{Chapter 54}
20 октября 2023 г., 09:00
Глухая темная ночь вздрагивает от стука в главную дверь на пару секунд, а после замирает вновь. Он останавливается почти на пороге заднего входа, поднимает ладонь, чтобы тронуть ручку в самый необходимый, самый нужный момент. Сердце все ещё бьется? По двое прячутся за углами дома, ещё по двое пересекают задний двор. Бесшумные шаги и неозвученное прикосновение рук к прикладам автоматов. Быть может, от них пахнет? Стив не чувствует. У Стива нет этой привилегии, пускай он и точно мог бы ее заполучить.
Но — хочется ли ему?
Он слышит, как медленно, с наслаждением вдыхает встрявший в кухне Брок, а ещё слышит, как ускоряется его пульс. Сученыш возбуждается прямо посреди молчания грохота напалма и запрещать ему это подобно предложению, отосланному к Баки — показаться на глаза. Ему самому или кому-то определенному? Четыре сердцебиения за дверью, по двое за углами дома, одно так и стучит внутри подъехавшего автомобиля, одно на пороге. Плюсом сверху Брок, подступающий к двери. Сам Стив. Баки? Просто пропадает. Стоит у него за спиной прямо сейчас или прячется в любом из помещений, но все же — он не станет. Стив знает об этом теперь, Стив отказывается сомневаться до момента зарождения первого же факта, что подтвердит чужую трусость, и Стив позволяет, не требуя.
Защищать, защищать, защищать себя.
Он справится сам? Брок точно успевает тронуть собственный член, потому что Стив слышит, как его кожа соприкасается с тканью форменных брюк. Брок ещё точно успеет насладиться. Стив просто дышит и ждёт. Среди непроглядной тьмы и прямо перед не пропускающей ни единого солнечного луча дверью, он вслушивается, почти опускает ладонь на ручку. И все же не прикасается. Не трогает. Не торопится. Тьма снаружи ничуть не меньше, чем та, что обнимает его самого внутри этого коридора, пока зашедшее за горизонт солнце обещает — не смотреть, не подглядывать, пропустить все факты насилия мимо собственного внимания. Не обвинять после? Баки растворяется во тьме, что дыханием, что сердцебиением, пока любое обвинение в трусости завершает собственный злой век ещё где-то в кабинете Пирса. У Баки точно есть план. Баки точно не упустит возможности.
Перегрызть кому-нибудь глотку?
Стив бы и встал в очередь, но у него есть дела, что много важнее. У него тут привычный пиздеж Брока, у него тут война на пороге заднего выхода из дома, а ещё мысль — со спины нападать не по чести. Но, впрочем, если честь падает в цене, никакие обвинения в бесчестии постфактум не могут быть осуществлены. Обвинения в бесчеловечности. Обвинения в жестокости. Или обвинения просто? Брок не обвиняет — Стив добавляет ему время жизни той же рукой, которой подписывает его вылизанные, дотошные отчеты. Брок не обвиняет, но говорит все равно, и его пиздеж слушать себе дороже, но таков этот век и таковы правила.
Волк никогда не воет попусту.
Баки же пропадает, теряется, исчезает. Он так уж сильно нужен? Стив разберётся и без него. Стив не станет ждать его. Стив не станет с ним расшаркиваться. Среди глухой темной ночи или пылающего кострами дня — он так и не прикасается к дверной ручке, поводит плечами. Двое слева — когда откроется дверь, они окажутся за ней. Один уже прикасается к ручке, второй за его спиной. Но Брок не торопится, Брок даже берет себе время на тот самый необходимый пиздеж, что его определяет.
Стив просто мыслит правдой: если бы вся эта словесная дрочка не была подтверждена действиями, Брок был бы мертв на второй же день работы Стива со СТРАЙКом.
Стив просто не торопится. Стив просто поводит плечами. Чужой разговор закончится когда-нибудь? Брок не желает пускать их на порог и захлопывает за собой дверь с таким грохотом, что вся глухая ночь разбивается, будто брошенное на асфальт, метровое зеркало. Осколки искрятся тьмой, дверь перед Стивом раскрывается резко. Пока мысленный счетчик дразнит — у Фьюри остается два часа сорок три минуты до полуночи или до смерти, но между тем и этим нет большой разницы. Фьюри ведь приедет? Мыслить об этом значит мыслить надеждой, которой нет места в любом отсутствии настоящего. Мыслить об этом значит позволить себе сантименты, сантименты, сантименты.
У Стива в сжатом кулаке только жесткий расчет и сухость фактов. Дверь перед ним распахивается, впуская в коридор ещё больше густой, непроглядной тьмы, и он вскидывает ногу, пиная первого же наемника подошвой берца в грудь. Ублюдок отлетает назад, сбивая в полете того, что стоит за ним, и Стив тут же резким рывком тянется к ручке двери. Он закрывает ее почти до конца, оставляет себе две секунды на вдох, а после раскрывает, сбивая спесь ещё с одного наемника. Дверь растрескивается от удара, плотное дерево стонет. Этот дом ведь нахуй не приспособлен для обороны? Самое легкое, что существует — брать их штурмом; но много легче, конечно же, просто выпустить по ним огонь. Ракета земля-земля или воздух-земля? Им хочется убить его голыми руками, но для того, чтобы подобный план был успешным, им нужны те привилегии, которыми они не обладают. Вот Стив — да. Стив охренительно хорош, когда вопрос заходит за привилегии.
Баки хорош, когда надо бежать? Он уже делает это единожды и Нью-Йорк принимает его почти как родного сына, чтобы после отказаться от него во имя собственной безопасности и во имя процветания безответственности. Ведь именно так делают порядочные родители? У Стива были другие, но он чрезвычайно наслышан. Карапузы, которых бросают в роддомах. Карапузы, которых выгоняют взашей, когда к порогу приходит… Кто? Брок вдыхает почти с похотью до того, как открывает дверь, и нет никакого секрета — он ублюдок, которому только дай испить чужой крови. Этот раз явно не отличается. Этот раз похож на все их предыдущие патрули, на все их предыдущие вылеты. Но в этот раз Брок говорит:
— Я вас тоже. Очень и очень долго ждал, — Стив же переступает порог, отшвыривая покосившуюся, треснувшую дверь в стену, а ещё мыслит остро и резко: если из-за собственного личного Брок всрет его планы, речи об убийстве не будет.
Стив снимет с него кожу сам и на живую. Будет резать длинными лоскутами, будет снимать ее по оси, будто мишуру со свежей елки, чей срок уже подошел. Если дернуть сильнее, елка сломается? Разве что осыпется иголками, и дело не в том, что Стив не пожелает убираться после. Стиву просто потребует восполнить все те резервуары его расплавленных, жгущих кровь привилегий, которые собственной слабостью Брок у него заберёт.
Вот о чем он мыслит, высылая эту клятву в не столь далекое будущее. С той стороны дома, с самой лужайки уже слышатся звуки войны, хлопает водительская дверь автомобиля. Вероятно, это фургон, раз в общей сумме приезжают десятеро. Но, впрочем — ещё бы его ебало. Пока двое наемников пытаются подняться с земли и третий, ушибленный дверью, пытается вернуть себе четкое в ночной тьме зрение, Стив кидается к четвертому. Откуда-то сверху звучит смешок? Баки не изменяет себе, занимая то место, что повыше, так, будто бы у него есть с собой винтовка или автомат. Нет, Брок им, конечно, предлагает. Брок их чуть ли не обхаживает, загоняя в собственный подвал и обводя широким жестом руки стеллаж с оружием.
А ещё скалится с голодом, когда ни один из них ничего с собой не берет. Против Фьюри или против всего мира? Против второго им бы все это, конечно, понадобилось, Фьюри же не посмел бы выслать так мало людей, если бы высылать кого-то ещё собирался. Пирс скомпрометировал его, Пирс его оболгал, но Фьюри — был обязан обелить собственное имя так же, как предлагал подобное Стиву все последние месяцы.
«Вы здесь не для того, чтобы задавать вопросы, Капитан Роджерс.»
«Вы здесь не для того, чтобы сомневаться, Капитан Роджерс.»
«Вы же не хотите сказать мне, что вам не нравится новый курс ЩИТа, Капитан Роджерс?»
Патрули, вылеты, публичная казнь, вводные для нейтральной территории между Штатами и канадской резервацией. Стив не выражает ни единого недовольства, и следует, следует, следует, пока они все наслаждаются, не замечая — он идет в противоположную сторону. Он ведет их за собой. Он уже вырыл вперёд десятки волчьих ям и в его голове есть их мысленная карта. Пока Броку нравится его собственное место, а ещё нравится контекст — Баки кривит губы в сторону всей его стойки с оружием, Стив просто не оказывается впечатлен. У Брока не находится и единого противотанкового гранатомета. И о чем вообще теперь с ним разговаривать? С разговорами совершенно не получается. Стив переступает порог и кидается к тому единственному наёмнику, что ещё стоит на своих двоих. Никто не рассказывает ему, насколько бесполезен может быть автомат в ближнем бою. Никто не готовит его к драке с суперсоладтом? Стив бы и порадовался, но не видит блеска волчьих глаз. Это ощущается почти оскорбительно, когда его кулак перебивает чужой кадык. Это ощущается истинным унижением, когда чужая рука хватает его за плечо и рывком перекидывает через чужую спину. Сверху доносится:
— Ну что ж ты, блять, Стив. Нерасторопный, как моя мамаша, — Баки издевается, даже не скрываясь, и парой звучных выстрелов снимает ублюдка, решившего высунуться из-за угла дома. Это помогает? Совершенно точно нет. Стив успевает врезаться в землю задницей и лопатками, скрежещет зубами. Судя по силе, эти наемники не люди точно, но — они не обращаются. Либо это им запретили. Либо они неумехи и просто не желают тратить время. Пока Баки все собственное вылизывает по шерстке и никуда не торопится. За секунду до того, чтобы подорваться на ноги резким рывком тела, Стив успевает увидеть его, стоящего у окна второго этажа. Развязные локти стоят на поверхности подоконника, между пальцев живой руки точно спизженная у Брока сигарета, в металлических — рукоять пистолета. Он ухмыляется, оглядывая его с головы до ног, успевает задержать взгляд на бедрах.
Стив бы ответил ему за все плохое и самое худшее, но он самую малость занят. Дёрнувшись корпусом вперёд, он подскакивает на ноги и перехватывает приклад уже выставленного в его сторону автомата. Вырвать его из чужих рук оказывается не настолько легко, как хотелось бы, но, впрочем — все реальные сложности уже мертвы. Их сердце больше не бьется. Их сердце теперь отдельно от тела. Фьюри допускает ошибку, выпуская по их шкуры весь этот сброд? Фьюри не допускает ошибок никогда и это больше походит на засевшее в теле ощущение, чем на знание. Выдернув автомат из чужих рук, Стив пригибается, уже слыша, как чей-то палец в стороне от него ложится на курок, а после перекатывается по траве. Ему точно стоит после Броку высказать, что задний двор так-то тоже надо косить, а ещё стоит поселить цель автоматной очереди у Баки меж глаз.
На каждое его, Стива, движение тот ехидно, заносчиво посмеивается.
И спускаться явно не торопится, но, впрочем, Стив не станет ни дожидаться его, ни просить о помощи. Припав на одно колено, он снимает того наемника, у которого успевает забрать автомат, отстреливает другого, уже проклявшего сучью, изошедшую глубокими трещинами дверь. Сделать что-то ещё просто не успевает — среди всего отказа отстреливать их точно разливается смрад пыток, экспериментов и отсроченной в будущее жестокости. Опустившийся на курок палец так его и не нажимает. Стив же не упускает из виду никого вовсе, но подпускает одного из двух оставшихся на заднем дворе к своей спине слишком близко. Пятерня вплетает в его волосы жесткой рукой, тут же заставляя Баки среагировать тем шипением недовольства, которое Стив себе не позволяет. Поверхность головы взвывает болью, пара десятков прядей вырываются с корнем. Ему просто нужно завести прицел автомата себе за спину? Он отбрасывает его прочь, потому что чужой очевидный приказ взять их живыми оказывается жалким и бесполезным. Фьюри такой бы не отдал точно, и это было лишь очередным, подтверждающим реальность фактом.
Либо сука сбежала на другой конец света, либо собиралась подразнить его почти опозданием.
Стал бы Стив дразниться в действительности? У него не было ожиданий. У него не было сантиментов. У него не было, не было, не было никакой надежды, а ещё был сухой расчет. Плоть, разорванная Пирсом, уже затянулась и, если потребуется, затянется вновь. Губа заживет опять. И волосы — отрастут. Пока его шкура стоит дороже любой другой: за все его привилегии, за весь его символизм, за всю ту возможную пропаганду, которой его сознание можно перепрограммировать. ГИДРА ведь занимается этим? Стив выкручивается в чужой руке, не позволяя уронить себя на спину, и делает резкий рывок вперед, только оказавшись на коленях. Сверху звучит:
— Да че ж ты делаешь-то… Пиздец, Стив, я почти разочарован, — то ли голосом самого бога, то ли голосом того ублюдка, которого Стив не отстрелит — просто придушит собственными руками. За каждый смешок. За каждую остроту. Баки больше не отстреливается? Лишь потому что никто больше не пытается высунуться из-за углов. Они ждут. Они приноравливаются. Они совершенно никуда не торопятся, пока Стив выпускает все боль воющего скальпа собственным рычанием. От столкновения с его туловищем, наемник заваливается назад, и оказывается под Стивом уже через миг — чужая нога с металлической вставкой на носке берца врезает в его ребра. Те хрустят так, что Баки давится новой затяжкой.
Вот и правильно, блять. Нехуй курить и надрачивать во время войны.
Стив успевает подумать об этом, не успевая сказать. Стив скатывается в сторону, давится воздухом, от резко сковавшей туловище по окружности боли. Останавливаться нельзя. Рассчитывать на кого-либо — немыслимая слабость. Где-то по ту сторону дома дерётся Брок и подле него мечутся два сердцебиения. Это значит, что у них проблемы. Это значит, что все только начинается. Баки станет делать с этим хоть что-нибудь? Баки говорит:
— Может тебе на брейк-данс записаться, слушай? Тебе очень идет валяться в траве, Стив, — и Стив ему в ответ перекатывается по этой самой траве ещё дважды. Подошва чужого берца, правда, все равно успевает тронуть его висок, отзываясь хаосом встряхнувшихся мыслей. Но так и не глуша самое важное — звуки. Новая насмешливая затяжка Баки или быстрое, озлобленное сердцебиение Брока. Шум крови в артериях тех двоих, что находятся на заднем дворе. Стив слышит их, вычисляя местоположение, и подскакивает ноги. Успевает ударить кулаком в плечо одного наемника, успевает оттолкнуть от себя второго — до того, как открывает глаза. Его ведет сердечный ритм, торопливый шум жизни, но все же.
Ничего идеального не существует.
С той стороны дома звучит рёв:
— Ошейник на меня вздумал нацепить, сука! — жизнь этого звука длится разве что пару секунд, но Стив отвлекается без волнения или паники. Брок ведь боится ошейников? Брок вряд ли боится вообще чего-то. Даже собственное отражение его не пугает. И тревожиться за него не имеет смысла. Защищать, опекать, отстаивать… Стив теряет чужой быстрый пульс на две секунды времени и, открыв глаза, не видит перед собой уже никого. Только широкая темная равнина убегает прочь к самому горизонту.
Она не принесёт им солнечного света. В ту сторону солнце всегда уходит на покой. А возвращается — со спины. Ровно там, где уже звучит и двоится сердечный ритм. Один дальше, похоже, уходит на поиски неторопливого Баки. Второй ближе и Стив слышит, как он вытаскивает лезвие из ножен с шорохом кожи. На то, чтобы обернуться, нужен шаг и ещё две секунды.
На то, чтобы увидеть, как перелетевший через него бычок падает к его ногам яркой искрой — не нужно ничего вовсе. Время, пространство или обещания, которые не будут исполнены. Сантименты? Настоящего не существует. Стив дергает плечом. Рывком оборачивается, но лишь под аккомпанемент хруста чужого черепа. Тот нож, что будет покрепче, пробивает наёмнику темечко, Баки же приземляется в траву совершенно бесшумно.
Все дело в скрытности? Стив оборачивается секунда в секунду с тем, как звучит:
— You are welcome, sweety, — наглая, широкая ухмылка губ с привкусом табака и всё ещё держащееся на ногах между ними тело, из чьей макушки торчит рукоять. Баки явно красуется — так же, как в прошлом веке, но, впрочем, так же, как и всегда. Оглядывает его лицо, оглядывает его всего. Стив бросает ему, будто костью:
— Пошел нахуй, — и видит краем глаза, как вяло подгибаются колени, обтянутые форменными брюками. С рукоятью на самой верхушки головы, будто с короной нового вида, тело рушится, рушится, рушится в траву, о которой никто не заботится. Собственным ростом она дотягивается Стиву до середины голени. А Баки — ухмыляется, вызывая желание хватануть его за горло и оттащить к стене. Запереть, поймать, изжить со свету любое сопротивление, а после насытиться так, как никогда не получится. Злобой и бешенством. Жестокой, окровавленной яростью. У них есть время на поцелуй или секс? Время схлопывается, оставляя за собой только звуки.
Война по ту сторону дома и рычание Брока.
Стук чужих сердец.
Молчащее — у Баки в груди.
Стив смотрит на него разве что миг. Стив даже успевает его ответить. Но любые пытки высылает будущему Броку, пока Баки отказывает — метнувшись к поясу, его ладонь выдёргивает пистолет и пальцы второй уже перезаряжают. С щелчком снятый предохранитель звучит почти взрывом. Вероятно, нужны объяснения? Баки выебывается так, будто обладает бессмертием, и, глядя ему прямо в глаза, Стив поднимает твердым, быстрым движением пистолет, а после выставляет прицел у ублюдка посередине лба.
Без мыслей. Без сантиментов. Без надежды. Он жмёт на курок среди глухой тьмы ночи и заднего двора, который после Брок либо выкосит, либо будет обгрызать собственной волчьей пастью. Никакой другой альтернативы Стив ему не предложит.
