Пей со мной, сукин сын

      От Стива пахнет кровью и, чувствуя этот запах, Баки не может вспомнить, когда в последний раз был настолько доволен. Все самое страшное ждёт впереди? Все самое страшное умирает так, будто его никогда и не было. Шрамы сознания, увечья, опасность… От Стива пахнет, но на самом деле пасет кровью ничуть не меньше, чем среди всего кабинета Пирса пасет разрастающимся вширь трупным запахом. Они ведь убирают тело? Сжигать его оказывается негде, да к тому же Брок почти даже настаивает — оставить Пирса здесь, оставить, оставить, оставить его для всех остальных, кто переступит порог этого кабинета.       Не то чтобы кто-то отказывает ему. Не то чтобы хоть кто-то решается спорить с ним.       Потому что авторитет Брока непогрешим? У них находится пара-другая задач, что много важнее. Не проходит и пяти минут с момента, как она вваливаются через порог, как прибегает напряженный, пахнущий легким волнением Родригес. Он приносит с собой аптечку, в первую очередь находит глазами Брока. Тот взгляд, которым наемник прочесывает его тело с головы до ног в поисках травм, является почти ощутимым. Настолько же, насколько его облегчение напротив трупа или скользкого, заляпанного кровью Стива пола.       Эта кровь затягивает собственным запахом все помещение, будто дымка тумана, что всегда собирается в низине. Баки мыслит об абсурдности — выше кабинета Пирса нет ничего и никого. Дальше только небесный купол, какие-то призраки мертвых богов. Или тот живой придурок, сама гордость и сама нация, что считает себя подобным им? Это приносит удовольствие, потому что он все ещё жив, а еще приносит привычную, удобно сидящую поверх кожи ткань бесконечной, бессмертной злобы.       За всю его ложь. За все его лицемерие. За все отсутствие хорошего? Родригес приносит аптечку и отдает ее Баки, но лишь потому что Баки забирает ее у него сам. Оттаскивает Стива к столу, усаживает на край, принуждает, принуждает, принуждает снять верх капитанского костюма. Стив двигается напряженно и каждым собственным движением пытается уйти в отказ с такой настойчивостью, будто он то ли слабоумный, то ли просто кретин. Или правда верит, что теперь его кто-нибудь выпустит? Пирс пускает ему кровь. Стив — в отместку пускает Пирса на ту сторону и запирает за ним дверь.       Родригес просто приносит аптечку.       Баки ожидает? Вряд ли того довольства и удовольствия, что получает в итоге. Личная аптечка СТРАЙКа вмешает в себя с десяток пакетиков с гемостатическим порошком, шприцы с обезболивающим, три блистера военного Модафинила. Такой дозой последнего можно было бы выкосить табуна два лошадей, и не то чтобы Баки пытается пропихнуть все таблетки Стиву в глотку собственным кулаком, но все же — мыслит. За всю ложь. За все лицемерие. И за каждый побег? Мэй приходит следом за Родригесом через три минуты времени и приносит мелкую, ополовиненную бутылку с водой, не пытаясь красоваться ни росчерком чужой крови на собственной щеке, ни блестящем в глазах самодовольством, когда смотрит на Стива. Ей явно нравится это, его потасканный, побитый вид, ничуть не меньше, чем нравится самому Баки, пока Баки самую малость хочется свернуть ей голову. Он успевает? Стив отказывается от таблеток, а ещё оказывается самым поганым пациентом из любых возможных. Сам себе и гемостатический порошок сыпет на руку и бок, сам собирается зашивать… Вся эта его самостоятельность против скрежещущих зубов Баки живет от силы минут пять, но явно по причине появляющегося рядом с ними Брока, который заканчивает отдавать приказы.       Тело Пирса усадить за стол. Пожеванное сердце Пирса положить на столе. Вызвать Хелен в Трискелион прямо, блять, сейчас. Занята? Мэй говорит ей, что их раскрыли и Брок при смерти, не нуждаясь в дополнительных командирских приказах так же, как и в том, чтобы любить или восхвалять — власть, справедливость, наивысшую инстанцию… Для чего? Не будучи волком, Стив обращается крайним ублюдком ещё задолго до того, как приходит за Баки в этом веке, в моменте же обращается — самым поганым, худшим из возможных пациентом.       Не то чтобы Баки видел их такое уж большое количество. Не то чтобы Баки натаскивали на что-то помимо побед и убийств.       Или того же Брока? Когда он заканчивает с выдачей указаний и получает пару отчетов о зачищенных этажах от Джека, Стив успевает истратить три пакетика гемостатического порошка и выглядит, как одна из тех проституток, с чьих задниц тупоголовые уроды так любят снюхивать кокс. Конечно, не раздевается полностью. Конечно, перебивает Баки обе руки, когда тот пытается стянуть с него верх костюма сам. Баки не бьет его отнюдь не потому что Стив обладает какими-то не въебаться охуенными привилегиями.       Баки не бьет его за весь этот мудачизм, лишь потому что — Стив оказывается очень даже жив.       Является ли это привилегией теперь? Стив очень самодостаточный щенок, который совершенно точно не собирается нуждаться ни в чем, а ещё сам раскапывает в недрах аптечки закругленную иглу и моток хирургической нити. Зашивает, правда, все так же херово, как и в прошлом веке — Баки наслаждается смрадом крови с той же убежденностью, с которой дает ему время на выебоны. А после подходит Брок и это время просто схлопывается. С росчерками крови на подбородке и запахом чужой, тёмно-бурой крови изо рта, Брок забирает у Стива все права, все свободы и даже иглу с ниткой. Вспарывает когтем четыре кривых стежка на предплечье. Кратким, жестким взглядом предотвращает любой пиздеж в свою сторону.       То, что Стив считается с ним, не задевает вовсе, лишь дразня внутренности предвкушением будущего удивления. Когда Стив поймёт? Когда Стив увидит? Его хочется именовать слепцом, но все же он обыгрывает Баки достаточно убежденно, чтобы подобное имя было возможно ему присвоить. Ещё отказывается от помощи. Ещё — сглатывает, когда всю ту помощь Брок пихает ему в глотку, за пять минут времени быстро зашивая его предплечье. Кровотечение, что в первую минуту слишком походит на венозное, оказывается не настолько глубоким. Им хватает гемостатического порошка. Им хватает нитки, иголки и ублюдства Стива. Пока Брок шьет по предплечью, жестким, напряженным молчанием запаха собственного гнева расходясь по окружности помещения, Мэй с Родригесом успевают перетащить Пирса назад в кресло и даже не надорваться. Оба кряхтят так, что обманываться о весе их поклажи точно является глупым занятием, но Баки не отлавливает и единой мысли об одолжении и помощи в собственной голове. Когда они заканчивают и Мэй смеха ради подхватывает с пола пожеванное сердце, а после бросает его Родригесу, только кривится в отвращении.       Родригес взвизгивает так, что его точно слышно и на этаж ниже, и отбивает сердце, будто волейбольный мяч. Десятком секунд позже — блюет где-то в углу кабинета.       Баки дожидается, пока Стив снимет верх костюма, дожидается, пока подействует гемостатический порошок, дожидается, пока Брок подойдет и просунет все ублюдство Стив поглубже в его глотку. Когда последний стежок поверх чужого крепкого, воспаленного предплечья оказывается затянут потуже, Баки вытаскивает из аптечки тюбик мази. Замечает, насколько новенькой, почти сияющей от чистоты выглядит аптечка? Либо СТРАЙК отмывает ее после каждого вылета, либо не использует, просто заменяя все просрочку на препараты с нормальным сроком годности. Баки не спрашивает. Баки не интересуется. Брок заканчивает с рукой — без лишнего слова передает ее на поруки Баки, а сам переходит к боку под аккомпанемент топота Мэй, которая носит по кабинету, дразня блевоту Родригеса сердцем, которое держит на вытянутой руке. Ни он, ни она не пахнут волчьим родом, но играются подобно настоящим щенкам.       Не то чтобы кто-то пытается их усмирить.       Не то чтобы Стиву нравится происходящее.       Его запах звучит злобой. Его лицо выражает тот самый надменный скептицизм, что очень был бы рад высказать Броку за несуществующую кривизну его идеально ровных стежков — он отмалчивается. Минуту, две, десяток… Баки просто находит в аптечке обеззараживающую, противовоспалительную мазь и скручивает ей голову в виде пластмассовой крышки, а после выдавливает на пальцы живой руки, не имея ни малейшего желания получасом позже вымывать ее из стыков железных щитков. Мазь, конечно же, воняет отвратительной, режущей рецепторы химозой. Стив, конечно же, пытается отдернуть руку прочь, потому что он очень гордый хуй.       Только бежать ему больше некуда. И на самом деле — больше нечем лгать.       Следом за каждой нотой запаха его удивления, следом за каждой нотой его вряд ли в полной мере физического удовольствия — когда Баки подлетает к нему, Стив не настолько ранен, чтобы потерять любую возможность отбиваться, а ещё не настолько при смерти, чтобы согласиться на полумеры. Последние он, к слову, вовсе не переваривает — соглашается с Баки, не соглашаясь на него. Соглашается даже с паскудой-Броком. Это согласие, конечно, не забирает из его тела мудачизма, но на удивление приходится очень кстати: когда Стив пытается отдернуть зашитую руку и когда Баки рычит на него тем утробным, предупреждающим рыком, что заставляет Мэй споткнуться на ровном месте и чуть не грохнуться на пол.       Сердце она все же роняет и то прокатывается влажным комом через половину кабинета, оставляя за собой склизкий, тёмно-бурый след.       Но Стив соглашается. Бесится. Смердит, что кровью, что злобой, и все равно позволяет Баки намазать предплечье мазью прямо поверх стежков, оставленных Броком. Не то чтобы Баки отказывает себе в удовольствии пару раз неслучайно на них надавить. Не то чтобы Стива с его молчанием лживой покорности хватает хотя бы на двадцать минут. Он говорит:       — В этом нет необходимости, — и смотрит на Баки в упор, полностью игнорируя тот новый шов, которым Брок стягивает вместе два края пореза на его боку. Без жалости, без обезволивающегося, без рывков — внимательные, четкие движения рук и отсутствие любого вопроса, нужна ли Стиву передышка. Потому что на самом деле она ему не нужна. Потому что на самом деле Стив гордый и очень самостоятельный хуй. Он бы себя и сам зашил, и сам бы мазью намазал, а потом все равно Броку пришлось бы отгрызать его гниющую руку. Суперсолдат ведь был неуязвим? У него точно не было слабостей, а ещё не было никакой совести — ещё полчаса длительности подобного взгляд и у Баки бы точно заболел тот лоб, в который этот взгляд упирался.       Жесткий. Непримиримый. Стив все ещё считал их трусами? Ему стоило вернуться в начальную школу и научиться считать заново. Ему стоило выйти нахуй на ту сторону, а после зайти обратно и нормально — на эту. Чтобы поменьше ереси в башке, а ещё чуток побольше той самой адекватности расчетов: Стив не умеет шить, но умеет Брок; Стиву нужно сидеть смирно или Баки может вымазать его в обеззараживающей мази хоть с головы до ног. Баки ведь совершенно не сложно? Баки нравится, как от Стива пахнет, а ещё нравится слышать стук его сердца, потому что теперь оно живо, потому что теперь у них есть подтверждение, есть факты и потому что лгать и дальше у Стива не получится.       Баки ведь пригрозит ему гибелью?       Баки хлопает его по руке, прямо поверх свежего шва и всего слоя мази, и говорит, будто снимает пистолет с предохранителя:       — В чем нет необходимости, так это в твоем пиздеже, Стив, — расшаркиваться с ним или его благодарить не имеет смысла. Нежничать, полюбовно смотреть в ответ, а может даже предложить обезболивающее — Баки не настолько щедр, чтобы разбазаривать собственную жизнь попусту, и к тому же Стив не обладает ни единой каплей милосердия. Вскинув к нему глаза следом за шлепком, Баки скалится на секунду, проформы ради, а после дергает в сторону непроницаемого, сурового и смердящего кровью Стива подбородком. Добавляет без предложения альтернативы: — Ебало на ноль и рожу подними.       Где-то у Стива за спиной смешливо фыркает Мэй и, наконец, возвращает пожеванное сердце Пирса на то место, где оно должно быть. Кусок плоти плюхается в центр стола с омерзительным звуком. Стив омерзительно медленно поднимает подбородок выше — и, конечно же, в кратком ожидании жестокости дергает плечом, когда Брок склоняется к его боку, разгрызая хирургическую нить зубами. Баки просто отмалчивается.       Обо всем? Как минимум, о том, что Стив — сучка. Для середины, о том, что рот Брока надо бы обеззаразить средством для мытья унитазов. И в конце концов, о том, что Стива это так же касается. Из всего отчета, который выдает Брок, слишком быстро оказывается понятно простое и важное: ровно там, где ГИДРА списывает Баки в утиль, она же продолжает работать, выводя твердой, не дрожащей рукой контролируемой селекции новый вид волков. Генномодифицированных? Ещё более сильных? Ещё более яростных? У них горят зеленым светом их ублюдские глаза, а ещё химоза в крови и при том, насколько Стив самостоятельный, гордый хуй, Брок приказывает вызвонить Хелен именно поэтому.       Ведь жизнь Стива уже выставлена на счетчик? Если кровь Пирса была ядовита, то, вероятно, они с Броком подохнут одновременно, и эта смерть будет ещё тупее, чем даже подохнуть от выстрела в упор. Баки, пожалуй, посмеется. Баки определенно будет ржать, пока не сдохнет и сам. Но прямо сейчас просто дожидается, пока Стив поднимет свой нахальный подбородок белого человека, и попутно передает Броку тюбик мази. Чем большее ее покрывает кожу Стива, тем слабее под натиском химозы становится смрад крови — Баки подступает ближе. Баки подхватывает широкой металлической пятерней Стива под подбородком и давит снизу, требуя откинуть голову. Это ведь обязательно? Совершенно нет, но ему хочется видеть, как бледная, к мелкими сухими росчерками крови шея Стива открывается, а ещё ему хочется поиздеваться. Выдразнить чужой злой взгляд собственной широкой ухмылкой. Выдразнить, выдразнить, выдразнить — Стиву не куда бежать, а ещё он не в состоянии здесь с Баки соревноваться, потому что его нижняя губа припухшая и треснутая.       Если он ухмыльнется, ему будет очень и очень больно.       Но вряд ли настолько же, насколько становится, когда звучит:       — Пирс и ГИДРА? — Брок не поднимает головы, не бросает лишнего взгляда в сторону перешептывающихся о чем-то Мэй и Родригеса, что встряли у широкого, панорамного окна, и выдавливает на пальцы немного мази. Снова выебывается? Стив кривит уголок губы в остром раздражении и все ещё смотрит Баки куда-то меж глаз. Не стреляет, но примеряется — эта ложь выглядит почти нелепо среди всей правды и всего довольства самого Баки. Стив живой. Стив настоящий. Стив существует. И убивать его теперь вовсе нельзя? Когда-нибудь, может, придется. Когда-нибудь настанет момент, Баки же будет бдеть, будет ждать, а ещё будет всматриваться, не произнося: шаг вправо, шаг влево. Место позици силы, какой бы громадной она ни была, на самом деле всегда чрезвычайно шаткое — на любого щенка, найдется волк, на любого волка, разыщется альфа.       И на любого альфу придется генномодифицированное чудовище с пенящейся пастью?       Сейчас Стив жив. Завтра — не существует. Чуть вдавив кончики пальцев в его подбородок, Баки задевает живой и теплой подушечкой большого его нижнюю губу, тут же озлобленно скалясь, когда Стив говорит:       — Сидел у верхушки… — и двигает губами, почти портя всю его ничуть не филигранную работу. И прячется за ней ложью о том, что он тут вообще-то чрезвычайно занят, он совершенно не может разговаривать. Верить ему — принести себе смерть; но верить в него уже будто бы не настолько зазорно, как было хотя бы вчера. Баки не торопится. Баки доволен уже, но пока никуда не спешит, а ещё в крепком кулаке держит важное устремление: вылизать его, вытрахать и, на злобу самого Стива, даже вылюбить. Ему ведь это не понравится? Он точно будет в бешенстве, Баки же будет хохотать, хохотать, хохотать.       Пирс умирает. В него никто не стреляет. Никто не сворачивает ему голову.       Сама справедливость вырывает ему его темно-бурое, почти черное сердце и сжимает в хватке руки с такой устремленностью, будто оно на весь будущий век станет трофеем… Чего-то определенного? Брок отгрызает от этого трофея кусок собственным волчьим зубом и человеческой пастью, потому что ему плевать, а ещё потому что он никогда не был тем, кто подчиняется хоть кому-либо. Он не собирался становится таким волком. Его самомнение было ему слишком дорого.       Пока им со Стивом на его самомнение было охренительно плевать.       Могло ли оно умереть без внимания? Такие не умирали по принуждению, но всегда с легкостью дохли по собственному выбору. Такие, как Брок всегда говорили:       — Ну-ка, послушай меня, — если бы Стив мог, он бы точно выстрелил Баки меж глаз собственным взглядом ещё минут десять назад, и именно в этом была проблема — он больше не мог. Он был доволен. Он был бы даже рад, если бы они все не находились среди минного поля. Он рассмеялся бы даже, если бы глотку так сильно не стискивала война. Или его собственная власть? Брок замирает прежде, чем говорит, потому что считывает ложь Стива так же хорошо, как его попытку спрятаться где-то в текстурах той первой помощи, что Баки оказывает ему буквально насильно. Брок распрямляется, Брок целится собственным взглядом куда-то Стиву в зрачок. Если они будут драться, Баки не станет их разнимать, но постарается успеть спиздить из кармана куртки Брока пачку. Или просто понадеется, что та выпадет от резких движений сама? Если они подерутся сейчас, у Стива разойдутся швы и он сдохнет первым, но, впрочем, есть лишь жалкая вероятность — Баки не станет вмешиваться. Баки выглаживает его нижнюю губу подушечкой собственного пальца, покрывая кожу смердящей химозой мази и забывая сообщить: не вкусное. Лучше не слизывать. Лучше не сглатывать. В любом случае Баки не станет с ним целоваться вновь, пока Стив не выполощет собственный рот раз десять, но факт отсутствия предупреждения обозначает — ничего не меняется. Кардинально. Основополагающе. Фундаментально. Стив ведь жив? Очень даже да, а ещё он самая настоящая сучка и Баки ему это ещё припомнит. Брок же говорит: — Я за твою жопу собственную рвать не стану, ясно? Либо вытаскивай из нее свой чудный язык и начинай вести себя нормально, либо твое сердце будет следующем. Усек?       Все-таки не дерутся, пока волчий, концлагерный жаргон дразнит слух затаенным рычанием угрозы. Ни единая из них больше не имеет собственной ценности? Ничего не меняется. Завтра не существует. Все то страшное, что ещё может случится, Баки знает на пересчет и потому оно умирает. Живой, дышащий и все такой же непомерно зарывающийся, как в прошлом веке, Стив дразнит его человеческое нутро довольством, дразнит его волчье нутро согласием. Их пара ведь достойна их теперь? Их ублюдочная пара с отсутствующим инстинктом самосохранения закатывает глаза Броку в ответ и отказывается уделять ему даже секунду собственного внимания. Эта собака лает, лает, лает да никогда не кусается, вот что Стив произносит без единого слова.       И вот что говорит уже звуча почти безответственным спокойствием собственной интонации:       — Через пару часов Тони разошлет информацию с серверов ГИДРы, ЩИТ будет скомпрометирован. Пирс… — кто разрешает ему быть настолько лживо расслабленным перед лицом двух волков, но, впрочем — кто возносит его на пьедестал, к которому сученыш приклеивается накрепко. Баки не спросит, потому что знает ответ. Баки не задаст вопроса, потому что не нуждается. Стив рождает таким, Стив выучивает себя сам или ещё что-то другое, третье, новое, неизвестное — он живой. Он существует. И даже не морщится, когда через три секунды молчания Баки надавливает большим пальцем на его нижнюю губу. В рот сунуть палец не пытается, Стив все равно сжимает зубы. А ещё лжет, а еще не договаривает, а еще — знатно пиздит. На имени мертвеца у него дергается пульс, еще бьющееся сердце исходит дрожью. Баки слышит, как хмыкает Брок, возвращаясь вниманием вниз и вымазывая кожу Стива химозой поверх уже не кровящих швов. Брок правда остается удовлетворен? Стив добавляет, на несколько секунд разжимая барьер из зубов: — Нужно ехать в Нью-Йорк.       Баки даже не пытается — дразнить его язык привкусом смердящей мази, но все равно насмешливо морщится. Не говорит, не говорит, говорит.       «Поздно начал бояться меня, Стив.»       «Слишком-слишком поздно.»       Все его тайны, все его планы, вся его ложь и все его лицемерие — если Стив действительно мыслит, что они не спросят, то он не просто идиот, он настоящий король идиотов. На что он рассчитывает и на что он надеется? Брок говорит, что он бежит, а после, дни спустя, добавляет: они с Баки очень похожи. Заинтересованности к его очередному, охуительно таинственному пиздежу в Баки так и не рождается. У него внутри все уже под завязку забито вообще-то. Там и злоба, и волк, и вся животная ненависть, и каждая из ошибок ГИДРы — что-то ещё там не поместится, Баки же не настолько дорожит Броком, чтобы проводить генеральную уборку и выделять дополнительное место. Баки, в принципе, насрать.       Но Броку — никогда. Ему нужна информация, у него есть план, у него есть козыри. Баки балуется тем же до момента, пока Лили не превращается в альфу посреди его внимания, теперь же лишь мыслит: Броку реально не лень заниматься всем этим? Его место, его ведущая роль, его расположение на первом плане ему чрезвычайно дороги. Он надрачивает на них ничуть не меньше, чем на сиськи Стива или его, Баки, бедра. Он им и отсасывает, и под них стелется, только бы удовлетворить собственное жадное, жадное, жадное нутро. Сейчас дразнится, предлагая почти вопреки здравому смыслу:       — Или мы можем остаться, — на самом деле это провокация, потому что его интонация сменяется мгновенно. Рычание умирает, возрождается безответственность и кусачий, дразнящий флирт. В этот раз Стив глаза не закатывает, но отвечает слишком многим, позволяя себе кольнуть пространство вскинувшим голову запахом злобы. Бесится, что они не оправдывают ожиданий? Гневается, что они тупят? Баки позволяет себе рассмеяться зловредно и отступает разве что на половину шага, обтирая перепачканные мазью пальцы о бедро капитанского костюма. Стив кривит губы тут же. Его губы вздрагивают краткой искрой болью. Регенерирующая трещина не лопается коркой крови? Баки бы содрал ее собственными зубами, но рот Стива пахнет химозой, а ещё хер знает насколько ядовитой кровью Пирса. Ради второго Брок вызывает Хелен, через Мэй давя на жалость тем, что он якобы при смерти. С первым не делает ничего. Лишь говорит, почти нравоучительно похлопывая Стива по боку поверх швов: — Ну, знаешь. Встретить их у порога, набить им рожи, а после устроить какое-нибудь свидание. Джеймс очень хорош в ловле крольчатины, если ты не в курсе…       Злой смешок мелькает у Стива в глазах, стоит ему только увидеть, как Баки морщится от чужих слов. Брок издевается? Брок все контролирует. Оттого контроль над ним ощущается инклюзивным, чрезвычайным удовольствием. Оттого нахождение под его командованием предлагает привилегии защиты без обещания безопасности. Баки поводит шеей, случайно и совершенно точно не намеренно задевает плечо Брока металлическим локтем, когда поднимает руку, потягиваясь. Металл приносит удовольствие? Это просто металл. Он туп. Он холоден. Он является оружием.       Пока Брок требует, обходным маневром действуя вопреки — в ответ на каждую недомолвку Стива, предлагает апокалипсис и самоубийство. Эта стратегия срабатывает? Стив, конечно, король идиотов, но не настолько туп, чтобы не разглядеть происходящего. Стоит Броку отступить на половину шага, задумчиво перетирая покрытые мазью пальцы друг между другом, как Стив поднимается с края стола, становится ровно и твёрдо. Его высочество? Баки бы встал на колени, но волчье нутро не жаловало свидетелей в виде Мэй и Родригеса, все так и тусующихся у окна.       В ожидании рассвета? В поисках надежды?       Стив произнёс:       — Пирс сказал, что Фьюри причастен, но в архивах на него нет информации, — и Баки хмыкнул, уже забирая у Брока тюбик с мазью. Прикрутил ему голову на место, бросил с пластмассовым стуком в нутро аптечки. Пирс был ублюдком вдвойне, если прятался настолько хорошо, и у них был явно вопрос много лучше его лжи или манипуляций: мог ли Пирс чувствовать волчий смрад, если был генномодифицированным цирковым уродцем? С него сталось бы. Для него это было даже логичным. Напротив их вылета на нейтральную территорию и той ловушки, в которую они дружно вляпались посреди центра управления. Или даже раньше, прямо посреди казни… Если Пирс чувствовал запах Брока, если Пирс точно знал, кем является Баки — вероятно, он был в бешенстве после того полудня.       Волки, которым похуй на других волком, убиваемых на их глазах? Ошибка Пирса была банальна донельзя: он мыслил, что нет никого, кто мог бы бежать так же быстро, как он. Он мыслил, что нет равных ему по силе. Он мыслил, что нет равных ему по разуму. Там, среди казни, Баки сорвался бы с превеликим удовольствием и, впрочем, сорвался — чуть позже. Там, среди казни, Брок пах животным, слишком хорошо сдерживаемым бешенством.       И каждый из них был точно готов вспороть Стиву глотку на месте.       Но Пирс — просто не понимал, с кем решил связаться. И не понял бы никогда.       — Ещё скажи, что ты ему веришь, — сморщившись почти жалостливо, Баки сминает в металлическом кулаки пустые бумажные пакетики из-под гемостатического порошка и отступает в сторону. Он обходит стол, преследуемый внимательным взглядом Стива. Он вышвыривает их куда-то в мусорное ведро, стоящее рядом с мертвой ногой сидящего в кресле трупа. На удивление Мэй и Родригесу удается посадить его ровно, но только Баки задевает бедром подлокотник кресла, как Пирс тут же заваливается на бок. Стив говорит чётко:       — Под Фьюри весь ЩИТ, — и это не является оправданием. Это не является предложением. Это просто факт и Баки может распоряжаться им, как пожелает — вот как звучит интонация Стива. Любые обсуждения? Стив недооценивает его и вряд ли подозревает, как сильно Баки плевать на это. Стив подхватывает верхнюю часть капитанского костюма, сжимает ее в пальцах и просто направляется к выходу из кабинета. Какая суть-то? Они не поедут в Нью-Йорк, потому что сам факт существования Нью-Йорка это провокация. Его высочество власть никогда не прячется. Его высочество справедливость никогда не бежит от драки. Его высочество наивысшая инстанция для обращений всегда, всегда, всегда впихивает собственный кулак в чужие глотки и настоятельно советует — сглатывать и не блевать.       Не блевать и сглатывать.       Потянувшись вперёд, Баки упирается локтями в стол, развязно заводит ноги за ногу. Стив просто уходит? А он уже все сказал. Он уже все показал. Он здесь уже закончил. И все же — он сбегает вновь. Баки видит это в смеющихся, зловредных зрачках Брока, прежде чем тот оборачивается ублюдку вслед. Баки чувствует это в смраде крови, затянувшем чужой кабинет, будто туманная дымка, что всегда бывает лишь в самой низине. Добираются ли они до дна? Пирс компрометирует Фьюри лишь по одной-единственной причине: Фьюри может стать Стиву подспорьем в том случае, если в их схватке выживет именно Стив. У Фьюри есть власть, у Фьюри есть голова на плечах и она достаточно умна для того, чтобы работать с таким, как Пирс, а ещё… Для чего-то определенного? При всем собственном бахвальстве и всех достижениях ГИДРы Пирс никогда не посмел бы сделать ставку на что-то одно хотя бы из-за принципа многоголовости собственной конторки. Поверить в то, что он был убежден в собственном выживании, было невозможно.       Поверить в то, что он просто сбросил в руки Стиву посмертный проклятый подарок — не составляло труда.       Убийство Фьюри или его попытка, потеря возможного союзника, потеря времени, проблемы… Стив ведь проверяет их? Стив просто поднимается с края чужого рабочего стола, когда они с Броком заканчивают, и уходит, не оборачиваясь. Будто ему плевать. Будто не от него смердело удовольствием с полчаса назад, когда Баки вылизывал ему щеки изнутри и очень держался, чтобы просто не разложить его на столе. Заменить смрад крови собственным запахом. Заменить каждую ложь и каждую тупоголовую мысль Стива собственным присутствием. Как бы ему не хотелось соглашаться, но подобный секс не был целесообразен — его волчье нутро не собиралось делиться, а ещё не собиралось оставлять в живых ни единого свидетеля.       Кроме разве что Брока, который уже сказал:       — Значит мы должны быть над ним, — и Баки буквально увидел, как его слово врезалось Стиву в спину. Вздрогнули мышцы, подобрались напряжено бока, покрылись мурашками ямочки на пояснице. И эти блядские капитанские брюки с низкой посадкой — Баки не собирался приударять за ними, точно рассчитывая нагнать их где-то на пороге раздевалки, а после снять со Стива собственными руками. Без чужих глаз. Без чужого присутствия. Что насчет Брока? Брок был подобно вечному, неубиваемому лишаю — заебывал знатно, но иногда почесываться было даже немного приятно. В границах разумного. В границах геноцида. В границах войны. Стив точно слышит его волчье слово и мышцы его спины напрягаются, но он не оборачивается. Он очень самостоятельный и очень гордый хуй. Брок глядит на него ещё с пару секунд, а после оборачивается к Баки вновь. И за единый шаг Стива до порога интересуется нарочно громко, нахально: — Не то чтобы у него есть выбор, не правда ли, Джеймс?       Он точно имеет в виду Фьюри. Он точно имеет в виду Стива. Он точно говорит о ком-то определенном, а ещё точно дразнится, Баки же ему в ответ лишь глаза закатывает, отказываясь — отгадывать, играть в эти блядские игры или потворствовать его пиздежу. Потворствовать каждой из тех угроз, что бегут следом за Стивом? Баки плевать, потому что ничего не меняется и не изменится уже никогда. О чем бы Брок ни говорил. О чем бы Стив ни лгал.       Баки был просто доволен, а ещё собирался забрать себе противозаконный секс, забрать себе противозаконный завтрак, забрать себе все, чего коснётся глаз и до чего дотянется когтистая лапа. Это будет напалм или ядерная боеголовка? Довольство ширится изнутри урчанием волчьего нутра, что откликается на шикарный вид сзади — вид на того самого Стива, что так и не останавливается, так и не оборачивается. Брок негромко, урчаще смеется, уже щелкает пальцами, отзывая Мэй и Родригеса прочь от окна.       И все же — кого имеет в виду? Баки не спрашивает. Баки не задаст вопроса ни сейчас, ни завтра, потому что Баки охренительно плевать — Стив жив. И все то, что может быть страшнее, уже мертво.       Потому что ничего страшнее живого, настоящего Стива существовать просто не может.