Пей со мной, сукин сын

      Тугая намотка эластичного бинта врезается в ребра. Каждый оставленный Броком стежок зудит злобой. Под носом все ещё смердит той мазью, которой Баки покрывает его нижнюю губу. Вид из окна перевешивает? У Фьюри просторный, широкий кабинет на этаж ниже того, что когда-то принадлежал Пирсу, а ещё красочный обзор на изрезанный силуэтами зданий горизонт Вашингтона. Где-то впереди, у самой земли, уже занимается заря. Чуть левее из-за края медленно выкатывается яркий солнечный шар.       Действительно желтый? В дымке рассветного тумана он выглядит почти багровым от крови и не позволяет смотреть на себя дольше десятка секунд, но Стиву его позволения, что выстрел в упор — он смотрит все равно. Смотрит, и ждёт, и мыслит: тугая намотка эластичного бинта, который Брок швыряет ему, будто кость, с час назад, врезается в ребра и причиняя неудобство. И тоже не позволяя? Забыть, забыть, забыть, никогда не вспоминать, вернуться на часы назад и все же успеть дотянуться до пистолета… Брок швыряет бинт ему, но тот самый Баки, которого Стив так и не отстреливает первым, успевает перехватить пропахший медикаментами ком ещё в полете.       Тот самый Баки, что остается в живых, не теряет и грамма собственной трусости, вместо этого обнажая большее — той трусости никогда не было. Обещанные проблемы были иллюзией. В убийстве не было необходимости.       Все, что было у Стива — несколько секунд времени и ещё теплое сердце Пирса, почти стиснутое в кулаке. Он начал именно так, как ждал. Он отказался вымаливать мораль именно так, как собирался. Пирс был человеком, Пирс был волком, но, вероятно, решающим было другое — Пирс был злом. Стив просто мыслил. И смотрел на медленно поднимающееся над горизонтом солнце. И ждал. Он ошибся, забыв тронуть разумом отягощающие последствия собственных сантиментов? Настоящее было мертво. О сантиментах не шло и речи. Баки кинулся к нему, остервенелым, жестоким рывком взбешенного до крайности подобия настоящего волка — поцеловал. Выжег собственным ртом, вымучил языком, вытребовал отступить и добился удовольствия, удовольствия, удовольствия.       Стиву не составляло большого труда убить его.       Баки не составляло тоже — большой сложности сбежать, трусливо поджав хвост, или снова потребовать чего-то несуществующего. Вроде настоящего? Вроде полюбовного? Или чего-то исключительного, до зубного скрежета морали честного? Стив просчитывает сантименты постфактум, пока чужие руки зашивают его, будто подранную псами плюшевую игрушку, а еще пачкают в мази сомнительной необходимости. Мазь пахнет просто отвратительно. Никаких сантиментов, что могли бы обличить его несостоятельность против лица уже начавшейся чистки, внутри себя Стив не находит.       Брок же выебывается и блестит злым, но дразнящим глазом каждый раз, когда смотрит на него в упор. Он ведет Баки за собой? Это абсурдно. Стив не мыслил подобным ни единожды и мыслить отказывается, как только размышление сменяет собственный вектор, выискивая подлость, выискивая ложь, или выгоду, или все ту же трусость… Стив не находит. Стив смотрит на них в упор, считывая каждое движение, каждый звук интонации и каждое слово. Они едут за ним, потому что они идиоты, но, впрочем — никто не спрашивает у него, что происходит. Никто не задает вопроса, почему Пирс мертв. Никто не трясется от ужаса, хватаясь дрожащими ладонями за восклицания о том, что Стив обязан — обеспечить им безопасность и дать гарантии.       Но Стив ведь обязан? Ничего. Никому. Ни раньше, ни сейчас, ни в любом существующем завтра. У него есть план теперь и у него уже формируется стратегия — ни Баки, ни Брок не ведутся на его предложение поскорее сбежать в Нью-Йорк и замести все следы. А ведь у Стива там Тони. А ведь у Стива там и гарантии, и даже какая-то вшивая безопасность, и возможность на время скрыться от пристального глаза ЩИТа… Насколько он зорок в реальности? Он охренительно слеп и за это поплатится в первую очередь, пока Брок под руку с Баки все ещё два сапога пара. Волчий род. Мохнатые лапы. Острые клыки. Они всматриваются в него все прошедшие часы не менее настойчиво, чем он вглядывается в них даже там, в помывочной, когда ставит Брока на колени и сгребает его волосы в горсть кулака. Предлагать отсосать не приходится, раскладка и так достаточно пространна, но Стив все равно смотрит ему в глаза чередой молчаливых приказов.       «Мое командование не обсуждается, Рамлоу.»       «Либо вы помните о своем вшивом месте сами, либо вам напомнит о нем именная пуля, Рамлоу.»       «А теперь откройте рот, и давайте посмотрим, встанет ли вам поперек горла вся моя власть и как быстро это произойдет.»       Брок ухмыляется ему в ответ. Брок подмигивает ему? Он слишком хорошо знает собственное место, пока Баки не обладает ни единым подобным, и все же оба они в прошедшей ночи — переступают порог. Квартиры или кабинета Пирса? Стив вглядывается в горизонт, не поворачивая головы к тикающим настенным часам и слыша, как секундная стрелка отсчитывает. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два-три… Встрявший сбоку от закрытой двери кабинета Брок лениво похрустывает суставами, разминая шею. Баки, сидящий на диване с другой стороны от входа, раздраженно ерзает. Ему хочется есть снова, или снова трахаться, или снова драться — он является тем, кто требует от Стива осуществить тот самый, единый и самый лучший исход.       Стив осуществляет, не ради того, чтобы доказать на что способен.       Стив осуществляет, не для того, чтобы заручиться доверием.       Или свернуть изначальному плану шею? Случается именно это. Как бы он ни обдумывал и сколько бы ни скручивал мысли в жгуты, выжимая из них саму суть фактов — трусость не обнажается. Слабости не существует. Позерство? Наименее несущественное из всего перечисленного. Прямо сейчас или с час назад, когда они — точно волчьего рода, пусть к Баки и есть пара генеалогических вопросов, — загоняют его в душевых. Прямо сейчас или посреди всего его, Стива, кабинета, где Брок бросает ему моток эластичного бинта, не замечая, как влажная капля скатывается из-за его уха вниз по шее. Она стекает, стекает, стекает, но Баки ловит бинт в полете жесткой хваткой металлической руки.       Баки поворачивается к Стиву.       Баки подходит.       Тугая намотка эластичного бинта врезается в ребра. Каждый оставленный Броком стежок зудит злобой. Под носом все ещё смердит той мазь, которой Баки покрывает его нижнюю губу. Вид из окна перевешивает? Фьюри опаздывает, потому что думает, что ему некуда торопиться, пока Брок с Баки стерегут вход, но на самом деле выход. Вот что делают сейчас, делают час назад, делают два часа назад — они загоняют его и сторожат, будто два натасканный на чужеродный запах нежеланных гостей пса. Они помечают его следами собственного присутствия, напоминая: эластичный бинт, укус на сгибе плеча, стежки на предплечье и боку, гематомы засосов на бедрах, запах бесполезной мази… Он принадлежит им? В сравнении с тем, что принадлежит ему, это не имеет собственной значимости.       Пока они не мешаются под рукой. Пока они не доставляют проблем. И пока идут следом за ним?       В прошлом веке он разбирался сам. Даже при условии побочного присутствия Баки, временами вытаскивавшего его из подворотен, запыленных дракой, все то, что было у Стива, каждая из дразнящих нутро привилегий силы — он дал себе это сам. Он выгрыз для себя отношения с волчьим родом. Он выгрыз для себя уважение перед лицом уличных подонков. Он выгрыз для себя службу, а ещё загрыз до смерти, до смерти, до смерти тех ублюдков, что однажды подумали: убийство детектива сойдёт им с рук. И никто им ничего не сделает. И его жена вместе с сыном получат сытную компенсацию. И воцарится мир!       Секундная стрелка отчитывает звучно в тишине чужого молчания и среди двух негромких волчьих сердцебиений. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два… Он просто смотрит на горящее, режущее ему глаз собственным светом солнце. Он просто ждёт. Он все ещё мыслит? Трусости не существует. Брок с Баки получают отсрочку с определенным сроком годности и до востребования. Доверие будет взращено? Стив не станет стараться. Стив не приложит и единого усилия. Он будет наблюдать, он будет делать выводы, он будет, и будет, и будет продолжать — до момента, пока солнце не откажется всходить за ненадобностью против ярко-пылающих пожаров в каждом из городов этого мира.       До момента, пока его личная сегрегация не завершится.       До момента, пока чистка не оставит пустые земли и воды.       И воцарится мир!       В глухой, слишком давно воцарившейся тишине дверь чужого кабинета раскрывается с непомерным гротом — тот желает, чтобы Стив испугался. Тот желает его слабости, его резкого движения и поворота головы, а ещё обнажения трусости, трусости, трусости и, конечно же, неуверенности. В том, что он сможет все изменить, или в том, что он сможет ещё хоть что-нибудь узнать? Он больше не нуждается. Фьюри вламывается в собственный кабинет, преодолевая заграждение из наемников СТАЙКа, что стоят в коридоре, и захлопывает дверь ничуть не тише, чем открывает ее. Брок говорит:       — Надо же. А мы уже думали, вы и не приедете, мистер Фьюри, — и Стив позволяет себе беззвучную, озлобленную усмешку на самый уголок губ. Вне вертикали власти, вне мелочных суждений и любых зудящих на подкорке его собственных требований, Брок все же слишком хорош — теперь с этим можно согласиться. Теперь с этим можно иметь дело и даже можно жить. Ровно настолько же, насколько нельзя будет никогда — спускать его с поводка и позволять вольности. Баки смешливо фыркает Броку и в поддержку, и в ответ. Фьюри просто игнорирует. Так же, как Стив и смотрит, и ждёт, и мыслит? Теперь все действительно становится просто. Возмездие разрастается от горизонта до горизонта. Тело Пирса так и восседает в своем кабинете, завалившись на один бок. Он заканчивает ничуть не иначе, чем заканчивали все остальные, кто только пытался потянуть руку в сторону его, Стива, привилегий.       Фьюри же не откликается. Он пересекает собственный кабинет. Он обходит свой Т-образный стол с другой стороны от Стива. Брок видит, Брок хмыкает и Брок знает ровно то же, что дразнит слух Стива — Фьюри не недооценивает. Будет ли выебываться? Обязательно. Эти игрища, это соревнование в силе и длине члена ему необходимо, потому что таков мир и таковы правила. Сильный всегда жив, слабый мертв перманентно и постоянно. Власть значит все. Ее отсутствие ничего не меняет. Справедливость пахнет трупными ядами. И Фьюри говорит:       — Где вы нашли информацию по ГИДРе? — скорее уж спрашивает, так и не воздавая Броку должное. Рассылка Тони включается ещё с час назад и Фьюри точно становится одним из первых, кто получает сообщение. От его квартиры, от каждой из четырех, до Трискелиона ехать не дольше пятнадцати минут, но он опаздывает, он, вероятно, успевает заехать куда-то ещё, он точно отзванивается Колсону и Хилл. Умоляет дать совет? Если да, ни единый живой или мертвый ему уже не поможет. Напротив эластичного бинта или напротив насмешливых, надменных глаз Баки. Напротив стежков или напротив самодовольства Брока, что не поместится ни в единой комнате и даже на арене Nationals Park. Стив уже здесь и Стив выйдет отсюда ровно с той же легкостью, с которой зашел, даже если Фьюри предложит ему подохнуть под градом чужих пуль.       Они ведь из металла?       Они ничего не стоят против двух волков и его гарроты, что остается ему от Пирса будто в наследство. Подранный костюм Стив, конечно, сменяет после душа, но эту удавку вещает на крепление на поясе все с той же устремленностью.       Вот она — его держава. И щит его — скипетр.       — Там, куда вы отправили меня? — отступив на шаг единой ноги от окна, Стив разворачивается к сторону Фьюри, что уже раздраженно восседает на том кресле, которое никогда не станет ему троном. Его руки стискивают подлокотники в злобе. Баки звучно, длинно вдыхает и точно скалится яростным удовольствием. Стив не смотрит на него, а ещё задаёт тот самый вопрос, который провоцирует и который Фьюри не желает слышать. Стив ведь ему просто наемный работник? Стив бы ему меж глаз выстрелил и отдал на корм бешеным псам, но Пирс сказал: Фьюри предлагал торопиться, Фьюри предлагал привнести больше новизны в устроенный ими геноцид.       Верить Пирсу Стив не собирался. Пускай все его слова и не делил надвое — просто вырывал с корнем.       — Капитан Роджерс, сейчас не время… — Фьюри оборачивается к нему, остервенело оглядывает его единственным глазом и шуршит тканью плаща о спинку кресла. Он имеет право? Он возвращает Стива из забытья и он дает ему работу. Стив как бы не просит. Прямо сейчас — Стив точно не спрашивает разрешения. На остроты или на пакости, на революцию, на войну, на чистку или на язвительность. Фьюри пресекает любую его попытку и тут же оказывается пресечен сам, когда Стив говорит:       — Задавать вопросы? — скорее спрашивает вновь. Точно издевается. И даже позволяет себе оскалиться ухмылкой. Что Фьюри ему сделает? Пирс пытается, а после помирает, но Стив остается — и его волки буквально зализывают ему все его раны. Половина дня, полный день, но скорее часов восемь — приехавшая по зову Брока Хелен берет его кровь на анализы присутствия токсина, а ещё вкалывает катализатор регенерации. И теперь эластичный бинт сдавливает ребра, и теперь все стежки зудят — его плоть зарастает. Его тело готово к бою ничуть не меньше, чем часы назад. Его разум собран и тверд. Баки и Брок не принесут проблем? Они приносят их всегда, они разводят бардак на его территории, они даже не собираются его за собой подчищать, но это — не имеет важности. Весь их бардак и сотой собственной частью не походит на то дерьмо, чьи следы Пирс оставляет по миру. Стив говорит: — Я их и не задаю. И не задавал, — а ещё объясняется, не оправдываясь. А ещё высказывает конкретно и по делу: Фьюри отдает приказы — Стив слушается. Что-то не нравится? У его послушания срок годности заканчивается ещё задолго до того, как его берут на эту паршивую работу, но все и каждый забывают проверить маркировку. Стив не будет за это извиняться. Стив смотрит Фьюри в лицо, чувствуя, как оскал смеха сползает с его собственного. Стив говорит: — И пришел к вам не для этого.       Баки ерзает на поверхности дивана и расставляет ноги шире, потому что он жадный, жадный, жадный паршивец, которому всегда мало. Это какая компенсация психики против лица трех лап? Или он просто беспокоится, что у него яйца меньше, чем у Брока? Зато задница крупнее, мясистее и много вкуснее. Вылизать ее или укусить. Медленно проталкиваться внутрь, видя, как исходят волной мышцы спины и шрамы левой руки, у самого металлического каркаса, желают покрыться мурашками — если впиться в них пальцами. Надавить и подушечками, и ногтями. Заставить его застонать, надеть ему ошейник, взять его на поводок и оттянуть назад. Броку это понравится? Брок не участвует сейчас, притворяясь тупоголовым изваянием, но у него в ухе наушник дрожит ровным дыханием СТРАЙКа, и сам он считывает. Что происходит. Что звучит. Чем пахнет.       Стив смотрит Фьюри в лицо, и выжегшее ему сетчатку солнце алым круглый пятном светится прямо поверх единственного живого глаза. Будто снайперский прицел. Будто крайнее предупреждение.       Кто-то станет слушаться его?       Фьюри говорит:       — Будете угрожать мне? Проявите хоть немного уважения и не смешите меня, Капитан Роджерс, — и действительно дразнит пространство воздуха собственным смешком. Вся его поза, все его тело и он весь — расслабление накрывает его с головой, потому что он допускает ровно ту же ошибку, которая опускает собственный топор на затылок Пирса. Все дело в том, что Стив новичок в этом веке? Все дело в том, что Стив будет оплакивать волков и не станет, не станет, не станет их убивать? А после воцарится мир! Фьюри же просто недооценивает, глядя поверх — в его глазу отражается тот тощий пацан из Бруклина, который не проходит медкомиссию. Он ни на что не способен. Все его заслуги мертвы и дрожат от резких толчков влюблённой в некрофилию пропаганды. Качнув головой почти с жалостливой насмешкой, Фьюри говорит: — Тот уклад, который есть сейчас, оптимальный. И вам нечего ему противопоставить.       В какой момент он решает, что Стив стелется под него, раз исполняет его приказы, история просто умалчивает. Ей такое временами свойственно. Количество сопутствующего ущерба или забитые между делом гражданские? Ради веселья, веселья, веселья и воцарения великого мира! Ничего настоящего не существует. Все настоящее мертво. Стив смотрит Фьюри в лицо, прищуривает, изучает. Куда не смещается его взор, везде поверх чужого лица так и горит алая точка отпечатавшегося на сетчатке солнца. Оно пылает. Оно желает поджечь, и раскромсать, и изжить со свету, но все же — Пирс говорит про Фьюри.       Стив есть власть. Стив есть справедливость. И Стив в бешенстве столько, сколько живет в этом веке, но — он диктует своему бешенству правила сам.       И он говорит:       — Я могу стереть ЩИТ с лица земли. Как вам такое противопоставление? — он даже задаёт вопрос, что дразнит ничуть не меньше, чем все уже заданные. Научить Фьюри уважению сможет пуля в упор, диалог с подобным не справится. И Баки вздыхает почти скучающе, почти утомленно откуда-то с дивана — Баки знает, что так не получится. Брок знает тоже. Они могут ведь просто подорвать весь Трискелион? Они могут. И они сделают. И они будут брать штурмом каждый новый штаб ЩИТа, пока не останется ни одного. Фьюри ведь верит? Фьюри поджимает губы, качает головой. А после говорит слишком скептично, чтобы это могло не выдразнить бешеного пса:       — С чьей помощью? — Стиву бы стало его жаль, но настоящего не существует. Стив бы даже ему посочувствовал, но все его расписание будущего дня уже забито под завязку — на что-то подобное у него просто нет времени. Сейчас они закончат тут, после вернутся в квартиру… Он убьет, убьет, убьет — в этом нет необходимости, когда псы послушны и не несут проблем. Стив соберет вещи, Баки соберет собственные и они поедут к Броку. Останутся ли там ночевать? Открытая местность, густой волчий лес под боком и единая дорога, что въезда, что выезда. Думает ли Баки о чем-то подобном, когда медленно поднимается с дивана и расстегивает свой камуфляжный жилет? Брок думает вряд ли, потому что считает себя неубиваемым, а ещё притворяется тупоголовым изваянием. Не откликается. Не реагирует. Напряженным движением глянув в сторону Баки, что аккуратно складывает жилет на поверхности дивана, Фьюри вновь смотрит на Стива. Говорит: — Я пробежался глазами по архивам и по настоящим сводкам, что ЩИТа, что ГИДРы, пока ехал. У вас трехлапый дефектный пес, СТРАЙК, который идет туда, где хорош платят, и самодовольная рожа мистера Рамлоу, Капитан Роджерс. И это факты, — Стив смотрит лишь ему в глаза, наслаждаясь стриптизом, что воцаряется где-то на границе его периферического зрения. Баки стаскивает форменную, однорукую водолазку через голову, прочесывает волосы металлом пальцев и поводит нагими плечами, точно красуясь. Он не торопится совершенно, водолазку складывает с той же дотошностью, что и жилет. Затем расстегивает кобуру на бедре. Снимает и вторую. Брок выскажет остроту? Брок притворяется, что его здесь нет. Брок лжет, что ничего не замечает. Фьюри же просто кривит губы с жалости насмешки, глядя лишь на Стива. А после продолжает: — У нас — тысячи агентов и сотни тысяч прототипов оружия нового образца. Хелликарриеры, — подсчет, факты, статистика. Стив должен соблазниться и примкнуть к нему, как к сильному? Стиву хочется расхохотаться злобно и потянуться к набедренной кобуре за пистолетом. Закончить этот разговор. Закончить его сейчас. Развернуться, и выйти, и отправиться по действительно важным делам. Но Пирс говорит — его слово является отражением реальности, вот в чем его суть. Баки же с точно театральным кряхтением бухается на диван и быстрыми движением пальцев расшнуровывает берцы. Стаскивает их. Стаскивает носки. Фьюри добавляет точно крайнее: — Я согласен выслушать три ваших предложения и рассмотреть их на совете мировой безопасности в следующем месяце. Не более того.       И Брок, наконец, хмыкает. Потому что Баки снимает штаны? Определенно да. Иначе просто не может быть. Иначе никогда не будет. Потому что любая угроза Фьюри, потому что вся его надменность, потому что он весь — недооценивает ровно так же, как все подонки из прошлого века, а ещё покушается на привилегии. Капитан Америка во главе нового витка геноцида? Ему больше по душе чистка и не рубить головы без повода. Ему больше по сердцу то самое, насмешливое и нарочно неторопливое движение, которым Баки складывает собственный штаны поверх остальной кучи одежды, а ещё кивает Броку, мол, пригляди.       Если не затруднит.       Если не сложно.       Но если да, то пригляди все равно.       Мягко, высокомерно рассмеявшись, Стив покачивает головой, прикрывает глаза на пару секунд. И вдыхает все тот же запах мази, что так и вьется у него под носом. Пока секундная стрелка все продолжает, и продолжает, и продолжает отсчитывать. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз… Фьюри блефует с пустой рукой, что осталась без карт, но все ещё не осталась без тела. Фьюри насмехается. Издевается. И, конечно же, дразнит.       Что Стив может против всей его власти? Стив смеется. Стив дышит полной грудью, чувствуя, как эластичный бинт вгрызается в плоть над ребрами. Баки затягивает его туго во имя напоминания — он здесь. Был, есть и будет и дальше. Стиву что-то не нравится? Брок расписывает его кожу ровными дорожками стежков, точно зная, как сильно они будут зудеть, когда Хелен вколет Стиву ускоритель регенерации. Из них, двух поганцев, получается отличная пара.       Но Фьюри — как был идиотом, так им и остается.       И Стив говорит:       — Боюсь, мы друг друга неверно поняли, Ник, — вертикаль власти выламывается с хрустом об его недвижимое колено. Фьюри кратко дергается: то ли от эфемерного звука, то ли от отвращения. Баки действительно снимает белье? Он зарвавшийся щенок, вот кем его точно считает Брок — Стив никогда не скажет, что это неоправданно. Стив очень даже согласен. И не напуган ни единым словом Фьюри вовсе. Стив просто говорит: — Я пришел не предлагать. Я пришел сообщить о смене мирового порядка.       Фьюри желает многого. Фьюри желает чего-то. Угрожать вновь или рассмеяться в голос? Баки разворачивается рывком, только убедившись, что вся стопка его шмотья будет в порядке вместе с уже снятой металлической рукой, и срывается на бег первым же шагом, который делает в сторону стола. Стив просто не отворачивается от Фьюри. Но Стив же видит краем глаза — как человеческое тело выламывается в прыжке, прокатывая всю эволюцию то ли рыком по изнанке волчьей пасти, то ли лицом по дерьму. Черный волк, формы по размерам почти достойной самого Брока, глухими ударами трех лап запрыгивает на стол и проносится по нему, не беспокоясь. Больше звука? Больше грохота и чужого испуга? Баки натаскивают во имя этого десятилетие за десятилетием — даже если он является ошибкой, она врастает ему в кожу слишком к месту. Выпущенные когти вспарывают стол на первом же соприкосновении. Волчья пасть скалится широким движением, показывая голодные, вечно-вечно голодные клыки.       Фьюри успевает дернуться и вытащить пистолет из прячущейся под полой плаща кобуры. Фьюри умудряется даже перезарядить его и снять с предохранителя, но — вытянуть руки ему не удается. Достигнув его, Баки застывает почти вплотную и рычит громко, внушительно. Его клыкастая пасть исходит истинно волчьей, оголодавший слюной. И дуло прижимается почти меж глаз. Это такая уж проблема?       Фьюри рявкает, повышая голос до крика за секунду:       — Отзовите его! Сейчас же, Капитан Роджерс! — он мыслит, что ещё может приказывать. Он мыслит, что ему даже есть чем Стиву грозить. Он ведь убьет Баки? Стив не мыслит об этом, потому что не нуждается. Лишь качает головой, не наскребая в себе хоть немного жалости. Из раза в раз ведь повторяется одно и то же, но они никак не научатся и никак не запомнят — его трогать, значит распрощаться и с кистью, и с рукой, и с жизнью за один заход. Пока ни Брок, ни Баки так и не становятся — проблемой, проблемой, проблемой. Второй к тому же уже щелкает пастью прямо у вжавшегося в кресло Фьюри перед лицом.       Стив успевает увидеть, как человеческий указательный палец вздрагивает поверх курка — в замкнутом помещении кабинета выстрел звучит почти оглушительно.       Баки просто уворачивается за секунду до, а секундой после вгрызается в дуло пистолета и вырывает его из чужих рук, отшвыривая в сторону. Пуля, предназначенная его дурной щенячьей башке, вязнет то ли в плоти потолка, то ли под кожей стены. Станет ли Стив напоминать позже? О том, как Фьюри хватается за подлокотники кресла. Или о том, как сползает по нему все глубже, пока Баки медленно наступает, нависает над ним с рычанием и каплющей от голода слюной. Его животная морда щерится истиной жестокостью. Передняя лапа сгибается, уже сообщая — две секунды и Фьюри не лишится собственного кресла, но точно лишится лица.       Стив говорит:       — Меня готовили убивать нацистов, Ник. А не дрессировать собак, — и отчего-то больше не слышит тиканья часов. Ни его. Ни ответных слов Фьюри. Как же тот умудряется-то растерять все свое красноречие? Слюна Баки палет ему на грудь, пока сияющий золотом глаз высылает сообщение скорой почтой — он не принадлежит и не подчиняется. Ему не писан ни единый закон. Кратко хмыкнув, Стив делает шаг в сторону и замечает мгновенно замершие, покосившиеся стрелки. Вот куда на самом деле улетает пуля. Время останавливается. Все то, что ещё осталось Фьюри на жизнь? Это называется милосердие. Стив же — есть власть. Стив есть справедливость. Стив есть наивысшая инстанция для обращений. Развернувшись в сторону выхода, он говорит под аккомпанемент волчьего рычания: — У вас есть время до полуночи.       Взгляда Брока ему искать совершенно не приходится — Стив напарывается на него на третьем же шаге. Брок выглядит довольным. Брок ухмыляется буквально по-блядски. И, конечно же, доходит до дивана, собирая все шмотки Баки. Металлическую руку сует подмышку. Свободной ладонью подхватывает берцы. Пока где-то за спиной Стива Фьюри пытается высказать что-то важное — получается неразборчиво и совершенно невразумительно.       Стив выходит из его кабинета с той же легкостью, с которой в него зашел. Стив открывает себе дверь сам. Слышит, как следом выходит Брок. И лишь под конец, рыкнув ярче, злее, отступает Баки.       Произносить вслух клятвенного обещания о том, что они ещё вернуться, никому из них вовсе не приходится.