Пей со мной, сукин сын

      Это длится разве что секунду. Щелчок затвора, щелчок предохранителя — Баки не скажет Броку, как пагубно разбрасывать полупустые сигаретные пачки по дому. Баки промолчит. Баки скурит все. И Брок, конечно, будет беситься, но, впрочем.       Что сделает ему?       Стив достает пистолет и выбирает цель. Это длится разве что секунду, потому что все время угроз давно уже подошло к концу. Это длится разве что миг, но Баки успевает увидеть — непримиримое, жесткое и, пожалуй, жестокое выражение его лица. Стив не сомневается. Стив ничего не объясняет. Стив просто действует. В этот раз, в отличие от раннего утра, он не пахнет кровью, но мелочный запах боли все равно уже тянется от его ребер и того следа, у самого виска, что нальется краской синяка вскоре. Его успевают ударить ещё пару раз? Баки успевает насладиться. Баки успевает даже докурить, но никому не станет рассказывать — как быстро огонь выжирает табак последними тремя затяжками. Среди спешки ведь может быть удовольствие? У Стива в руках только пистолет, пока все карманы набиты самодовольством. Он точно смог бы справиться сам. Он точно самодостаточный и гордый хуй. Любая попытка доказать ему, что на самом деле он нуждается — пуста и бесполезна. Баки, правда, перемахивает через подоконник второго этажа все равно. Баки спрыгивает вниз. Баки очень сильно желает сказать ему — Стив на самом деле не хуй.       Стив просто надутый индюк.       Но у него есть лишь секунда. И она вытягивается перед его глазами запахами, взглядом Стива, темнеющей дыркой дула. Где-то по ту сторону дома Брок мечется по газонной траве и рычит волчьим голосом, без единого устремления прятаться или скрываться. Он ведь знает, кто именно приезжает по их шкуры? Для чего-то подобного Брок самодоволен ничуть не меньше Стива. И Баки точно стоит сказать, насмешки ради, что вся эта горделивость их обоих очень роднит, но секунда времени истончается, оставляя ему молчание и танец быстрых, раздразненных мыслей. Стив просто опускает палец на курок. Стив просто нажимает, а все же.       Баки начинает сгибать колени ещё в тот миг, когда патрон оказывается в патроннике. На щелчке предохранителя он тянет корпус вперёд. Пригибается или бежит? Просто приседает к рухнувшему в траву телу, чтобы забрать тот нож, что принадлежит ему по праву. Выстрел гремит над головой, пуля не желает задевать его макушки. В этот раз Стив совершенно не лжет, потому что целится не в него. Тот наемник, что решил свинтить в дом, — вероятно, на поиски самого Баки, — падает замертво на пороге, не успев его переступить, но успев развернуться к ним лицом вновь.       Стив все равно стреляет ещё дважды, дразня подрагивающую, переполненную удовольствием ухмылку Баки.       — Знаешь… Каждый раз, когда ты целишься в упор, у меня так яйца сводит, — медленными, почти ласкающими мертвое плечо движениями, Баки обтирает лезвие от мозговой жидкости и крови о чужую форму. Голову, конечно же, поднимает раньше, потому что это основополагающий этикет — смотреть суке в лицо, когда пытаешься ее кадрить. Смотреть прямо в глаза. Смотреть на губы. И сглатывать, сглатывать, сглатывать в ответ на запах злобы и разогретого металлического дула. Стив ведь не прячет его? Стив смотрит на Баки жестко и без единого обозначения контекста во взгляде. Может, скажет, что теперь у них один-один. Может, предложит ему отсосать. По глазам цвета уральской резервации ничего не видно, но эти самые глаза — видно очень хорошо. В том миг, когда Баки продолжает и их взгляд опускается к его рту: — Хочешь вылижу твой ствол, Стив?       Даже при условии любых объяснений это звучит ужасно ровно настолько же, насколько восхитительно — Баки ухмыляется. Баки облизывает свой собственный рот. Тот самый, что приходится Стиву по вкусу среди ночной тьмы. Тот самый, что вот-вот потянется вперёд… Между ними мертвое, остывающее тело и легкий, сходящий на нет металлический дымок, а ещё вся злоба великой, гордой нации и ко всему прочему — война. Стив успевает закатить глаза, тут же разворачиваясь в сторону и стреляя в тот угол дома, из-за которого уже вываливается единственный оставшийся там наемник. Второго снимает ещё Баки собственным выстрелом, а Стив мажет, как молокосос.       Но тьма ведь играет роль?       Раздраженно поморщившись, Баки поднимается на ноги, разворачивается к другому углу, где уже появляются двое наемников. Из-за дома, с той стороны, где и лужайка пострижена, и вид на рассвет настоящий, и целая единственная дорога, уже звучит — задыхающийся, сдавленный волчий хрип. У Баки дергается металлическое плечо, отдавая выпущенной пуле ненужный и лишний резонанс промаха. У Стива вздрагивает сердечный ритм. Отстреливаться получает секунды три? Баки слышит, как Брок давится стиснутой, перехваченной чем-то глоткой и рявкает хрипом боли:       — Блять, не смей…!       Потянувшись резким движением в сторону, Баки уворачивается от той пули, что метит собственный прицел на поверхности его бедра, быстро сменяет ноги, перескакивая через мертвое тело. На защиту любого вида рассчитывать не приходится и боль настигает его жестокой пулей, что предназначается вовсе не ему — Стив, находящийся за его спиной, успевает увернуться тоже. И в Стива тоже стреляют. Срок годности приказа об их живости заканчивается так быстро? Они убирают пятерых точно общими силами и оставшиеся в радиусе досягаемости трое решают, что им нужно понижение в должности. Решают, что не хотят умирать. Решают, что очень и очень сильно хотят жить свою волчью жизнь… Баки пообещал бы им выбор из трех резерваций, но он здесь ничем не властвует и ничем не управляет. Просто уворачивается, виляя в сторону среди всего заднего двора, затянутого волчьим смрадом чужаков, и живое плечо дергается, разрастаясь болью от порвавшей плоть пули. Ее металл ощущается горячим и злым. Ее металл пахнет аконитом.       Они ведь знают, что Стив не волк? Они запасаются по максимуму и на самом деле им плевать, но послушание делает свое злое дело, Баки же просто везет, что ему не пробивает сердце тем выстрелом, который желает остановить Стива. Баки буквально хватает пулю за него! Выторговать после десяток безобязательных, столь сильно любимых Броком минетов, конечно же, не получится — Стив успевает увернуться, случайно подставляя его под удар.       И они просто сменяются местами.       И та самая пуля, что желает попробовать бедро Баки на вкус, прицельно попадает прямо в ногу Стива.       Спасибо, не в задницу? Баки и поблагодарил бы, но он слишком занят и он уже оборачивается под аккомпанемент щелчка застегивающегося ошейника, что раздается с той стороны дома. Металлический замок входит в паз, иглы с внутренней стороны прорывают ткань плоти у Брока на шее. Баки оборачивается себе за спину, беря ублюдка с автоматом на прицел секунда в секунду, когда звучит:       — Ещё один выстрел с вашей стороны, Капитан Роджерс, и ваша псина сядет на электрический стул! — громко, развязно и с почти ощутимой у загривка насмешкой. Баки сжимает зубы, стискивает рукоять пистолета в металлических пальцах. Прицел уже выставлен, ему нужно только нажать курок, ему нужно только выстрелить. Живот или сердце? Вначале по ногам, чтобы тварь помучилась, а после — прямо по яйцам, чтобы раздался болезненный волчий вой. Брок ведь выдержит пару сотен вольт? Стив выдыхает с рычанием, выплескивая в пространства порцию собственного гнева вместе с запахом кровящего пулевого. Стив не припадает на одно колено. Стив выстаивает.       Но не приказывает.       «Побереги пули, Бакс.»       «Нас взяли с поличным, Бакс.»       «Этот волчий, самодовольный уродец проебался, Бакс.»       Звучный, раскаленный злобой голос с той стороны дома говорит:       — Взять обоих и привести сюда. Время публичной казни, — и Баки слышит, как ему в ответ Стив скрипит зубами. Чего на самом деле стоит шкура Брока? Ничего в сущности не меняется. Он все ещё дешевле презерватива, хоть шерстяной, хоть лысый, но все же — он не проигрывает. Увидеть его пойманным, все равно что воссоздать непорочное зачатие. Увидеть его побеждённым, все равно что вылечиться от ВИЧ. Невозможное, немыслимое представление в самом центре ширящейся от горизонта до горизонта арены Колизея. Парочка львов? Баки слышит, как Стив скрежещет зубами за его плечом, а после слышит, как с глухим звуком его пистолет валится в траву. Добровольное отступление выглядит ещё более омерзительно, чем жрущий ядовитое сердце волк, и Баки кривится, кривится, кривится, бросая в ответ каждому шагу уже приближающегося к нему наемника:       — Все там будем, дорогуша, — это не обещание и не угроза. Это факт. Пока ГИДРА нуждается, при ней можно выживать. Когда ГИДРА находит новую зверушку, она списывает старую в утиль. Никто, конечно же, ему не откликается. Примяв жестокими подошвами берц траву, наемник выбивает из его прямой руки пистолет — Баки дергается, еле удерживая себя, чтобы не кинуться в ответ. Ударить, впиться в глотку когтями, а после выдрать кадык вместе с мясом и смотреть, как сука будет захлебываться кровью. Сложно дышать без части трахеи, малыш? Помочь тебе поскорее сдохнуть, солнышко? Он дергается, не нападая, и опускает руки вниз, вместо того, чтобы их поднять.       Брок проигрывает? Что-то происходит каждую секунду его существования. Очередная игра с нелепым названием. Очередные тупые правила. Очередное «не верю»? Брок хрипит и давится почти до блевотного кашля, а ещё дерёт жестокими пальцами ровно выстриженный газон, разрушая всю иллюзию великой идиллии. Для нее, конечно, всему дому не хватает белого заборчика и пары играющих во дворе ребятишек, а ещё какого-то солнечного света, к примеру.       И отсутствия войны?       Брок не проигрывает никогда и либо он что-то задумал, либо все это время Баки был тупоголовым слепцом. Толкнув его в плечо, наемник заставляет его развернуться, а после приставляет дуло между лопаток, даже не предлагая продезинфицировать пулевое в плече. Баки, конечно же, потакает. Баки позволяет даже изъять у себя нож, а ещё смотрит куда-то в коротко стриженный затылок Стива — того уже ведут на несколько шагов впереди с точно таким же ощущением дула, вдавленного в спину поверх капитанского костюма. Брок же проигрывает и в это верить не хочется так же, как и в его очередной обосранный план — лишь ради того, чтобы не дразнить его самолюбие. Не верить в него. Не верить ему. За ним не идти.       Но идти все же приходится. Скрипя зубами, вновь и вновь подергивая плечом. Стив остается спокоен? От него смердит злобой и бешенством, пока кожа натягивается на костяшках его скомканных в кулаках пальцев до выбеленного цвета кости. Ещё немного и она порвется. Ещё немного и прольется кровь. Ещё совсем чуть-чуть… Их выводят из-за дома на убой, на расстрел и на казнь, но лишь ради того, чтобы они увидели, как Брок блюет передавленной глоткой прямо на свой охренительно любимый газон. Или не любимый совершенно? Баки вообще сомневается, что концепция любви ещё жива. Среди всего этого века, среди всех мертвых богов. Брока отлавливают удавкой на длинной, металлической ручке — такими обычно ловят бешеных псов, чтобы после увести их в вольер и усыпить парой прицельных выстрелов из ружья. Брока отлавливают, придушивают этой металлической леской, а ещё успевают поверх нее надеть ошейник. Это все удивляет? Тошнотный ком дергается где-то у основания глотки Баки, когда он видит алое, воспаленное и заполненное гниющими порезами лицо того ублюдка, которому принадлежит и голос, и каждый произнесённый приказ.       Стив говорит:       — Иоганн. Не удивлен, — и Баки видит, как дуло меж его лопаток поднимается выше, к вороту капитанского костюма и шейным позвонкам. Они хотят перебить ему хребет? Они не собираются его убивать, потому что он нужен им. Он нужен ГИДРе. Он нужен для восстановления великой справедливости. Баки сплевывает в траву слюну с привкусом желудочных соков. Никакой информации от имени не получает. Никакой информации от отсутствия у Стива удивления — тоже. На форме того самого Иоганна нет опознавательных знаков, но рожа у него такая ублюдская, что они ему вряд ли когда-нибудь понадобятся. Врожденная или та, что валяется на крыльце дома? Прочесав быстрым взглядом местность, он успевает увидеть темную, мелкую точку автомобиля, что уже несется по дороге вдалеке, а ещё видит — у Брока кровит бедро и плечо.       Почти полностью чистенький Иоганн говорит:       — То ли ещё будет, Капитан Роджерс. Вы же не думали, что ваша миленькая затея по убийству Пирса принесёт вам победу? — ему в ответ слышится сдавленный, хрипящий и волчий мат и, до того как Баки успевают тронуть крепким, нарочно болезненным движением за простреленное плечо, Иоганн со всей силы пинает лежащего на коленях Брока под задницу. Он явно не заигрывает. Брок — просто не позволяет себе ни рыпнуться, ни застонать.       Баки морщится все равно, надеясь, что чужие волчьи яйца отбило не слишком сильно. Им ведь ещё трахаться, верно? Им ещё жить, и жрать, и наслаждаться, потому что поверить в происходящее нет ни единой возможности и даже не по причине фантазий. Это просто факт — Брок любит выебываться. И в том факте весь смысл, что теперь двоится у Баки перед глазами. Как он мог проморгать или все же ему не о чем волноваться? Стив, к которому его подводят, ставя почти плечом к плечу, дергает головой и скалится Иоганну в ответ.       За Брока или за собственную гордость? Баки отказывается считывать, видя, как Иоганн кивает наёмнику, стоящему рядом с ним. И говорит, не отвлекаясь на лишь немного расслабляющуюся удавку у Брока на шее:       — Пока вы искали нас, мы следили за вами. И, боюсь, в том виде, в котором вы есть сейчас, вы нам совершенно не подходите, — Брок сблевывает все равно, продолжая собственные попытки то ли дышать, то ли не дергать головой, чтобы иглы внутри ошейника не разорвали ему сонные артерии. Баки просто вдыхает… Ему нужно что-то? Ему нужна информация? Или, быть может, приказ? Он просто ждёт и никуда не торопится, а ещё торопиться отказывается — до момента, пока ситуация не прояснится. Или до момента, пока черная точка автомобиля, маячащая на фоне ночного Вашингтона не доедет? Ждать помощи не имеет смысла. Их уберут сейчас, их, вероятно, заберут с собой и подлатают назад уже на базе, а после сделают из них тройку тупоголовых зверят, которые жрут и срут по часам, но грызутся — без продыху. Из них сделают чучела или куклы для тренировок нового пушечного мяса. Из них сделают что-то новое, потому что то, что есть у них уже, разбазаривать по посту фактически является грехом. И Брок вдыхает, Брок качает головой еле-еле. Иоганн ударит его вновь? Говорит то, что лучше любого удара: — На колени, Капитан Роджерс и сержант Барнс. Вставайте сами, если не хотите наблюдать, как ваше пушное зверье горит заживо.       Что может быть страшнее того, что существует уже? Геноцид и резервации. Ненависть, ненависть, ненависть и бесконечный, сковывающий внутренности ужас бессилия. Большой брат следит, но Ницше все же пишет получше Оруэлла — великий и бессмертный волчий Бог умирает. Баки не сильно-то есть до этого дело. Баки так-то плевать, Баки с пушистой жопой не рождается. Но вот Брок пиздит об этом говне временами и между делом, как будто бы все это имеет какое-то сакральное значение. Что скажет сейчас? Баки чувствует, как дуло пытается продавить дыру между его лопаток, напрягает бедра, оставаясь без движения и подавляя каждое собственное желание дернуться в любую сторону, а после обратиться. Но волчья форма здесь будет уместнее не больше, чем та человеческая, что есть.       Потому что от Иоганна, уродливого, омерзительного на вид, пасет жаренным волчьим мясом. Кто-нибудь ведь запретит ему делать из Брока барбекю? Баки отказывается отвечать на этот вопрос мысленно или задавать его вслух, потому что знает и так. Воняющий гнилью, смердящий кровью и животными тушами ублюдок растягивает губы в широком оскале — уголок тут же трескаются сухой, натянувшейся кожей. И от того, как он слизывает кровь вместе с гнилью, хочется сблевать ничуть не меньше, чем от того, как он говорит:       — Мистер Рамлоу, мы же с вами давно знакомы. Вы же знаете мои методы. Скажите им, а то эта пауза начинает становиться неловкой, — издевательство звучит многозначительно, потому что компрометирует. У Стива дергается плечо, потому что рука сама собой тянется к той кобуре, что пуста. Его обезоруживают почти одновременно с Баки. Его ведут вместе с Баки вокруг дома — Стив не прихрамывает, потому что ему не положено по долгу службы, но в ярком свете горящих фар фургона Баки успевает заметить блеск крови на задней поверхности его бедра. Ее не так много, чтобы стоило волноваться. Ее могло бы быть и больше, если бы стрелял сам Баки.       Ещё будет? Иоганн наступает Броку на пальцы, уже успевшие выпустить травинки из разжавшегося кулака. Иоганн приподнимает вторую ногу, перенося весь собственный вес… Баки смотрит на Брока в упор, точно зная, что ничего страшнее живого Стива с ними случиться просто не может. Этого не произойдет. Так никогда не получится. И все же не получается — Брок медленно, с блеском белых, оскаленных и обслюнявленных клыков поднимает к ним голову. Ошейник смотрится на нем не так уж плохо, даже при условии мелкой струйки крови, вырывающейся из-под его нижнего края. Ошейник ему очень даже идет. Пока взгляд — будто бы извиняется.       «Что ж, и такое бывает, кэп.»       «Не обессудь, щенок, сам же знаешь, что завтра не существует.»       «Мир меняется, пацаны, на что-то спрос падает, на что-то другое — растет.»       «Здесь главное вовремя приобрести качественный товар.»       Баки перетряхивает изнутри омерзением, что точно отражается на его лице. Баки хочется рассмеяться, проржаться в голос и пару лишних раз случайно врезать Броку берцем по лицу. Тот ведь как раз в траве? Научиться танцевать Баки ему не предложит так, как уже предложил Стиву. Ни танцевать, ни жить, ни праздновать… Предаёт их? Это не удивляет и не вызывает какой-то жестокой, сердечной боли. Нутро реагирует бешенством. Стоит ему оскалиться, как волчий клык лезет сам собой, в кулак сжимается когтистая ладонь. Стив же просто молчит, Стив ждёт, Стив — просто тупица.       Брок выдавливает хрипящее и шершавое:       — Сказали же вам, на колени. Хрена ли ждете?! — его слово звучит привычной интонацией ублюдка, которому плевать. Его слово против всего его вида? Иоганн топчется по его кисти ещё разве что две секунды, а после смеется, будто бы удовлетворенно, и отступает назад. Стив делает вдох, прежде чем шуршит травой под подошвой берца и уже собирается действительно опуститься вниз.       Баки просто смотрит Броку в глаза. Баки просто прищуривается. И медленно качает головой, позволяя себе негромко рассмеяться — когда откуда-то из-за дома неслышной, но ощутимой дрожью по земле ступает слишком знакомый звериный шаг.