримиримой настойчивостью того, кто больше не собирается — ни медлить, ни ждать, ни соглашаться на любые пиздливые мировые соглашения, обязательства которых никогда не будут исполнены. Его живая рука даже без блеска когтей хватает Стива за шею сбоку, металлическая опускается на щеку, впиваясь пальцами в кожу. Вырвет челюсть или дотащит до стола, чтобы разбить череп о деревянную столешницу? Он сделает — лучше, лучше, лучше.       Только хороший вопрос: на что рассчитывает Стив?       Его высочество прославляет молитвы мертвым богам, пока себя самого мнит одним из живых. Его высочество очень жадно до власти. Его высочество никогда и ни с кем не делится. Брок успевает ухмыльнуться и все же переступает порог ровно в тот миг, когда Стив хватает единственной свободной рукой Джеймса за горло. Успевает даже сжать, только сердце из другой не выпускает. Оно дорого ему? Он любил его? Он утопит его в формалине и разыщет для него банку? На самом деле Стиву насрать. Это просто автоматическая, больше характерная ему, чем когнитивная ошибка — если схватил, не отпускай. Не позволяй вырвать. Не позволяй никому забрать. И в том у них с Джеймсом есть точная схожесть, но она — вовсе не та, о которой Брок говорит щенку ещё в лифте.       Пускай прямо сейчас сам щенок и вцепляется в Стива намертво.       Пускай прямо сейчас достигает его, а после напарывается на него сам, будто на высеченную из гранита стену.       Джеймс хватает его за шею, хватает его за лицо и следующим же движением впивается в его губы с жестоким, истинно волчьим голодом. Обязательный дополнительный шаг притискивает его грудиной и бедрами к дергающему Стиву, пока язык уже вылизывает: и губы, и заляпанную чужой кровью щеку, и слизистую внутри приоткрывшегося рта. Стив не ожидает? Стив реагирует именно так, как они его натаскивают и выучивают, оправдывая все те ожидания, которых у Брока нет и никогда не было.       Под рукой всегда были лишь факты.       «Откройте рот, ваше высочество.»       «Поднимите задницу выше, ваше высочество.»       «И следите за своими коленями, ваше высочество, по правилам этикета они не должны разъезжаться.»       «Вы же не хотите, чтобы ваши подданные узнали, что у вас нет нахуй никаких манер, ваше высочество?»       Джеймс уже знает. Джеймс берет его на таран собственным языком, оттесняет на четыре шага назад, жалко, не усаживая на поверхность стола. И Стив стонет ему в ответ почти даже отчаянно, но, впрочем, ничуть не менее жадно — они натаскивают его идеально. Они выучивают его. Они станут заботиться? Нечто подобное не понадобится и никому не пригодится, но Джеймс все равно перехватывает жестокой металлической хваткой руку Стива ниже локтях отдирая ладонь от собственной глотки. Меньшее количество крови никому не придется по вкусу, а все же придется чрезвычайно к месту — вот о чем Брок думает, наконец, переступая порог и позволяя себе неспешно, развязно прикрыть за собой дверь. Его рука тянется к карману форменной куртки, сам он почти даже не смотрит — глядит только вперёд. Туда, где Джеймс разбивает бедра Стива собственным коленом в стороны и шумно, быстро дышит его воздухом, проталкивая язык в его рот снова и снова. Он точно будет согласен Стива здесь и разложить, и повязать, но на что-то подобное у них совершенно нет времени.       К тому же воздать Джеймсу должное чуток позже совершенно не сложно.       Где-то после того момента, как Стив сбросит с руки чужое влажное от темно-бурой крови, холодеющее сердце? Брок делает первый шаг от двери неторопливым движением победителя и того самого короля, то ли крысиного, то ли имеющего под собой целую гору из трупов. Он приближается. Он наступает. Он имеет определенный план? Скользнуть пальцем по экрану, выбрать иконку, выбрать диалог, дождаться, пока выскочит широкая полоска клавиатуры. Он точно обещает Мэй перезвонить, но ему слишком не хочется прерывать Джеймса. Ещё — не хочется видеть, как Джеймс обернётся к нему с рычанием и горящим глазом безмолвного речитатива.       «Моё, моё, моё, моё, моё!»       Общее всегда делится поровну. Оно может лгать. Оно может бегать. И ему спустят с рук даже обвинение в несуществующей трусости, но в конечном итоге все придет к одному. Брок вот, к примеру, заходит в диалог, а после отписывает Мэй сообщение ничуть не менее развязно, чем настигает чужую прелюдию, что больше похожа на настоящий секс. Потому что Джеймс наседает, Джеймс вжимается в Стива бедрами, а ещё толкается ими же, пока его развязный, бескостный язык почти дотягивается до глотки Стива, чтобы вылизать и ее. Вылизать его всего, что снаружи, что изнутри, собрать весь его вкус, собрать весь его запах и обокрасть его, но не на власть и не на справедливость. Обокрасть Стива на него всего, выжрать, сглотнуть — не подавиться.       Брок просто перебирает шаги. Брок просто перебирает кончиками пальцев буквы клавиатуры. Брок отправляет.       «Зайка, вышли-ка мне в кабинет Пирса Родригеса с аптечкой. И пусть Джек с Таузигом перебьют патруль. Нехуй шарахаться без дела по этажам.»       Он что-то забывает? Джеймс почти насильственно выжирает новый стон и вдыхает со сладким, озлобленным удовольствием, от которого даже у Брока все стягивает, стягивает, стягивает. Колено вздрагивает на новом шаге. Дергается подбородок. Стив пытается материться, а ещё пытается толкнуть Джеймса плечом, но все же проигрывает и чрезвычайно быстро. Сейчас? Много раньше. Брок ведь говорит ему:       — Не верю, ваше высочество, — а его никто не слушает. Будто он ветряная мельница. Будто он просто тупоголовый попугайчик, повторяющий одно и то же. Только говорит ведь снова, и снова, и снова: — Не верю вам, не верю в вас, не верю в каждый из ваших шагов, ваше высочество. Вскрывайтесь.       Стив держится. Он стоик или вроде того. Брок не сильно-то разбирается, в концлагере ему никто философию не преподавал. Нет-нет, уроки, конечно, были, но таким урокам против лица выживания цена не больше цента. Или стоимости презервативов? Стив держится, Стив избегает, Стив юлит. И именно это ровняет их с Джеймсом лучше чего-либо иного — со своей сраной, что волчьей, что человеческой жестокостью они не умеют обходиться нахуй. Другие не поддержат? Брок скривит губы и станет осуждать? Брок пихает телефон в карман, не дожидаясь ответа Мэй, а ещё подступает к ним обоим беззвучно и с чрезвычайным удовольствием. От начала и до конца? Особенно в тот миг, когда под подошвой берца ничуть не случайно оказывается голова Пирса. Она покачивается, будто желая его уронить, но Брок продавливает — всегда.       И поэтому Джеймс возвращается в Вашингтон. И поэтому Стиву больше некуда убегать. И поэтому же — череп Пирса трещит под его шагом, исходя трещинами жестокого, волчьего следа. На него для завершения всей исключительной картинки надо ещё разве что сверху поссать, но подобное, чрезвычайно волчье и не человеческое, Брок все же сдерживает. Пирс ему не враг. С Пирсом бился не он. Вот когда дело дойдёт по Шмидта… Тому потребуется меньше суток, где бы он ни находился, потому что на грани смерти ГИДРА всегда приходит в движение во имя того выживания, которого в этом веке для нее совершенно нет. Закончилось всё. Другое — не по ее душу.       Ничего другого для нее просто не существует.       Смерть, смерть, смерть — удовольствие. Брок вдыхает его, чувствуя, как лезут клыки. Брок проталкивает его смрад в самые нижние отделы легких, чтобы не выветрилось слишком быстро. Стив сдается, сдаёт позиции и больше уже не бежит. Еле отдирает собственный покрасневший рот от жадного Джеймса, голову запрокидывает, тяжело, быстро дыша. Ему нужно следить за периметром, ему необходимо беречь собственную горделивую задницу, но Брок видит, как он обнажает горло и как прикрывает глаза, пытаясь заведенно толкнуться бедрами Джеймсу в ответ. Не то чтобы у него получается. Не то чтобы Джеймс позволяет. Неистовый в собственном голоде, обнажающем Стива ничуть не меньше, чем его самого, Джеймс вылизывает его горло, прихватывает человеческим зубом кожу, успевая оцарапать и волчьим клыком. Броку ведь нравится так? Броку нравится наблюдать за тем, как меняется мир, в этот момент не хватает лишь самой малости.       Ему хочется тоже — чтобы Стив смотрел. Чтобы Стив видел, как это происходит. Чтобы Стив смог прочувствовать момент и чтобы в следующий раз не посмел поворачиваться к нему спиной.       Поведя плечами, Брок останавливает собственный шаг, как только достигает их, а следом протягивает руку. Почти без жестокости. Почти без давления. Только настойчивость? Он обхватывает влажное от темно-бурой крови то ли волчье, то ли ублюдское сердце, и забирает его из крепкой хватки Стива без единого предложения.       «Отдай это мне, Стив.»       «Отдай и постарайся больше не подбирать всякую срань с пола, Стив.»       «Ты ведь хороший мальчик?»       У них нет ни единой проблемы с чем-либо, но определенная задача формирует в сознании Брока ещё на пороге — у глаз Пирса кислотно-зеленый цвет. И они горят. И они пылают, пока волчий запах тянется от него еле-еле. Химоза, аконит или что-то новенькое? Брок должен знать, потому что любое правление всегда выстраивается на фундаменте превентивных мер. Брок должен знать, Брок должен попробовать, Брок обязан сказать — Стив может выдумать себе сказку и прописать все ее детали, но она все равно останется сказкой.       Глупой, будто тупой клык молочного волчонка.       И самонадеянной — будто щенок.       Стив раскрывает глаза, только почувствовав, что ладонь опустела на самый главный трофей, который не сдался ему нахуй. Стив раскрывает глаза, влажно облизывает собственный, раскрасневшийся от чужих голодных поцелуев рот, а ещё смотрит на Брока в упор. Действительно ждёт? Он стервец и он глядит свысока, наплевав даже на то, что Джеймс — единственный из них троих, кому явно нужен поводок. Ещё секунд десять, ещё двадцать подобных и он точно разложить Стива прямо поверх этого стола, а после будет трахать с упоением до самого рассвета, но ни за что не разожмет металлической хватки. Она сейчас заменяет любой подорожник, любое плацебо и любой жгут на вспоротой руке Стива, пока Стив не заменяет никого вовсе. Джеймса ведь волновало это? За этим было забавно наблюдать и Брок просто решил — не лишать себя удовольствия.       Мир менялся.       На меняющийся мир всегда было приятно смотреть.       Стив же ждал то ли слова, то ли выстрела в упор, и в этой ночи Брок был чрезвычайно беден на что-то подобное. Подкинув чужое мертвое сердце в ладони, будто мешочек со склизким дерьмом, он ухмыляется шире, а после тянет руку к лицу. И пока всему человеческому по-глупости чуждо волчье, волчьему не чуждо ничто совершенно. Вроде тупых телешоу, унитазов или того же мясоедства. Последнее вроде начинает с волков, не так ли? Брок больше любит заканчивать. И видя, как Стив почти задерживает дыхание в ожидании, раскрывает клыкастую, человеческую пасть. Она смыкается тут же, жестокий зуб выгрызает один из наполненных вязкой, успевшей остыть кровью желудочек. Второй задевает просто, чтобы в следующий раз было неповадно, но он откликается — выплескивает немного тёмно-бурой крови на его подбородок. Джеймс дергается от звучно разрывающихся, жилистых мышц, оборачивается с выражением омерзения и неверия на собственном лице.       Думает ли он, что Брок умеет только повышать ставки? Брок — просто игрок. Брок любит смотреть. И смотрит прямо Стиву в глаза, видя, как тот сглатывает, когда его, Брока, рот наполняется не волчьей и не человеческой кровью. Еле теплая, вязкая, с мелкими свернувшимися сгустками красных телец, она прижигает его слизистую отдаленным привкусом аконита, что не походит сам на себя, а ещё жалит язык слишком очевидным ядом. Серебро? Просто химоза? ГИДРА превосходит сама себя, вряд ли пытаясь разыскивать тех, кто превзойдет ее, но — Брок существует. Смотрит только Стиву в глаза, почти с сожалением не находя времени на то, чтобы нахально ухмыльнуться Джеймсу. Тот кривит губы, издает тошнотный звук и точно после спиздит что-нибудь о банальном — не будет с ним целоваться.       Как долго на таком целибате продержится?       Брок выдирает весь желудочек чуть ли не с корнем и медленно, с озлобленным удовольствием пережевывает, отбрасывая остальной кусок сердечной мышцы куда-то в сторону. Она ему больше не нужна. Все необходимое — он уже выяснил. Дернув головой, он сплевывает прожеванный, подранный клыками кусок плоти, следом собирает всю кровь в ком поверх языка, не позволяя ей затечь в горло. Умереть посреди испытания ядерного оружия? Метким плевком он выстреливает мертвому Пирсу в задницу, и отказывается перед кем-либо оправдываться за то, что удержаться именно от этого не удается.       Кто-то, правда, вряд ли ещё станет что-то с него спрашивать.       — Генномодифицированный щенок. До него скорее всего успели сделать пару десятков пробников. И они точно вывели новый вид аконита, — потянув руку вверх, он утирает заляпанный кровью подбородок рукавом форменной куртки и оборачивается назад к Стиву, сглатывая послевкусия чужой ядовитой крови. Раскрасневшийся, с зацелованным ртом и почти удивленной сталью, переливающейся цветом уральской резервации на глубине зрачка. Он ведь не ожидал? Против всей его жестокости Брок мог выставить войска, но вначале выступил Джеймс. Теперь подошел он сам. Стив мог бежать, но явно понимал уже — это было так же бессмысленно, как грозить богу палкой. Хотя бы потому что все боги давно уже были мертвы? Оскалившись человеческой пастью и чувствуя жилы мышц, застрявшие у клыков, он пожимает плечами. А после добавляет почти безобязательно: — Ты это, в следующий раз, как появится грязная работенка, зови, Стив, не стесняйся. Все-таки не чужие другу другу, — «люди». «Волки». Он ведь им с Джеймсом пара? Не то чтобы кого-то ебет, не то чтобы на кого-то влияет. Брок же насмехается, а ещё позволяет себе провокационно вскинуть бровь.       Напротив темнеющих глаз Стива, что пахнет привычной яростью и привычной похотью. Напротив того движения, которым он поджимает губы. Жесткий и непримиримый? Брок подходит, Брок берет обоих, а ещё Брок не станет нахуй ничего оплачивать, потому что — мир меняется. И за этим наблюдать приятно ничуть не меньше, чем за тем резким, остервенелым рывком, с которым Стив ломается. Прямо здесь. Прямо сейчас. Брок не успевает даже мыслено загадать вопрос: совратится или побрезгует? Джеймс вон кривится, потому что он привереда. В волчьей форме сырое, только что убитое не жрет, зато как из миски — так тут уже и похуй. В человеческой головы отрывает и даже может глотку перегрызть, но сердце… Чувствует ведь, что ядовитое и проклятое? Привереда и неженка, вот он кто.       Стив же — самый настоящий подонок.       Он дергается вперёд рыком, не пытаясь вырвать руки из металлической, берегущий любой вспоротый кровоток, будто подорожник, хватки. Он делает разве что шаг, а после опускает ладонь Броку на щеку тем движением, которым обычно дают пощечину. Щека, правда, не режет сознание болью в нервных рецепторах. Щека вздрагивает, откликаясь на изгиб ухмылки его рта. И весь порочный круг переполненной похотью лизни замыкается — Стив впивается в его рот собственным под аккомпанемент полного омерзения:       — Блять, вы оба в край ебанулись, — вот что Джеймс говорит, вот о чем лжет, так и не выпуская руки Стива. Пережать ниже локтя, но выше вспоротой кожи. Запомнить время. Сменить через… Сколько? Стив впивается в его рот, вылизывая ему оба верхних клыка собственным языком, а ещё спускает ладонь ниже и впивается ногтями в затылок, царапаясь почти на излом. Кожу начинает жечь сразу же, потому что его рука перемазана проклятой и ядовитой тёмно-бурой кровью не человека и точно не волка. Но Брок выстаивает. Брок самодовольно рычит ему в ответ, чувствуя, как Стив ранится о его клыки, заменяя весь жалящий слизистую яд собственной кровью.       Проходят ли они его сраную проверку? Брок просто не станет рассказывать им обоим, что ему ещё есть чему их научить. Брок просто подождет, Брок просто запасется попкорном. Потому что ему слишком нравится смотреть.       Как меняется мир.       И как он перемалывает попадающиеся под колеса чужие тела.