Пей со мной, сукин сын

      Его рот с привкусом хорошо прожаренного, сочного кроличьего мяса. На его языке скапливается слюна. И сам он подступает ближе. Сопротивление? Не является полезным или решающим, но является определенной ложью. Стив почти не пахнет ей, при том с какой устремленностью разбрасывает ее вокруг себя, будто шарики от моли или капли пестицидов. Броку, вероятно, стоит сказать ему, что волков этим не вытравить. Не вывести волчьи следы на земле. Не уничтожить волчьи пятна поверх одежды. Ещё Броку, вероятно, стоит врезать ему за все великое таинство информации, которую Стив прячет так, будто бы не знает и сам: информация — сила.       Информация — оружие.       Джеймсу на что-то подобное точно плевать. Он успевает забрать себе секс, он успевает посреди леса проблеваться кроличьей кровью и до дома все пойманные туши Броку приходится нести в пасти самому — по итогу последний час Джеймс буквально светится той регалией добытчика, которая ему не принадлежит. Он красуется за столом. Он дразнится. Он наслаждается. И Брок бы даже позавидовал тому, насколько этому щенку плевать на любое будущее, но зависть здесь явно бессмысленна.       А у Стива вкусный, влажный и горячий рот. И сам Стив — слишком доволен. Это причина, почему его ложь так быстро успевает упасть в цене за последнюю половину суток. Это причина, почему Брок его все же не бьет. Негоже ведь пиздить пару? Ему лень драться и ему слишком нужны силы на ту битву, что им ещё предстоит. Фьюри, конечно же, согласится и на условия, и на обвинения, и на претензии, потому что его игра дырява, погана и уже была неудачно поношена Пирсом.       Тот, правда, правила боготворил.       Фьюри — был слишком находчивым для того, чтобы создавать себе кумира.       Именно поэтому они никуда не полетели. Именно поэтому молчаливой тенью Таузиг сторожил задний двор. Как ему удалось остаться незамеченным даже предприимчивым Джеймсом, — лучшей ошибкой ГИДРы, как Брок планировал именовать его будущий век, — Брок не знал и, впрочем, это не было его делом. А Таузиг был и Таузиг ждал. Фьюри должен был приехать в ближайшие пару часов. Собирался ли опоздать? Задержка на секунду грозила ему смертью без промедления и Фьюри знал об этом слишком хорошо, пускай среди собственного кабинета и пытался продавить Стива так, будто продавить его было вообще возможно. Ни в этом веке. Ни в прошлом. Стив был самой гордостью нации! И его рот был слишком вкусным, а ещё хранил в себе слишком большое количество контекста — поцеловать его значило то же самое, что обнять мощи святых или спиздить терновый венец из собора Парижской Богоматери. Целовать его значило все, потому что ближе к нему оказаться было просто невозможно. Тронуть его нутро, выгладить когтем, не раня.       И впиться всей пятерней, чтобы не зарывался?       Брок успевает заметить, как расслабляется Джеймс, обращаясь в заносчивого, выласканного жизнью ублюдка, а ещё чувствует, как среди его собственной головы единый пункт из множества других отмечает твердой, кровавой галочкой. Здесь закончили — идем дальше. Здесь больше не волнуемся. Здесь больше не переживаем. Только ведь Стив лжет? Брок не ведется и вестись не собирается так же, как и раньше, но целует его — как в первый раз. Медленно, вдумчиво, почти вымучивая каждое движение собственного рта. Его ладонь поскальзывается на плече, обтянутом плотным материалом капитанского костюма, кончики пальцев задевают шею почти дразняще. Стиву понравится? Среди их с Джеймсом почти общего, почти одинаково похуизма, Стив остается слишком напряжен. И вряд ли беспокоится, что они могут проиграть. И вряд ли так уж переживает, что ему некуда бежать от них больше. Он просто присматривается — Брок предлагает ему подойти ближе и посмотреть внимательнее. Его язык вылизывает истинно волчьими движениями изнанку щек самой гордости, собирает с десен привкус слюны самой нации. Стив точно не двигается, Стив точно очень озлобленно дышит, но, впрочем — Стив подаётся ближе, легким движением толкая его в грудь и зажимая у кухонной столешницы так, будто уже целует его сам. Не прямо сейчас точно. Вероятно, не завтра. Быть может, в следующую среду? Брок предложит ему записаться, а ещё не станет покупать ежедневник. Потому что уже целует его сам, дразнит его рот, дразнит его всего и перебирает пальцами пряди волос у него на затылке. Жесткий, короткий волос дразнит ладонь обещанием укуса, которого не случится.       Пока Джеймс дразнится откуда-то из-за спины не его высочества, теперь уже настоящего величия:       — А как со мной трахаться посреди кабинета Пирса, так это зазорно, да, Стив? — и Брок широким оскалом растягивает собственные губы прямо в поцелуй. Не то чтобы в действительности кто-то запрещает Джеймсу разложить Стива у Пирса на столе. Не то чтобы в действительности — кто-то запрещает ему хоть что-то. Но Джеймс наслаждается слишком сильно. Джеймс пахнет довольством почти в той же степени, в которой пахнет злостью.       И Стив фыркает ему в ответ, уже собираясь отстраниться — напоследок прикусывает Броку нижнюю губу. Не до крови. Лишь определенным обещанием.       Когда-нибудь расслабиться? Этого не случится. Стив есть власть. Стив есть справедливость. Стив есть камень преткновения для каждого века, который пересекает поперек. Тогда был прошлый, теперь приходит очередь этого. И где-то недалеко, метрах в трехстах, быть может, уже шуршит гравий, проминаемый быстро прокручивающимися колесами тяжелого джипа. Или все же фургона с десятком наемников? Брок ленится, не делая ставки, а ещё напоследок царапается сам, задевая кончиками вылезших когтей затылок того самого Стива, что уже и смердит, и пахнет — удовольствием, удовольствием, удовольствием. Поцелуй выглаживает его нутро ничуть не хуже, чем активировавшаяся парасимпатическая система приглаживает всю вставшую дыбом волчью шерстку.       «Не кусай.»       «Не вой.»       «Но, впрочем, клык не прячь.»       «Клык ещё пригодится…»       Брок говорит:       — Тебе и руку-то жать зазорно, если по-честному, — это может быть правдой. Это может быть ложью. Джеймс фыркает, не веря ему вовсе, а ещё хлещет свой виски так, будто ему не хватает уже. Всего, что он получает. Всего того, чем обжирается до крайнего. Таким, как он, не хватит никогда, даже если посадить на поводок — и тот сгрызут с голоду; но Стив не оборачивается. Отстраняется на сантиметры со стальным прищуром, а облизывается по-блядски вкусно. Он, конечно же, не предложит. Он точно уже слышит: тяжелые, крупные шины, несколько сердцебиений. Чем-то пахнет? Они ещё слишком далеко, но они уже едут и это точно не Фьюри.       Находится внутри автомобиля, что может оказаться фургоном, или присылает автомобиль в такой поздний час?       Стив отстраняется, Стив задевает кончиками пальцев его бедро чуть пренебрежительным, изучающим движением. Брок подходит ему? Брок проходит проверку? У Брока есть цель, у Брока есть мотивации и Брок не пытается вовсе, а ещё никогда пытаться не станет. Стелиться под Стива приятно ровно до момента, пока пространство не переваливается за границу постели или границу кухонного стола, который Джеймс очень хотел бы опробовать вновь прямо сейчас. Он пахнет так. Он пахнет злостью, и возбуждением, и желанием — выискать, выискать, выискать в доме Брока аконит, чтобы придать вечеру больше томности и больше ярости.       Брок не рассказывает ему, что все шприцы лежат в ящике ровно под столовыми приборами.       И Джеймс никогда об этом не узнает — сегодня ему хочется, чтобы пред ним преклонились, чтобы его обслужили и за ним поухаживали. Сегодня ему хочется праздновать. Присоединится ли к нему кто-нибудь? Брок запускает мысленный таймер, не пуская во взгляд переживания — ему хочется, чтобы ладонь Стива задержалась. Не бежала лживо, как он весь. Не увиливала. Обняла за бедро, потянула все собственное тело вперёд… Времени на секс у них не было совершенно и это не было проблемой, но все же вызывало легкое, зудящее где-то внутри недовольство.       Среди празднования Джеймса.       Среди ожидания самого Брока.       Гости ведь уже почти подъехали? Они приближаются и их приближение вылизывает Стиву радужку льдом уральской резервации. Сам Стив отступает на шаг, будто бы не нуждается. Джеймс говорит:       — Так вот что нас с ним роднит, — и эти его слова точно являются ответной провокацией. На что-то определенное, на все существование Брока, просто забавы и угнетения Стива ради. Не то чтобы правда Стив угнетается. Разворачивается к Джеймсу боком, не поворачиваясь к Броку спиной. Движением головы берет его на прицел собственного взгляда. Когда смотрит так, ему хочется принести отчет. Положить папку цвета охры на стол, после на том столе разложить и самого Стива. Драть его лучше на спине или на животе? На спине всегда приятнее наблюдать за тем, как он жмурится и с присвистом выдыхает, выглаживая влажными от предсемени пальцами головку собственного члена на каждом новом толчке. На спине всегда приятнее потянуться к нему, приказать ему смотреть, приказать ему не отворачиваться, а ещё приучить его — сглатывать каждый плевок, попадающий ему в рот.       Сглатывать и наслаждаться собранными податями.       — О чем речь? — потянув руки к груди, Стив сплетает предплечья и поворачивает к Броку голову. Как истинный попугайчик? Надменный. Высокомерный. Настойчивый. Если не ответить ему сейчас, можно огрести проблем, даже при условии, что ответная попытка сокрыть информацию отлично оправдается. Стив ведь им так ничего и не рассказывает. Стив скрывается, Стив прячется в текстурах, Стив юлит и убегает ложью собственных шагов о том, что не желает подобраться ближе. Он желает, чтобы его упрашивали. Он нуждается в том, чтобы его умоляли и воздавали ему похвалу. У Брока только завалявшаяся, плесневевшая халва в одном из кухонных шкафов, а ещё — твердость. Сдержанность.       Открытость? Игра продолжается и не закончится никогда, но их партия обрывается, забывая обозвать победителя его собственным именем. Пирса, правда, все равно называет проигравшим и на долю секунды Броку становится даже интересно, убирает ли хоть кто-нибудь его тело из кабинета. Они сожгут его или они проведут медэкспертизу. Они попытаются замолчать, но замолчать у них уже не получится — шепот разносится по городам и штатам теми письма, что Тони высылает даже без помощи сов. Броку такое приходит тоже. Брок не открывает и отказывается читать. Он ведь не знает что-то важное? Шорох тяжелых шин по единственной дороге, что ведет к его дому, становится громче с каждой секундой, но никто не реагирует. Все они, все втроем, знают, что это не Фьюри.       Только знают ли эти двое, что снаружи прячется Таузиг?       Только знают ли они, каков на самом деле план Брока?       Он откликается, не скрываясь:       — Сказал ему недавно, что вы похожи. Вот он теперь и мечется, как бешенный, не знает, куда податься, — лгать прямо в глаза гордости нации это дурной тон, пока Брок принадлежит самому высшему и самому светскому обществу. Знает, как раскладывать столовые приборы. Знает, когда вставать изо стола, чтобы проводить взглядом обтянутую платьем или капитанским костюмом задницу. Стив смотрит на него долго и внимательно, неспешным взглядом выглаживая его лицо так, будто ровняет будущий асфальт бетоноукладчиком. Это почти чувствуется. Это не пугает. Вызывает усмешку? Стив скрывается попусту, больше дразня, а ещё проверяет, проверяет, проверяет, но правда в том, что ему нужно вовсе не это. Не доказательства. И не факты. Быть может, избавиться от трусости? Брок не назвал бы это так. Пока Джеймс уже называет реальность, звучно коротко:       — Брехня, волчье ты рыло, — насколько они со Стивом похожи и чем могут отличаться. Рост, вес, внутренние ориентиры, наличие волка — Джеймс преисполняется в собственном сознании случайно и теперь от этого отучить его уже не получится. Он знает, кто он есть. Он знает, что он может. И привлекает всем этим так же, как недели и месяцы назад, жалко, теперь головы никому не отрывает.       То ли ещё будет?       Скоро случится. Кто-то подохнет, кто-то опять выживет. Мир меняется. Мир не прекратит меняться никогда. Стив же к Джеймсу не оборачивается долго, все так и глядя Броку в лицо. Вероятно, он злится, а может быть негодует. Как Брок смеет ставить его на один уровень с трехлапым псом? Брок не сильно старается, у них у всех уровень одинаковый. Один этаж на троих. Банальная застройка. И Стив, конечно же, лжет, но когда Джеймс произносит спокойное, сглатывая отпитый виски:       — Мне плевать, — добавляет следом собственное:       — И все же, — гордость всей нации имеет привилегии скрываться, пока от других с забористым лицемерием требует только истины. У гордости нации раздутое эго, отказ в любых объяснениях и уход в момент, когда с нее начинают спрашивать. Да, сейчас они ждут Фьюри и это понятно, но — что будет после? Откуда начнётся пожар, куда полетит дымный смрад копоти. Брок нуждается в этом знании постольку-поскольку и вовсе не собирается спрыгивать на ходу с той телеги меняющегося мира, в которую не забирался. Ему просто интересно. Ему хочется внести пару-тройку предложений.       Вроде поиска Шмидта?       Разбираться с этим совершенно не придется. Потому что тяжелые автомобильные шины тормозят на дороге подле его дома. Потому что открывается передняя пассажирская дверь. Никто не пиздит о собственном отсутствии, хлопая металлом о металл в попытке скрыть те заднице двери, что открываются обе. Значит, все же берут фургон. И скольких… Их восемь. Плюс водитель. Плюс ублюдок, сидящий на пассажирском. Брок делает вдох, не отводя глаз от злобы, что плещется у Стива в зрачках все сильнее с каждой секундой. Брок медлит — попусту. Запаха ещё нет. Запаха ещё не чувствуется. Только ведь десятком секунд позже все будет иначе? Ожидание Стива имеет давящий срок годности, за которым всегда следует не обещание, но выстрел в упор.       Брок его, конечно же, не боится. Броку просто нечего скрывать.       — Ваша жестокость, — пожав плечами почти развязно, он усмехается на уголок губ и точно видит: у Стива вздрагивает зрачок. Это удивление? Явно похоже на нечто подобное. Явно не присуще Стиву совсем или лишь в нынешнем веке. Вроде очередного чуда света, оно просто случается, и Брок всматривается, не запрещая себе — горделиво поднять голову выше. Приосаниться. Был бы хвост, он бы его распушил. Да так, чтобы Стиву самую малость перьями по лицу прилетело. Это не смогло бы его отрезвить. Это не смогло бы вынудить его прекратить лживо сбегать вновь и вновь. Он ведь даже не желал быть пойманным! Он просто всматривается. Подбешивает высокомерием. Злит всей собственной гордостью и всей собственной нацией. И Брок, конечно же, никогда на него не сорвётся, Брок, конечно же, очень верный пес, Брок, конечно же, знает свое место, но — Брок говорит, очень веря, что Стив почувствует привкус его ответного высокомерия у себя во рту: — Вы совершенно не умете с ней обращаться.       У Стива дергается сердечный ритм. Губы кривятся в неудивленном омерзении. За подобное выражение, его очень хочется толкнуть в плечо посильнее, а после смотреть: как он споткнется, как рухнет на стол и как Джеймс разделает его. Прямо перед лицом той угрозы, которой остается четыре шага до крыльца? Джеймс точно побрезгует, потому что все те хвалебные речи себе самому, что читаются у него в глазах, всегда заканчиваются, как только волчья пасть наполняется кровью той туши, которую ему ещё жрать. И Брок его даже не осуждает. Ладно, быть может чуть-чуть. То есть — полностью и до основания. Джеймс является, остается и останется на долгий будущий век той самой дефектной деталью, которой его именует Фьюри.       Это и правда зазорно?       Фьюри просто не понимает: то, что является дефектным в одной месте, идеально приспособится в другом.       И Джеймс приспосабливается. И Стив отворачивается, не желая смотреть Броку в глаза — от этой лжи хочется расхохотаться. Вся его власть. Вся его справедливость. Они сплетаются с его реальностью так, что отдирать придется разве что с кожей. Они сплетаются со всеми его побегами, со всеми его уловками, со всеми его угрозами и провокациями. Поверить, правда, все равно не получается — что ему вовсе не интересно. Но для этого ведь у них и есть Джеймс? Брок успевает заметить, как он расслабляется за прошедшую половину суток или за прошедшие дни, а ещё видит, как вся его пиздливость раскручивается в пространство подобно лассо. Потянувшись грудью вперёд, Джеймс ставит рокс на стол, не выпуская его из пальцев. После указывает на Брока пальцем живой руки с широкой, почти блядской ухмылкой.       — А вот это уже интересно… Что, скажи мне, ты имеешь в виду, Брок? — он произносит это с очевидной претензией, позволяя Броку утянуть себя в лживую игру. Джеймсу ведь интересно? Джеймс ведь и правда места себе не находит? Стив просто закатывает глаза, делая первый шаг прочь. От Брока. От них обоих. От этого тупого разговора. Его шаг равняется с тем, которым тяжелый берц заступает на первую ступеньку крыльца. И его слово уже обрубает твердым шепотом:       — Они здесь, — как будто бы никто не услышал ещё три минуты назад. Как будто бы никто и так ничего не заметил. Фургон наемников в составе десяти в общем количестве. Водитель остается в машине. Самый главный — подходит в двери, пока четверки обходят дом с обеих сторон. Они действуют быстро и тихо, но, мелькая темными фигурами в окнах, даже не пригибаются. Кто-то смотрит в эти окна? Ну, хоть кто-нибудь?! Стив обходит стол и глядит в сторону двери, ведущей на задний двор. Брок смотрит лишь на Джеймса. Джеймс — закатывает глаза и беззвучно пародирует всю гордость всей нации.       Поведя металлическим плечом, он хлопает себя по набедренной кобуре, одним глотком выжирает весь виски. Брок бы его споил и вылизал, чтобы услышать этот обольстительный, голодный скулеж расслабленного волчка, и, впрочем — кто ему помешает? Не сейчас. Не здесь. Вероятно, они сделают это завтра. Пока тяжелый берц уже минует вторую ступень, поднимается над третьей. С такими глухими звуками обычно отрубленные головы падают на помост под крики толпы и ярким фонтатом брызжет кровь, но у них — эволюция. Технический прогресс. А ещё кнопка разогрева на гарроте Стива.       В быту очень продуктивно, даже отмывать полы после казни не приходится.       Джеймс говорит:       — Вот гадина. Я с тобой ещё не закончил, — и многозначительно вскидывает в сторону Брока указательный палец. Он берет его на карандаш. Он выставляет таймер. Стиву не интересно? Стив просто засранец, но ничего, это поправимо. Завтра, через год, через десять… Мир меняется. Джеймс ставит рокс со стуком на стол, поднимается со стула с грацией того самого Зимнего, которого никто не звал и которому никто не приказывал уже будто бы сотню лет. Раньше Стив звал его «Солдатом», теперь зовёт сходить нахуй, пускай лишь глазами. Негромко рассмеявшись, Брок бросает Джеймсу вслед:       — Боюсь-боюсь, — и от всей этой щенячьей возни становится слишком хорошо. Джеймс к тому же вскидывает себе за спину средний палец. Но вышагивает так, что Брок почти добирается до банального — если не укусит его за бедро в ближайшие сутки, точно подохнет от авитаминоза. Но если Джеймс умрет, рыдать не станет. Такого никакая щенячья возня совершенно не предусматривает.       И стук в дверь звучит…       Джеймс не оборачивается, рассеиваясь в сумраке коридора дома так, будто его здесь и не было. Ни его, ни Стива, у Брока просто галлюцинации или расщепление личности — наложил себе три порции, как идиот, обожрался, а теперь брюхо тянет к полу и как, собственно, он собирается биться? Он и не станет. Сражаться. Драться. Обороняться, быть может? Стук звучит в дверь соприкосновением кожаной перчатки, что натягивается на костяшках, с деревянной плотью. Стук не повторяется. Качнув головой, Брок потягивается сладко и уже чувствует — нутро реагирует нервными рецепторами кожи раньше, чем запах добирается до обоняния. Его волчье нутро щерит пасть, скалит клыки, а ещё облизывается, признавая факты.       Ужин, что был лишь сотой частью пира, только-только начинается. Гости только-только прибыли. Стив ещё даже не вышел через заднюю дверь? Джеймс бы предложил ему выйти в окно точно, а после на том же месте сам ему и отсосал бы во имя отсутствия любых извинений. Во имя отсутствия сантиментов. Во имя собственной гордости и чужой нации. Поведя плечом, Брок поправляет пояс брюк, проформы ради потирает себя поверх ширинки. Стук не повторяется, не повторяется, не повторяется, но, впрочем — его будут ждать? Нет-нет-нет, он желает сделать это сам. Он желает сделать шаг, сделать второй, подойти к двери, а после открыть ее и встретить — на самом пороге.       Ровно так же, как сотню человеческих и сорок волчьих лет назад встречает его отец.       Кто заменит мать? Мертвому мертвое, живому — живое. Мир просто меняется. И никакая тварь не заставит его больше бежать через заднюю дверь, науськивая: не показывать глаз, не оголять клык, не выпускать коготь. Или не впускать его в алжирскую резервацию? Они допускают ошибку тогда, они допускают их постоянно, а волки живут долго и собственным вечным воем несут великую весть сквозь года и сквозь поколения. Однажды наступит день — мир изменится вновь. Однажды наступит день — громадный серебряный диск луны утопнет в крови по собственному желанию. И горячая, вкусная кровь омоет их всех и каждого… Кроме Джеймса. Джеймс ненавидит пробовать вкус той сырой дичи, которую ему ещё жрать и жрать.       С усмешкой качнувшись на пятках, Брок отмалчивает все обещание поскорее открыть дверь и никуда не бежит. Он выступает неспешно. Он не прячет ни шагов, ни сердцебиения. Подобно Таузигу? Тот будет ждать и не рыпнется, пока момент не будет самым удачным из возможных. Джеймс не замечает его уже. Стив не заметит тоже. Если их будут убивать прямо у него на глазах, Таузига сдернет? Броку очень хотелось рассмеяться ещё в прошедшем раннем утре, когда Фьюри выдал шутку: СТРАЙК идет за деньгами.       Тогда Брок сдержался.       Сейчас никому не собирался открывать истины — СТРАЙК всегда идет за командиром. Это константа. Это не меняется. Против всего меняющегося мира? Определенно да.       Выйдя из кухни, он огибает угол стены, с насмешливой театральностью притворяется, что только сейчас заметил отсутствие любого оружия при себе, и очень верит, что его слышат. Его чувствуют. Его очень ждут. Потому что сам он — уже вдыхает. Знакомый запах дразнит рецепторы вечно неутолимым голодом. Из-за двери смердит кровью и сталью. Из-за двери смердит стрельбой по своим, а ещё жаренным волчьим мяском. Свежее, сочное и чрезвычайно жесткое, его приходится рвать клыками в волчьей форме, потому что человеческий зуб подобного не выдержит. И именно так пахнет — предательство. Именно так пахнет неутомимое, блестящее глазами мирового господства желание. Брок замирает за два шага до порога и вдыхает его полной грудью, прикрывая веки, а ещё чуть прикусывая щеку, чтобы банально не застонать.       Его ведь поймут превратно? Его вряд ли поймут, его точно не станут оправдывать да к тому же по итогу осудят, но — никто не дотянется. Там, где он есть, слишком удобно наблюдать за меняющимся миром. Оттуда, куда он забрался, видно всех и видно каждого. Восход, закат или очередной пиздеж Джеймса, а лучше новая ложь Стива — Брок смотрит, Брок наблюдает и Брок владеет. В то время как чужой смрад приносит бешенство, сплетенное с удовольствием до неразделимого, и он поднимает руку до того, как открывает глаза. Пальцы выглаживают с полюбовной жестокостью металл ручки, основание ладони давит на ее конец. Здесь главное не переборщить, здесь главное понежнее, помягче… Если дичь будет напугана, это испортит мясо? Шмидт ждёт именно этого, а ещё существует во имя истины — если он может тронуть каждого, никто не тронет его.       И в чем же, блять, они с Броком различны? Брок избирательнее. Брок умнее. Брок держит собственный голод в крепком кулаке и владеет им, не позволяя ему владеть собой. Пока от Шмидта, что стоит на его пороге в черной форме без опознавательных знаков, смердит волчьим мясом средней прожарки. Так, чтобы помягче, так, чтобы немного крови стекло в глотку. Он смотрит куда-то в сторону, точно привлеченный величием того волчьего леса, который никогда себе не заберёт. Потому что не нужен? Потому что принадлежит Броку. А все принадлежащее Броку именно таковым умирает, но никогда, никогда, никогда не сменяет собственного хозяина.       — Доброй ночи, мистер Рамлоу. Служба контроля за дикими животными, — Брок проходится взглядом по лицу, что ублюдку не принадлежит. Брок прочесывает им бесцветные, поблекшие глаза, сухие, еле двигающиеся губы, а ещё горло. Ничто из того, что он видит, не является настоящим, потому что Шмидт пахнет волчьим мясом, а ещё гнилью язв. Сталью. Кровью. Стрельбой по своим. Он начинает говорить до того, как поворачивает к нему голову, и за его спиной действительно стоит фургон. Один водитель за рулем, две задние двери открыты. Вся эта игра — не на опережение, но точно наперекор. Предложение о доверии следует за угрозой не доверять. Обещание безопасности следует за предупреждением о поставленной на счетчик жизни. Брок усмехается, вальяжно перекатываясь с пяток на носки — просто позволяет ему договорить. Просто всматривается. И просто сглатывает весь тот похабный ком удовольствия, что ширится, ширится, ширится в его груди. Вначале был Пирс, Фьюри дисквалифицировали на время, теперь же будет Шмидт. Его люди уже обходят дом. Его люди уже на заднем дворе. Брок пустит его внутрь? Медленным, спокойным движением повернув голову, Шмидт впивается в его лицо собственным мертвым взглядом и говорит: — Мы вас очень долго искали.       Брок кивает ему согласно. Брок радуется ему много больше, чем дети на Рождество. Потому что Шмидт узнает его тоже? Потому что такие, как Брок не забываются. Их портреты стенографируются задней стенкой глаза за секунду до смерти. Их образы впечатываются в закоротившую от боли память. Вдохнув вновь, лишь во имя собственного удовольствия, Брок ухмыляется и отвечает:       — Я вас тоже. Очень и очень долго ждал, — он даже не оскорбляет, он ещё даже не начал, но Шмидт дергается все равно. Откуда-то изнутри, будто в предчувствии, его лживое на истинность волчье нутро сообщает ему об угрозе. Брок ведь ничего ему не сделает? Брок кидается на него рывком, вскидывая когтистую ладонь без замаха и вспарывает ему щеку, секунду спустя срывая его лицо к чертям. Ворот шеи выбивается быстрой складкой из-под форменной куртки, лживые человеческие веки успевают разве что вздрогнуть. Шмидт даже помогает ему, отшатываясь прочь резким движением и перемахивая через все ступени, что находятся за его спиной. Его лицо остается болтаться у Брока на когтях, обнажая уродливую, ярко-алую и треснувшую в нескольких местах кожу. Покрытая язвами, омерзительная и истекающая соком гноя.       Это делают с ним все те волки, которых он сжирает, не забыв приготовить на гриле?       Он делает это с собой сам. Брок же всего лишь стряхивает его ублюдскую маску на деревянные доски пола, а после переступает порог. Брок просто закрывает за собой дверь, говоря без обидняков: в этот дом и в этот раз у Шмидта зайти не получится. Он сдохнет прямо под окнами и посреди идеально остриженной лужайки. Он сдохнет именно здесь. Но Брок защищаться от него не станет так же, как не снизойдет до драки.       Именно с ним — Брок будет воевать.