Пей со мной, сукин сын

      Его тошнит. Забористый блевотный ком поднимается под пищеводу, зарождаясь ещё где-то в моменте первого взгляда Шмидту в лицо. Уродливый до омерзительного, смердящий гноем так, что его чувствует даже обоняние Стива, и попусту самодовольный. Его кожаная маска валяется где-то на крыльце, и Стив успевает заметить ее так же, как успевает увидеть черную точку мчащегося по единственной дороге автомобиля. Их ведь спасут? Стив не нуждается ни в чем, кроме того, чтобы хватануть Броку за шкирку, затащить в свой кабинет и приставить к стене единым требованием.       «Рассказывайте, Рамлоу.»       «Рассказывайте, блять, все, иначе ваша жизнь закончится здесь и сейчас.»       Встряхнуть его, отловить, зажать у стены и выдрать из его рта каждое слово всей утаенной правды собственными губами. Лучше руками? Стив успевает многое, единое оставляя вне собственного внимания: упускать Брока из вида то же, что самолично выдавать палачу в руки топор. Потому что из-за дома вылетает медведь-гризли и Стив не оборачивается на звук, замирая собственным взглядом поверх самодовольного лица победителя.       Вот как Брок выглядит.       Вот как он существует.       И вот как себя подает.       Не верить ему или не верить в него? Стив опускается на колени, планируя его казнь, пока дуло чужого автомата дразнит те территории его кожи, владельцем которых не является. Стив почти ждёт, когда будет включена подача тока в ошейнике, надетом на Брока. Стив почти наслаждается тем, как хорошо смотрится он, новой, разработанной Тони версии, на чужой сучьей глотке. Вот ведь она, та самая трусость? Брок просто игрок, которому не дай дышать, но обязательно выдай правила для нарушения. Брок мудак и поганец. А ещё у Брока есть СТРАЙК.       И точно есть отсроченный в будущее тет-а-тет с властью, со справедливостью и с наивысшей инстанцией для обращений, но — по вопросу. Кем является Мэй и кто такой Родригес? С Джеком все понятно и так. Если бы был пушным зверьем, давно уже показался бы. Но вот остальные? Стив не имеет информации, сопоставляя факты — маленькая человеческая форма никогда не обратится в большую звериную. Медведи славятся собственными крепкими костями и мощным торсом, а ещё никогда не забывают про рост. И у Таузига он соответствует. И Таузиг соответствует всем собой, снося нахуй троих агентов ГИДРы в едином движении собственного громадного тела, а после разрывая их на куски.       Стив же успевает много, не успевая в частности помнить — какой же мразью является Брок Рамлоу.       — Поверить не могу, что он решил потянуть время только ради того, чтобы поиздеваться, — «над нами» Баки не добавляет. Он сплевывает вязкий ком слюны в листья травы, переступает с ноги на ногу, подёргивает болящим, простреленным плечом. Среди утробного рычания двух волков, второй из который больше похож на пугающую карикатуру всего волчьего рода — ведь об этом же нашептывала пропаганда? Уродливые, бесшерстные и смердящие гнилью, они придут в ваши дома, они сожрут ваших детей, они сожрут вас, а после пойдут дальше и будут ходить по свету, пока не сгрызут всех… Они сидят у власти. Они прячутся за масками лиц из человеческой кожи. И каждый раз опрыскивают пасть освежителем для рта, чтобы на летучках никому, сидящему рядом, не смердело смертью. Ещё они говорят. Волки ведь не могут? Это не является показателем. Это не играет собственной роли. Единственным собственным словом они обращают монстрами других, а ещё гогочут, раскрыв пасть, полную острых, будто акульих зубов.       У Брока таких нет. И у Баки тоже. Даже при том, что Баки дефектный побольше всех остальных. Но Шмидт обращается и рычанием слов предлагает Броку игру, медленно отступая собственными лапами назад во имя разбега, во имя прыжка и во имя нападения. Брок ведь следует? Стив смотрит на него, качая головой почти в разочаровании. У Брока подергиваются лапы, уже дымится трехцветная шерсть под воротом плюющегося электричеством ошейника, а ещё подергивается морда. Все его сопротивление является настолько же нелепым, насколько таковым является любое отсутствие слов о помощи или металлическая длинная ручка палки с удавкой. Пока Баки говорит — ему незачем лгать. Брок издевается. Брок дразнится.       Думает, что кто-то станет бояться за него, когда он валится в траву, будто подкошенный? В любом случае добивается того, чего жаждет, потому что меньше минуты спустя подрывается на ноги. Потому что сейчас уже медленными, дерганными шагами кружит вместе со Шмидтом впереди. Ошейник ему идет, но не здесь и не сейчас — волки совершенно не умеют танцевать тектоник. А Брока колбасит и дергает вопреки, что реву Таузига, что шороху автомобильных шин, достигающих слышимого пространства дороги.       Стив говорит:       — Надо отключить пульт, — не предлагая идти за ним самому. От того места, где эта срань валяется, три шага до уже начавшейся волчьей войны, в которой будет лишь один победитель. От того места не спасут ни привилегии, ни власть, ни справедливость. Попасть под горячую руку или когтистую лапу? Баки оборачивается к нему, не получая ответного взгляда глаза в глаза, и закатывает собственные. Откликается насмешливым:       — Салага, — а после делает шаг вперёд. Конечно же, получает доброжелательный и дружеский хлопок по правому, простреленному плечу. Конечно же, рыкает ему в ответ не оборачиваясь.       Это что-то меняет? Картинка, звук и запах. Баки рычит, и Стив видит, как Брока срывает с места мгновенно среди всего вязкого, удушающего смрада гнили, который тянется от Шмидта. Его волчья форма по размеру стремится к медвежьей под ярким светом фар фургона и точно ее достигает, пока бесшерстная шкура перекатывается литыми, воспалённо-алой кожи мышцами. Брок попадёт ему на акульи клыки на первом же броске, вот о чем Стив мыслит, не отворачиваясь. Брок здесь подохнет, потому что его самомнение — больше приемлемого. Родригес мог отстрелить Шмидта, Брок мог привести его сам на задний двор дома и они разобрались бы втроем. Но — нет. Конечно же, нет. Это все запрещено, запретно и невозможно перед всем неутомимым желанием ублюдка повыебываться. В последний раз или посмертно? Стив не чувствует к нему жалости. Стив видит, как Брок кидается на Шмидта, и все уже полученные раны покрывают его шерсть его же кровью на новых движениях. При обращении в волчью форму раны не затягиваются. Среди гнили вот-вот растянется плотным покрывалом смрад смерти.       Но Баки ведь успеет дойти до пульта? Брок кидается к Шмидту раньше, уходя в сторону из-под удара вскинувшейся уродливой лапы и собственной продирая ему бок. Отскакивает тут же, перекатывается по земле, а ещё дергает, дергает, дергает головой. Никто так и не снимает с него удавки, и палка ручки стучит по земле, отбивая похоронный марш. Но Баки ведь успевает! Он подхватывает пульт с земли, конечно же, замечая, как Брок уводит Шмидта в сторону, отдавая им сотни шансов себя спасти и себе помочь.       Или все же защищая именно их? Стив отказывается мыслить, потому что есть вопрос много важнее — Брок говорит о жестокости. Брок говорит и Стив спросит с него об этом так же, как и обо всем СТРАЙКе позже. Баки дергается, раздраженно шипит, только обняв пульт живой ладонью. Он ведь желает поиздеваться тоже? Оборачивается мгновенно, бросает пульт в сторону Стива, с ухмылкой предлагая:       — Лови! — в его глазах блестит удовольствие, веселье и возбуждение, но он забывается — эти ошейники создавал Стив. Эти пульты создавал Стив. Все те неудачные версии, все замкнувшиеся провода, все выходящие из строя образцы — он знал их вдоль и поперек ничуть не хуже подноготной Тони. Пульт никогда не бил током, если только подача электричества не была выкручена в ошейнике на полную мощность. В этом случае ток был минимален. Баки же был салагой сам. Но вряд ли его ещё можно было отучить зарываться. Только если посадить на поводок? Стив просто вскидывает руку, перехватывая пульт управления от ошейника в полете и крепче стискивая его в кулаке. Электрический импульс дразнит пальцы, ладонь и предплечье, толчками проходится по мышцам, вызывая болезненные сокращения — они оставят ему ожоги чуть позже.       Баки — ухмыляется.       Пока Шмидт оборачивается себе за спину и кидается на Брока в ответ.       У него нет хвоста? Стив кривит собственный рот в отвращении и стискивает кулак крепче. По правую руку загорается яркий свет дополнительных фар, вынуждая Баки, уже возвращающегося назад, повернуть голову. Он ведь даже не торопится. Он поводит металлическим плечом, прочесывает пальцами живой руки волосы, пересобирая пучок на затылке и мимоходом морщась от боли. Вытащить из него пулю сейчас? Не то чтобы они чем-то заняты, не то чтобы им есть куда торопиться. Брок вон развлекается, быстрыми рывками кружа вокруг Шмидта и то и дело задевая его когтистыми ударами лап. При всей собственной силе Шмидту явно не хватает сноровки и скорости, но он с легкостью восполняет это, уже в следующую секунду подгадывая движение Брока и огревая его лапой по морде.       — Бляяя, и ты туда же, Брок. Вас двоих вообще драться-то учили? — Баки комментирует, жалко, без микрофона, видя, как Брок отлетается в сторону и прокатывается по земле, не сразу получая возможность вцепиться в нее когтями и замедлить себя. Баки оборачивается к Стиву и в многозначительном, озвученном вопросе вскидывает бровь. Разговаривать с ним то же самое, что предлагать вытащить пулю и залатать плечо — уместность отсутствует. У Стива, к тому же, прострелено бедро. И Стива, между прочим, засевшая в ноге пуля охренеть как бесит последний десяток минут, но, впрочем, с момента, как там появляется. Каждый шаг, каждое напряжение мышцы… Боль дразнит жестокость и сжимающиеся зубы, пока вопрос все бьется, и бьется, и бьется ничуть не менее яростно, чем подрывающийся с земли Брок.       Этот вшивый пес говорит о жестокости.       Но что знает о ней на самом деле?       Баки не получает ответа так же, как не получает и взгляда, Стив же только крепче, и крепче, и крепче сжимает ладонь. У последней версии ошейников и пультов подобных багов не было. Тони все починил, Тони все исправил. Ещё — поставил дополнительный рычажок экстренного выключения пульта и ошейника. Но сколько бы Стив не сжимал кулак, нащупать его не смог бы никогда, потому что в этой версии рычажка просто не было. У них же было все время мира. У них было всё теперь. Стоило ли ему отдать Броку сотую часть дани уважения? Тот не просил помощи. Тот не собирался пресмыкаться. А ещё вызвался добровольцем — Шмидт нужен был ему.       И Шмидт был все ещё жив.       Подранный с боков. Склизкий от бурой, вытекающей из порезов крови. Он мечется по траве, уже не пытаясь защититься и кидаясь на Брока вновь, и вновь, и вновь. Электричество, выжигающее чужую шерсть до уплотняющегося дыма, делает собственное злое дело лишая Брока какой-то части — сноровки или силы? Шмидт бьет его лапой вновь, и Брок предугадывает ось замаха, используя собственное наказание себе во благо. Стив видит, как за пару секунд до удара волчье тело трехцветной шерсти просто расслабляется и валится на землю в конвульсиях.       Лапа чудовища пролетает мимо.       Брок — просто подскакивает на четыре собственные вновь.       Ни один из них, кажется, совершенно не замечает подъехавшего к фургону черного джипа. Стив не смотрит, но видит краем глаза темную, широкоплечую тень Фьюри, что вываливается с водительского сиденья. Ещё — видит легко и грациозно выходящую из машины Наташу. Она говорит:       — В медведя не стрелять, Ник. Это наш, — и Стив чувствует, как металл пульта гнется в хватке его ладони, все же разламываясь. Удивление? Страх? Наташа знает, не потому что причастна, но именно потому что — Брок пиздит постоянно, при этом держа все свои вшивые секреты меж крепко сжатых задних зубов. Он прячется на виду. Он не распространяется. Наташа — вскрывает все собственные карты единым словом, выдавая Стиву почти физический, почти реальный подзатыльник.       За то, что упустил мимо глаз?       Она является волчицей или она является медведицей. Много дольше, чем работает на ЩИТ, ровно столько — сколько живет. Быть может, Тони даже находит что-то на нее в архивах ГИДРы? Стив не станет спрашивать, но оставить это без собственного присутствия не посмеет. Пока Фьюри просто отмалчивается и возвращает оружие на предохранитель. Стив видит, как он идет, Стив смотрит только на Брока, сплетающегося в жестокий клубок вместе со Шмидтом. Разъяренное рычание второго звучит болью, когда Брок вгрызается в его переднюю лапу пастью и передает, передает, передает ему электрическое послание. Смерть ведь не за горами? Стив не делает и единого движения. Стив не поворачивает головы.       По правую руку звучит:       — И он поверил вашей лжи о том, что вы защитите его и ему подобных, Капитан Роджерс? — Фьюри подступает к нему, взвешивает пистолет в руке и даже собирается примериться, но он не стрелок по движущемся целям. Или же просто не желает дразнить Стива смертью Брока? В этом кроется смысл, в этом кроется причина и весь фундамент — Фьюри не может действовать без понимания ситуации, Стив же это понимание ему не отдаст никогда. Он за волков? Он за людей? Он желает Броку смерти? Он в любом случае никогда не станет его защищать, потому что, банально — Брок не нуждается. Скалится самодовольным волчьим клыком и рычит животным звуком, прокатывающемся по глотке. Фьюри примеряется, чтобы взять Шмидта на прицел, но Брок и здесь оставляет след собственной тени, мечущейся вокруг да около или прямо поверх всей чужой шкуры, лишенной шерсти.       Его собственная, трехцветная, покрывается его кровью, покрывается кровью Шмидта, а ещё дымится — теперь уже не только у шеи. Дым плавящейся волчьей шерсти расползается по хребту, превращаясь его в самоубийственную и несущую смерть комету, чей хвост оказывается много длиннее волчьего. Стив просто смотрит, Фьюри же так и не стреляет. Наташа проходит мимо него и мимо его прицела с гордой прямой спиной — Баки вдыхает звучно и тут же скалится широким, всеобъемлющим блядством. Как долго он знает о ней? Стив примет меры, как только чужая бойня закончится. Стив есть власть. Стив есть справедливость. И он раздаст их всем.       Но сейчас — Наташа подходит к нему, а после выдирает из его кулака пульт управление, бросая надменно:       — Дай это сюда, придурок, — вертикаль власти или иерархия. Позиция силы. Она знает об этом не хуже того же Брока, но ей плевать — ровно как и ему. Прямо здесь. Прямо сейчас. Она вырывает пульт, даже не морщась от жалящей электрической боли и резким рывком руки подбрасывает его вверх. Стив не отводит глаз от волчьей бойни, что совсем не похожа на возню любых молочных щенков, и все же видит — четкими, вымуштрованными движениями рук Наташа вытаскивает пистолет из кобуры, перезаряжает и прицеливается меньше чем за секунду, озаряя всю округу рассветом громоподобного выстрела.       Брок дергается в сторону мгновенно, и Стив даже мыслит — пугается, сука; но реальность оказывается много проще любых его догадок. Отстреленный пульт взрывается где-то над их головами, добавляя второй хлопок, и две секунды спустя ошейник раскрывается. Выключенный, бесполезный и металлический, он валится в траву. Брок встряхивает головой, стуча концов металлической ручки удавки по земле. Брок скалит пасть движением победителя, уже обращая морду в сторону Шмидта.       Он не успеет. У него ничего не получится. Фьюри говорит о защите? Фьюри просто кретин. Но вот Баки точно чувствует — как смердит та смерть, что срывается с собственного места быстрым рывком. Крупный зверь не обладает сноровкой? Брок не успеет и у Брока ничего не получится. Шмидт кидается на него, пересекая несколько метров расстояния за секунду, и бьет его лапой наотмашь с меньшей силой, а после и до того, как Брок уворачивается, хватает его пастью за загривок. Жестокие, точно акульи клыки прорывают и мех, и плоть. Шмидт подрывается на задние лапы, дергает мордой из стороны в сторону, мотая Брока в воздухе, будто брошенную кем-то на улице плюшевую игрушку.       Баки успевает сделать вдох. Но Стив — не пытается даже двинуться. И видит, как прямо перед ним Шмидт отшвыривает Брока прочь.       Волчий, короткий скулеж обрушивается в траву, затихая мгновенно и глухая ночная тишина настигает их вновь. Настигает всех до единого.