Пей со мной, сукин сын

      Жестокая боль удавки вокруг горла требует развернуться рывком и обратиться в процессе, пока пальцы левой руки покрываются искрами боли. Волк рычит откуда-то изнутри голосом его отца. Волк рычит изнутри голосом его матери. И требует тоже — ни единое требование не окупается.       То, что произносит Шмидт. То, которым пахнет Стив. Джеймс разочаровывается? Ему не нравится слышать, как звучит:       — Сказали же вам, на колени. Хрена ли ждете?! — Брок произносит все равно, перемешивая движениями языка привкус желудочных соков и выблеванного ужина. Та самая крольчатина, что была так вкусна собственным соком у Стива на деснах десяток минут назад, теперь жжет ему слизистую неба и обжигает глотку першением, от которого не получится избавиться. Удавка, ошейник, впившиеся в кровоток иглы — они проиграли и Джеймсу стоит смириться, но Джеймс для чего-то подобного слишком умный щенок. Его натаскали качественно. Его обучили многому.       Обмануть его? Вовсе не получается. Пока беззвучный медвежий шаг ступает по заднему двору, пуская по земле мелочную дрожь угрозы. Пока Стив, стискивает зубы. Он собирается опуститься на колени лишь ради того, чтобы увидеть, как Брока будут убивать. За всю жестокую трусость. За все согласие с поражением. Стив ведь не чувствует подвоха? Доверия не существует, а мир меняется, меняется, меняется, и Брок удерживает блеск насмешливого оскала еле-еле, стоит Джеймсу ухмыльнуться во всю ширь собственной человеческой пасти.       Скольких гризли этот сучок убивает. Скольких из них оставляет в живых. ГИДРА славится, славится, славится и остается на глубине, продолжая выписывать склизкими щупальцами все новые пропагандистские тексты, что после звучат… Из телевизоров? Контекстная реклама, реклама на сайтах, реклама в пабликах и соцсетях, а ещё, конечно же, радио. Под Рождество больше не крутят Jingle Bells, вместо этого проигрывая вновь и вновь великий гимн великой нации. Они побеждают нацистов! Они побеждают волчий род! Они победят всех, если пожелают! Они не оставят в живых никого, если захотят! Кто-нибудь ещё помнит про белых и бурых мишек? Джеймс чувствует шаг, потому что ему в глотку пихают ядерную смесь из того, что не может соседствовать. И Броку хочется даже посмотреть на то уродство, которым могли бы быть его щенки.       Такой же золотой глаз? Такая же громадная форма пи тех лапах? Иерархия существует во имя порядка и послушания. Занимая одно место, никто не может занять и второе — это просто неправильно! Как сильно ебет? Броку, к примеру, плевать. Броку нечего здесь опасаться и это новизна чужого, личного вида его не беспокоит, потому что вовсе не претендует на его пьедестал.       Там, где он есть, никто не выживет.       Оттуда, где он сидит, видно всех и всё.       Управляющей дланью становится волчья лапа, что, наконец, встает всему существованию Шмидта поперек горла. Ведь поэтому он не приходит раньше? Брок просто слишком хорошо умеет играть в прятки. Брок просто по факту слишком хорош собой. Стив все равно смотрит на него, будто на дерьмо под собственными ногами, когда медленно опускается вниз и становится на колени. Будучи символом, он подает пример будущим поколениям — другой, вытащенный из прошлого века, превращают в мешочки с дерьмом и подкидывают их в открытые окна чужих домов выверенным, твердым голосом диктора. Они побеждают нацистов! Они побеждают волчий род, что желает им смерти!       Джеймс, например? Ему бы пожрать да хорошо потрахаться, а ещё пробежаться по лесу шорохом собственным лап. Ему бы погонять живность, порезвиться в траве щенячьей возней. Он не такая уж угроза, если честно. Он просто ещё не пытался? Брок смотрит на него исподлобья, признавая ложь во имя веселья и развлечения. У них все же не получилось. У них больше не вариантов. Им больше некуда бежать и они не смогут отбиться. Гордость нации и два шерстяных кома против пятерых волков — заведомо проигрышных партия. А Брок ведь даже предлагает с час назад: вот тут стойка с оружием, вот тут автоматы, пистолеты, ножи и даже световая граната! Они выходят из его подвала с голыми руками, потому что они идиоты, и это совершенно точно не его вина. Весь этот проигрыш. Вся эта ловушка.       Тот миг, когда Джеймс успевает поверить ему, когда блестит ненавистью и омерзением собственных глаз в свете включённых фар фургона, стоящего где-то сбоку — Брок сглатывает тошнотный ком желудочных соков с тем удовольствием, с которым подобное делать вряд ли разрешено. Что он может, что он умеет и на что он способен — Джеймс успевает поверить его лжи и это обнажает его собственную несостоятельность. Джеймс успевает заполниться смрадом гнева и ненависти. Разочарованием так и не пахнет? Брок смотрит на него исподлобья, уменьшая объемы вдыхаемого воздуха до мелочных шотов, совершенно пустых на любую текилу, но удавка все равно сдавливает, сдавливает, сдавливает.       И Джеймс медленно опускается на колени — с той самой ублюдочной грацией, за которую его хочется тронуть, его хочется усадить на себя, нагого и возбужденного, и облапывать, выдразнивая кожу кончиками когтей. До крови? Ею пасет уже. С заднего двора, заполненного телами. От Стива. От Джеймса. Пока бесшумный шаг дразнит землю прикосновением мощных, громадных лап. Когда он побежит, их настигнет землетрясение. Когда он побежит, их настигнет смерть. Всех и каждого? Брок чувствует, как его дергают со спины за удавку, и, подавившись хрипом, соглашается. Подняться с бедер, на которых почти лежит грудью. Распрямиться, распрямить спину, выровняться. Он становится первым, кого Шмидт ставит на колени, и останется единственным, кому он оттаптывает пальцы. Он же садится на пятки, не пытаясь тянуть руки к глотке. Ошейник кусается впившимися в кожу иглами, намекая лишь у затылка — он сможет раздвинуться в диаметре, если потребуется.       Но если раздвинется, Броку располосует артерии.       Это такая уж проблема? Шмидт говорит:       — Последнее слово, мистер Рамлоу? — но так и не приставляет к его затылку пистолет. Брок вообще сомневается, что подобный у него есть. Брок вообще сомневается, что умрет первым. Вначале — они отстрелят Стива, потому что их риторика банальна: волки не ходят подле людей, если те не являются их парой. Что Шмидт делает со своей? Скорее всего съедает, сейчас же — глупит. Не потому что Стив является левым, залетным придурком в их с Джеймсом кружке по интересам.       Но потому что — мыслит, что иначе быть совершенно не может.       А оно бывает. Оно случается. Ровно как те самые истребленные гризли все ещё бродят по свету. Ровно как те самый убитые до последнего нацисты все ещё находятся у власти. Проблема Шмидта не отличается вовсе от проблемы Пирса, являясь плотными, темными шорами, что находятся поверх их лиц, сужая внимания до того, что им необходимо, и обрубая все остальное. Как они могут это не учитывать? Они мыслят, что они самые сильные. Они мыслят, что они неубиваемы. Пока Брок забирается на вершину, сидит и наблюдает — мир меняется, мир меняется, мир меняется. Временами к нему доползают другие, но дело не в том, что на той вершине так уж мало места.       Никому просто не удается на ней задержаться.       Среди простора, срывающего любые шоры. Среди ширящегося во все стороны удивительного пейзажа кровопролития.       Шмидт просит с него крайнее слово? Брок переводит собственный взгляд на Стива, почти чувствуя, как его выбешивает прижатое к затылку дуло. Десяток минут назад там была ладонь Брока — это было ее место. Оно было отвоевано. Оно было оккупировано. И оно точно принадлежало, пускай сам Стив никогда не согласился бы с этим и не подал бы вида. Но целовать его все равно значило.       Продолжать, продолжать, продолжать вальяжно сидеть на вершине мира и не беспокоиться о том, как на ней удержаться.       Против кого-то определенного? Стив смотрит ему в глаза тем же взглядом, которым смотрел прямо перед ярко-пылающим костром с трупами ПАУКа внутри. Стив смотрит, Стив потребует с него выдержать наказание после, Стив ещё обдумает — как будто будет его убивать. И от этого очень хочется расхохотаться. Запрокинуть голову, раскрыть человеческую пасть пошире, а ещё не морщиться на новом движении игл. Они ведь ещё даже не впрыснули в его кровь аконит? Брок поступил бы так же. Вначале убить Стива, оставив их с Джеймсом в агонии, а после выдать порцию яда Броку и включить электрический ток, не оставляя его организму и единого шанса на то, чтобы этот яд переварить. Но — оставляя Джеймсу посмертный урок страданий и боли его пары от самой ГИДРы.       За всю дефектность. За всё непослушание. За все ошибки.       Брок сделал бы также, жаль только он может много лучше и потому все же смеется. Не запрокидывая головы. Не открывая рта достаточно широко, чтобы у кого-то появилась возможность вырвать ему язык. Шмидт просит с него последнее слово? Брок отвечает, откашливая смешки пережатой глоткой:       — А я вот спросить хотел… Это правда, что ты волков когда свежуешь, отрезаешь им члены и сосешь их, надрачивая? — обыкновенный научный интерес. Банальная провокация. Дразнить волков ведь неположено? Не то чтобы Броку важны эти правила или любые другие. Не то чтобы он так сильно боится. И не то чтобы — хоть единый раз примерял шоры к собственному лицу. Пока нынешний расклад был прост и против лица численного перевеса не имел фактических аналогов, как не имел и альтернатив. Шмидту нужна была свежая, горячая кровь, заполненная феромонами боли? Заполненная гормоном агонии? Злить его до раскалённого белого раньше времени было в определенной степени опасно, но подыграть ему — кому не захочется придушить собственной рукой зарвавшегося волчка, что следует по пятам из десятилетия в десятилетие? Тот волчок на самом деле туп и слаб. Тот волчок на самом деле не имеет ни малейшего понятия, как устроен этот мир.       Сильный жрет — слабый обгладывает кости. Позиция имеет вес. Поза для секса не имеет значимости. Скорость, выносливость, быстрота реакции… Брок кидается на него ещё на крыльце, позволяя ему уйти на территорию газона, а ещё позволяя себе не заметить тот миг, когда металлическая палка с петлей на конце оказывается занесена. Она походит на скипетр, но проблема банальна — в этом мире подобный лишь один и вместе с державой его держит сама гордость нации. Превозносит себя. Несёт в массы собственное величие. Уважение или признание — его ведет бешенство, бешенство, бешенство, и Брок никогда не предложит ему пройти курс уколов соответствующего препарата.       Это никому не поможет.       Это никого не спасет.       Пока большая, беззвучная лапа уже пускает по земле новую дрожь собственным шагом… Кто учит его? Кто его натаскивает? Брок не спрашивает, но все ещё помнит, как проходит собеседование. Таузиг приносит собственное личное дело вместе с документами и Брок не задаёт ему ни единого вопроса из тех, которыми дразнит, что Мэй, что Родригеса, что того же Джека. Они просто сидят друг напротив друга, озвучивая молчанием каждый звериный запах из тех двух, заполняют помещение его тренерской кладовки. А после собеседование просто заканчивается. И Брок говорит:       — Ты принят, — не бросая ни угрозы, ни предупреждения, ни любых слов о возможных правилах. На своих лапу не поднимать? Медведей ведь всех истребили. Медведей больше нет. И это к тому же не их война. Но запретить им воевать — Брок не настолько богат на качественные кадры. Брок на них вообще-то совершенно беден. У Брока их почти нет. Пока на самом краю леса беззвучно дышит залегший в траве Родригес. Он смотрит в прицел своей вылюбленной винтовки, моргая раз в десяток секунд. Он ждёт. И точно мыслит о той Мэй, что стоит в шаге от него. Она курит, молча усмехаясь ночному ветру, что еле ощутимо дует ей в лицо.       Пока Шмидт — озаряет собственным хохотом всю землю и все небеса, глуша им резкий медвежий рывок, случающийся где-то за дальним углом дома, Шмидт говорит:       — Не беспокойся. Твой я нашинкую в салат, — это не столь плохо и даже обнадеживает. Салаты полезны, низкокалорийны и нужны для того, чтобы запастись витаминами перед холодной, жестокой зимой. Джеймс, правда, морщится. Ему больше нравится мясо — обслуженное, разделанное и разрезанное на удобные для жевания куски. Он ведь не животное? Шмидт дразнит пространство собственным хохотом, а после тянется к карману форменной куртки, а после дает отмашку второй рукой. Брок смотрит на Стива, чей затылок секунду назад дразнило успевшее нагреться дуло — теперь оно дразнит заднюю часть головы. Брок смотрит, и смотрит, и смотрит — не удержав себя, подмигивает ему быстрым движением, и в следующий миг громадный медвежий ком вылетает из-за угла дома. Он дает им шанс на побег? Никто не дергается и даже не вздрагивает, только у Джеймса металлическая рука покрывается мурашками сдвигающихся щитков.       Как он будет после оправдываться? Все те архивы, которые сливает Тони, Брок не читает и даже не пытается открыть, перейдя по активной ссылке. Брок просто пропускает сообщение мимо собственных глаз. Брок просто знает достаточно. И о том, как меняется мир, и о том, как меняется волчья жизнь на пересчет десятилетий, и о том, как быстро медведи пропадают с радаров. Пропаганда молчит? Ей не нужно заниматься этим, потому что другие уже сделали все за нее. Те, для кого медвежья кровь оказалась дешевкой, не приживающейся ни в едином человеческом теле. Те, для кого медвежья шкура оказалась не так уж тепла.       Таузиг вываливается из-за угла, дразня траву тяжелыми ударами собственных лап. Он отталкивается ими, тратя на каждые два бегущих шага по секунде. Он не пытается ни реветь, ни привлекать внимание. Громадный, шерстяной медведь-гризли, будто бы только покинувший медвежий барбершоп — в холодном свете фар Брок видит его лоснящуюся, густую шерсть бурого, что кровь Пирса, цвета, видит его устремленные и пустые глаза. Ему ведь нужно знать о том, насколько хорош самоконтроль Таузига? Ему ведь нужно знать его лучшую скорость и силу удара? При всей необходимости блюсти все подряд, Брок оставляет его трофеем собственного попустительства, сейчас же просто наблюдает.       Трое наемников, что стерегут его не высочество, теперь уже настоящее величие и одну определенную дефектную ошибку ГИДРы, оборачиваются за две секунды времени — оно обкрадывает их на жизнь. Оно обкрадывает их на будущее. Шмидт слышно дергается, почти рыча:       — Какого… — не договаривает. Ни приказ. Ни условие. Ни новую угрозу. К моменту, когда поднимается первый автомат из трех, Таузиг уже в мелочном шаге и он виляет в сторону, тут же крепким, медвежьим боком снося всех троих, будто громадный бильярдный шар. Как давно он обращался в последний раз? Он наслаждается, не показывая этого. Он забирает всех троих, не задевая и единой лапой двух коленнопреклоненных засранцев. Брок ведь за них убьет? Брок бы их самих грохнул, да слишком лень и забот по глотку в буквальном смысле.       Конечно, ненадолго. Конечно, мир меняется. Таузиг вот, к примеру, уже вгрызается широкой пастью в бедро одного из развалившихся на земле ублюдков. Он вдавливает чужую грудь лапой в траву. Он отгрызает, отгрызает, отгрызает ногу. Шмидт говорит что-то? Брок не сильно-то слушает, игнорируя каждый чужой приказ, адресованный сомнительному водителю фургона — дать, дать, дать пистолет. Или автомат. Или что угодно другое. Даже если тот самый ублюдок и хочет сделать нечто подобное, Родригес снимает его, высылая пулю от самых кустов на границе волчьего леса. Глушитель срабатывает, как должно. Ни единая плоть ночной тишины не рвётся от грохота выстрела.       Отрывается только нога. Голова. Обе руки? Брок чувствует, как слабеет давление удавки, выпавшей из чужой мертвой ладони, и вдыхает полной грудью, наблюдая за истиной звериной радостью. Бурая медвежья шерсть прямо на его глазах становится влажной от крови, пока тишина лишь глушит — каждый тот крик, что является недозволенным для пушечного мяса. Они дергаются в предсмертных судорогах. Они сжимают зубы или раскрывают рты. Но единым, что звучит, становится только громоподобный медвежий рев.       Брок просто дышит и смотрит, позволяя себе растянуть губы в оскале усмешки. В паре шагов перед ним Стив медленно и гордо поднимается с земли, пока Джеймс подрывается на ноги и быстрым движениями ладоней отряхивает колени. Живая рука дергается пару раз, и его рот отзывается на боль еле слышным рычанием — Брок просто не спрашивает, каким недотепой нужно быть, чтобы дать себя подстрелить. Брок чувствует, что кровью пахнет от них обоих.       Таузиг успевает закончить? Он лишь где-то на середине, он ещё только начал, Шмидт же все ещё жив — это правильно, так быть и должно. Но, впрочем, в этом явно проблема. Стоит Броку повести плечами, стоит Джеймсу уже потянуться вперёд и стоит Стиву оскалить рот. Кнопка на пульте управления нажимается с шорохом продавливания металлического поршня и датчик на ошейник загорается алым светом предупреждения. Брок успевает увидеть его отсвет в металле руки Джеймса. Брок успевает даже вдохнуть.       — Тронете меня, Капитан Роджерс, и я поджарю вашу псинку до well-done стадии, — вот что Шмидт говорит, больше рыча, чем одаривая их человеческой речью — секунда в секунду, как включается электричество. Оно убивает? Брок дергается всем собой, заваливаясь на бок в почти даже настоящих конвульсиях — Шмидт совершенно не старается. Но, впрочем, просто рассчитывает среди всех надетых шор: он велик и никто не сможет тронуть его. Он жрет первым. И когда он жрет, всегда наслаждается. Брок просто валится в траву, слыша, как Таузиг ревет в его сторону, явно требуя вне любой вертикали власти, но скорее предлагая прекратить пиздеть.       Это ведь так весело? Уморительно. Пара сотен вольт слишком давно перестали быть тем, что может свалить его на колени, но смрад бешенства, выплескивающийся прочь от Стива и Джеймса явно стоит любого театра. Брок вдыхает его урывками, не забывая мелко, очень даже убедительно потряхивать конечностями. Не то чтобы, конечно, ему приходится сильно стараться. Тело трясется само, электричество жалит, причиняя жестокую боль собственными укусами и даже бесполезно пытаясь — парализовать его мышцы, парализовать его мысли, парализовать его всего.       У Мэй в джете припасено два десятка электрошокеров с различными крайними значениями возможной силы удара и за прошедшие годы они успели перебрать их все, но лишь вдвоем. Для чего-то подобного Джек был слишком осуждающим, а ещё ему не хотелось мыслить о Лили, наблюдая за конвульсиями Брока. Именно для этого — вне полевых условий Родригес был ссыкливым засранцем. Таузигу же было просто не интересно. И не то чтобы Мэй оставалась единственным вариантом, но ее рука не дрожала ни единожды и даже в тот, один из первых разов, когда ей пришлось выдрать из кобуры пистолет и выставить его обратившемуся Броку в упор.       Не то чтобы он собирался кидаться на нее.       Она просто слишком опекала его, отказываясь увеличивать мощность сразу в два раза.       Шмидт делал то же самое? Брок просто хотел получить побольше незаконного удовольствия, а ещё очень хотел показаться во всей красе. Дослужиться до шоколадной медальки или безобязательного минета? Все это было у него уже, но насытиться этим было невозможно даже на пересчет всех будущих десятилетий. Ему нужно было больше. Ему было необходимо это постоянно. И вряд ли могло бы быть что-то слаще единого смеха отступающего прочь Шмидта. И вряд ли могло быть что-нибудь упоительнее того рыка, который прозвучал голосом самой нации:       — Прикажи Родригесу выстрелить! — ему очень нравилось повторять о том, чтобы Брок не забывал собственное место. Ему всегда нравилось напоминать, напоминать, напоминать Броку о том, чтобы он не выебывался вне меры и границ. Насколько все то было правдой? Стив знал, кому принадлежит СТРАЙК. Стив уважал вертикаль власти. Вассал его вассала не его вассал? Брок дерганным движением головы отворачивается в землю и очень силится не заржать вслух, чтобы после за весь собственный театр опиздюлиться не так сильно. Все, что ему нужно сейчас — это мышечное усилие и концентрация. Все, что ему необходимо — получить ещё больше, и больше, и больше чужого бешенства. Вроде уже звучащего низко и угрожающе рычания Джеймса? Тот не посмеет рыпнуться, потому что со смертью Брока лишится всей возможной вкусной жрачки, а она, между прочим, является одной из двух самых важных вещей в его жизни. Стив рявкает: — Рамлоу, я сказал…!       Потому что проблема любого его правления против лица существования Брока очевидна — СТРАЙК не подчиняется никому. Платят дорого или дешево. Пиздят во время спаррингов сильно или слабее. Брок является альфой и начинает учиться собирать стаи, будто конструкторы LEGO, ещё где-то посреди польского концлагеря. Самая первая умирает поголовно. Каждая из последующих набирает в себе все быстрее растущее число выживших. Это тяготит? СТРАЙК не подчиняется никому, кроме него, и СТРАЙК никогда не посмеет нарушить его приказ, как бы много сантиментов между ними ни было.       Именно так звучит доверие — тишиной отсутствия нового выстрела Родригеса и сменяющимся ветром, что приносит запах сигарет Мэй.       Стив же рявкает, Стив требует и собственной интонацией клянётся — он снимет с Брока шкуру голыми руками и даже без помощи ножа, если тот сейчас же не исполнит… Все его желания? Брок, конечно, может, Брок очень даже согласен, но прежде все равно тянет голову в сторону и поднимает лицо. Посреди его сбоящего внимания оказывается усаживающийся на задницу Таузиг — вот теперь он закончил. Вот теперь он может обтереть окровавленные лапы о мех на груди. Вот теперь он может просто остаться так и никуда не спешить.       Прятаться ведь больше незачем?       Усмехнувшись в его сторону с почти ощутимой похвалой, Брок дёргано качает головой. Бросает в ответ всей нации и всей ее гордости:       — Ох, нет, ваше высочество. Этот поганец — мой, — кривые слова выходят стуком зубов, сведенными мышцами глотки и рваным движением плеча, что задаёт импульс, переворачивая его на спину. Джеймс рычит ему в ответ все равно. Джеймс точно находится в секунде до обращения, но весь его рык обрывается — стоит перекатившемуся на спину Броку подскочить резким рывком вперёд. На двух ногах стоят сложно, его все ещё знатно трясет и ему нужны три точки опоры, пока вся немыслимая, жестокая боль теряет собственный смысл.       Каждый раз, когда Брок играет с ней в гляделки, она моргает первой.       А после Мэй отбрасывает в сторону разрядившийся электрошокер.       — А вы не разочаровываете, мистер Рамлоу. Что ж, — Шмидт одаривает его гниющей, истекающей сукровицей усмешкой собственной алой пасти, а после жмёт кнопку ещё раз. И снова, и снова, и снова. Он доберётся до тысячи вольт? Броку бояться не положено, потому что он вовсе не знает — что такое страх? Им временами смердит от других. Им временами смердит от хуево пойманной дичи. Тут уже сколько мясо ни мой, все равно будет на вкус поганым. Шмидт такое любит. Гнилое или жесткое. Совершенно точно невкусное. Сейчас же жмёт кнопку и Брок заваливается вперёд, не успевая сделать шага, но успевая раскрыть пасть в громком, яростном рычании. Вместе с увеличивающейся силой тока, его кровь вскипает ядом концентрированного аконита, и волчье нутро уже требует — прямо сейчас.       Брок больше не противится. Он заваливается вперёд, потому что в этом весь смысл — три точки опоры это минимальная, необходимая привилегия. Трех лап из четырех достаточно. Трех чувств из пяти ему хватит. Зрение, обоняние и слух, который дразнит чужое ускоряющееся сердцебиение. Шмидт отступает на несколько шагов, отбрасывает пульт в сторону, а после дергает головой, дергается весь. В ответ ему и каждому из тех наказаний, для назначения которых у него не полномочий, Брок заваливается вперёд. Вновь упадет в траву, скованный болью? При солнечном свете будущего дня его лужайка будет выглядеть потасканной сукой, но — Брок отдаст ей должное. Брок воздаст ей самую лучшую тушу самой ядовито крови. Он обращается в падении, слыша, как трещит разрывающаяся в клочья одежда и чувствуя, как берцы рвутся на лапах. Стряхнуть их не составляет сложности, да к тому же ему вовсе некуда торопиться.       У него ведь всего лишь ошейника удавка на металлической палке? Его наэлектризованная шерсть встает дыбом, голова подёргивается вне любых движений, но на четырех лапах, среди которых достаточно и трех, стоять уже намного удобнее. Выдерживать боль. Выдерживать электричество. Или аконит? Эта боль настолько знакома и избита, что почти приносит удовольствие, в то время как Шмидт ширится в плечах и с очевидной болью обращается тоже. Ткань его формы сползает с лысой, сухой и натянувшейся на мышцах шкуре — она алая, бурая, воспаленная и гноится. От него смердит трупным ядом ненависти. От него пасет волчьей формой, что в собственном размере не уступит медвежьей.       А после он говорит ломаным рычание глотки:       — Давай поиграем, щенок.       И Броку почти искренне жаль, что он совершенно не может ответить: насколько вся эта модификация, что связок, что всего волчьего размера, который есть у обратившегося Шмидта, выглядит убого. Он теряет все то животное, что когда-то ему принадлежало. Он становится просто одним из тех монстров, что всегда проигрывают в страшных сказках. Но Брок все равно рычит ему в ответ, соглашаясь. И воевать. И умирать. И жить во имя наблюдения.       За тем, как меняется, меняется, меняется мир.