Фенилэтиламин.

— Прямо сейчас ты похож на солдата с маскирующим окрасом. Тебе идет. Откровенный комментарий, не лишенный насмешки, совершенно не воодушевляет, и вера в то, что, может, с внешним видом все не настолько плохо, тут же вязнет на фоне чужих слов. Яков лицо кривит на мгновение после брошенной шутливой фразочки. Специально, что ли, издевается? Покоцанные рукава Немо влажно елозят по коже, растирая ее до мелких покраснений ненамеренно. Однако дискомфорта Яков не чувствует, поэтому руки с лица сбрасывать не спешит. Конечно, до сих пор ютившееся в груди возмущение за произошедшее горько покалывало — хотелось подначить одноклассника, с трепетом оттирающего остатки уличной грязи, на очередную словесную перепалку, но Яков держался и лишь сверлил на его лице глубокую дыру острым взглядом. Зачем он так тщательно пытается замаскировать последствия их уличной прогулки? Совесть гложет? Смешно. Да разве она у него есть? С тем же успехом Немо мог исподтишка усугублять ситуацию намеренным размазыванием грязи по его щекам, а не пытаться привести их в более-менее сносный вид. Процесс спасения лица нарушает шум, исходящий вне беседки и доносящийся откуда-то со стороны столовой. Якову на некоторое время приходится отстраниться от умывальной процедуры и унять беспокойство. Заприметив источник переполоха, он тут же сожалеет о существовании своего любопытства. Это была Дорис. Сломя голову она несется по грязи, втаптывая мокрую траву в слои дерна. Шумная, вечно надоедающая, назойливая девчонка. Именно девчонка, ведь девушкой Дорис можно было назвать с огромной натяжкой, зная поведение ее излишне пестрой и нетипичной особы. Избыточная эмоциональность в ее темпераменте напоминала замашки пятилетнего ребенка, нежели стан ученицы десятого класса. Ни для кого, кто хоть немного был знаком с Яковом, не было новостью, что одноклассница у него уважения совершенно не вызывала. А вместе с тем теряли в его глазах авторитет и те люди, кто с искренним интересом и желанием стремились поддерживать с ней контакт. Одной из таких личностей, без сомнений, был Немо, стремящийся завоевать расположение всех, кого только можно и нельзя. Частенько их наивный и скооперированный дуэт заставлял Якова нервно смеяться. Два сапога пара, определенно стоящих друг друга. Чокнутая и придурошный. Парень окончательно отстраняется от равномерных движений вдоль щек и подбородка, когда пестрая одноклассница чуть ли не впритык к ним подпрыгивает. — Яков! Омен! — запевает Дорис безустанно, излишне надрывно и задористо, петляя по затхлой лужайке в неизгладимом контрдансе. Завлекая смятенцев в проникновенно дружеские объятия, она распахивает по разным сторонам вымазанные в сальной глине рукава и сметает за спину вихри нечесаных жидких кудрей. Ее короткие пальцы, докрасна облитые стылой крупой, уподоблялись брускам ороговевшего металла и нездорово сводились к ладони в плотные кулаки. Немо, заведомо протестуя спонтанному натиску, близко подругу подпускать не смеет: он ретируется тотчас несколькими шагами назад и ладони пред собой сослепу выставляет. Подбородком указывает вниз, на изорванную рубашку и измятые брюки, намекая Дорис о своем безмерно истрепанном для объятий виде. — Вы тоже тут обедали? — хлопотливо мечется она, рыская круглыми глазками по его лицу. — Что? — с усмешкой недоумевает тот, а потом опускает взгляд на распластанные по подносу пустые тарелки. — А, да… мы кушали. — Как здорово! — выкрикивает Дорис и хватается за пылкие щеки. — Вы, как и я, подвергаетесь напору самобытной субстанциальности. Немо уверенно продолжает улыбаться. — Чему мы подвергаемся? Но одноклассница не сводит ответ к внятному разъяснению, она продолжает растягивать свой сбивчивый монолог к точке иллюзорного предела, подключая к ней теоремы внутреннего эмоционального состояния и прочие любительские беседы о пользе прогулок под дождем. Немо скучливо садится на скамейку, кажется, на месте теряя вразумительную пользу в ее словах и единую цепь повествования. Снова она несет вакханалию и болтает одержимо о своей оригинальности, и Яков еле сдерживается, чтобы не съязвить или не уколоть ее острой шутейкой. Чужие речи быстро скачут с одной темы на другую, завязать диалог с ней на определенную тему дольше, чем на минуту, с огромной вероятностью не удастся. И не хочется, на самом деле. Порожденная стихийной рябью, несокрушимая полумгла воспылает над перелесьем помертвелым туманом. Лужи на обочинах тротуара, крепко стянутые в косые зеркала, очерчивали фигуры в тусклых колоритах, почти неразборчивых и искаженных. Скандирующая фата-моргана режет облака в сферические угоды и ломает неразглядный горизонт в растяжимые иллюстрации. Хрупкий морозец, некогда клубящийся над развалистыми дорогами и застилавший ветхие кроны, поточно пробирается по прямой линии каменистых троп и устойчиво застывает вдоль пропитавшихся водой полян. Свежий ливень оставил после себя застоялый аромат вспретых скал, словно выжатых в гряде утеса, и живной растительности. Он ассоциировался с чистотой и обнадеживающей меланхолией. — Мы сейчас очень плохо выглядим, особенно ты, Яков! — Дорис пораженно вскидывает брови и тычется пальцем в его сторону. После очередных нелестных слов о собственном внешнем виде задорный смешок Немо не остается незамеченным. Яков острым взглядом одноклассника сверяет, предостерегая будто от дальнейших резких действий, а потом снова его по затылку звонко бьет. После чего, как ни в чем не бывало, со скамьи поднимается. Немо губу закусывает сдержанно и откашливается тайком. — Я перед походом на улицу захватила ключи от прачечной, нам необходимо сходить туда! — договаривает она свою мысль и наконец замолкает. Взвергнувшийся туман незаметно расслаивается. Чудовищный цвет его сизый сходит с чащоб душным бризом, являя глазу четкость и дозволив беседки косоногие разглядывать. — Разве ключ не должен быть у Оливера? — Яков исподлобья на Дорис глядит, словно собирается с минуты на минуту начать вести допытливый допрос. Вымазанную в какой-то грязи руку в бок ставит, ощущая тут же обнаженной кожей всю прелесть октябрьского климата. Мокрая одежда казалась ледяной, и, кажется, температура пальцев скоро станет абсолютно такой же. — Он был у него, — пляшет она на одном месте, выказывая из кармана неприглядного платья ключик и надевая его ржавым кольцом на безымянный палец. — Но мне нужно было утром зайти за новым постельным бельем, и он отдал его мне. — Тогда… поторопимся? — неумело улыбается Немо, придерживая себя за взбухшую голову и прочищая горло. — Сменим одежду. Подошва шаркает над скользкой землей и тонет в глубоких лужах, оставляет выразительную цепочку следов на сырой почве и варварски втаптывает разросшиеся сорняки в кучу грязи. Ливень закончился, испарился вслед за смрадными тучами, и небо, сменившись безоблачной гармонией, вдруг перестало напоминать грозовую метелицу. Залитое жженой сусалью, солнце робко метало на землю стрелы рассвирепелых лучей. В мгновение кусты и травы засияли. После дождя на участках газона разрослось густое болото; непрочное дно норовило утянуть ступни вниз, специально подначивая сгубленные ноги подломиться. Растекавшийся асфальт хлипко ныл под туфлями, смачивая кончики пальцев сквозь раскисшие мыски. Дорога, скрашенная напряженной молчаливостью, которую троица внезапно решила заключить между собой, оказывается чрезмерно торопливой, будто никто из них не хочет оставаться в компании друг друга дольше, чем на несколько минут. А может, так казалось лишь Якову, ушедшему в немые раздумья сразу после их отправления из заваленной посудой и мусором беседки. Они вскоре добираются до места назначения. Обшарпанная инвалидная хижина когда-то была выкрашена в цвет насыщенной лазури, но краска уже как несколько лет выцвела, покрылась трещинами и с бетонных стен откалывалась сухими кусками. Рубчатые углы изувечены продолговатыми текстами и гравировкой таинственных номеров. Полуразрушенная крыша, обшитая птичьим пометом, добита ржавчиной. На выходных прачечная всегда была переполнена народом, а в будние дни Оливер никому не доверял ключ. — Сейчас открою… — напевает себе под нос Дорис полевым сверчком. Вставляет ключик и, как назло, очень долго возится с дверью, раздражая виски скрипучими шумами. Она заходит первой — ее звонкое пение гуляет по стенам с фантомным эхом. — Немо, — Яков вдруг окликает последнего пешего, голову сразу после сказанного в его сторону развернув. Оставляя собственные часы дома, он изредка тревожил одноклассника выяснениями оставшихся до урока минут. Однако сейчас Яков невооруженным глазом замечает, как потеряно выглядит Немо: щеки его наливаются нездоровым красным оттенком — поэтому не озвученный вопрос тотчас сменяется другим. — Немо, прием. Ты тут? — Щелкает ему вдруг пару раз перед самым лицом, чтобы внимание на себя обратить. — А? — Немо трогает себя за лоб и поворачивается к Якову. — Что ты сказал? — отходит назад, пропуская соседа вперед, и сам заходит следом, прикрыв цельнометаллическую дверь. Крошечное помещение обставлено в ряд трехстворчатыми хромыми шифоньерами, порыжелыми лавочками и полуразваленными стиральными машинками. Истертые стены, залитые подъездным цементом, источали запах терпкой мокряди и декорировались бриевыми мхами. Для каждого класса здесь был отдельно выделен унифицированный участок со всеми регулятивными инструментами, включавшие в использование бытовую химию, автономную стиральную и корзины для грязной одежды. Разнородные полки в шкафах принимали в себе запасную школьную форму или высушенное постельное белье. В конце каждой недели наблюдающий принимал вещи студентов и в порядке живой очереди производил над ними модернизацию. Сушилка, правда, была всего одна, и за ее использование приходилось изрядно побороться. Самостоятельно включать машинки без присутствия руководителя строго запрещалось. Как и использовать порошковые средства в целях ручного очищения. Разрешалось только заносить испачканную экипировку и ждать окончания рабочих дней. — На тебе лица нет, — утверждает Яков, в лице не меняясь. — Не очень хорошо себя чувствую, — признается Немо и чавкает каблуками по полу. — Интересно, с чего это вдруг, — Яков глаза закатывает, и так прекрасно зная ответ на вопрос. А ведь он говорил. Точно знал, что кому-то станет плохо после такой насыщенной прогулки. Скоро у придурка повысится температура, а затем он разболеется и перезаражает всех в округе! Немо совершенно лишился рассудка из-за своей спонтанной мании к дождю. Как можно было в моменте не задуматься о столь очевидных последствиях? Бросаться и прыгать, как глупая собака, по лужам. И это Яков еще мягко себя вел. Мог бы перенести свой ворчливый монолог и в устную форму, мог бы послать парочку идиотов к чертям, да вот только его самого озноб пробивает. Усталость от их похождений откликнулась запоздало, о чем свидетельствовали заторможенные в каких-то местах действия. Неспешные шаги Якова отдают пустым эхом вдоль тусклого помещения. Оно душное, прохладное, и единственное окно здесь было сломано: неугомонные школьники вышибли ручку еще несколько лет назад, из-за чего хоть как-то проветрить застоявшуюся сырость было невозможно. До сих пор администрация не удосужилась заняться реставрацией этого здания, а ведь им чуть ли не ежедневно пользовалась почти сотня человек! Запах чистящих средств врезался в нос похлеще горелого печенья. Яков поморщился и снова к Немо повернулся. — Который час? Смарт-часы на руках жалобно всхлипнули, на сенсорные тыки с горем отреагировали. — Тринадцать пятнадцать, — после чего Немо выключает экран, отшатнувшись назад, и ступает на поиски зеркала. Названное время позволяло задержаться здесь еще на каких-то полчаса. Несмотря на то, что снаружи помещение строго защищено неподдающимся замком, внутри обстановка уныло встречала зашедших запахом мокрой травы, будто дождь просочился сюда по какому-то велению и оставил дом догнивать свои последние часы. Проломанные углы не были сухими. Они вот-вот покроются плесенью или зарастут грибами. — Как тут темно, — притиснулась под руку Дорис и надула губки. — Надо бы свет… — Стой! Собравшаяся было нажать выключатель, Дорис оступилась испуганно, когда ее внезапно отдернули вбок, и прижала к груди трусливые ладошки. Мелкая перепалка позади заставила Якова искоса глянуть на присутствующих. Точно, свет. Он даже и не подумал что-то включать, если бы слова Дорис не услышал. Освещения здесь было достаточно, чтобы сделать все необходимое: осмотреться и найти одежду. Немо вовремя, конечно, реагирует на спонтанное решение девчонки, однако Яков задумывается: действительно ли такая проблема должна существовать в месте, где постоянно проводятся махинации с водой? Ведет плечами, будто сам себе на вопрос отвечает, и к шкафам подходит. — Извини. Все провода мокрые, не надо включать электричество, — объяснил Немо, отвлекшись на кашель. — Яков, принесешь форму? — Обойдешься, — Яков поморщился и снова к Немо повернулся спиной. Он распахивает железные дверцы со скрипом, за которыми находилась чистая одежда как свернутая аккуратно на полках сверху, так и неподвижно висящая на вешалках. Немо цыкает в ответ на отказ, уже было готовый обессиленно развалиться на стульях в томленом ожидании. Яков себя в роли прислуги не восполняет, держится горделиво. В его нечитаемом взгляде и твердой походке не прослеживается и капля жалости. Сердится ли он еще? Как отреагирует, если через пару минут решимость высказать извинение наконец проскользнет наружу? Все это время она несмело топчется на языке, будто ждет подходящего момента. Скорее всего Яков безынициативно отмахнется или укоризненно промолчит. Электроток сползается по клеткам в центр кости и прошибает вялый сустав, переходя в наступление по длине целой руки. На этом мучения не заканчиваются. Ломота разбивает нервы и пульсирует над бровями, сминает продрогшую кожу и до бурлящего пика нагревает ослабевшие покровы. Немо руку ко лбу прикладывает, хмурится, как только кончики пальцев касаются нездорового жара, и, жадно сжав ноющий участок, ненадолго приостанавливается переводя дух. Слабость застоялась и отступать явно не планировала. Ее не убрать одним лишь упорством и насильственной энергией, которая с уходом ливня в организме поугасла. — Омен, давай я принесу, — нежно журчит голосок Дорис под ухом, и без предупреждения она вдруг обнимает его спину. Забота Дорис убаюкивает. Перепрошивает неподвижное тело и вкрепляет в прожженные мышцы энергию. После всех свершенных ею добрых поступков, никак не дает покоя мысль, за что она без конца остается одна. За странность своей персоны? За вечное навязывание своей «нестандартной» идеологии другим людям? Среди задир Дорис пользуется популярностью и пацифистично относится ко всем, кто когда-либо посмел ее обидеть или оскорбить. Не мстит, не жалуется, не разбрасывается ядом, не выкидывает чужие вещи и никогда не плачет. Не многим подвластна эта черта характера и не каждый способен вытерпеть регулярные издевательства, которых вовсе не заслуживает. Она остается собой и в то же время пытается слепить из себя кого-то другого. Вроде доброта ее безобидна, но кажется лживой, непрочной, неестественной. Не бывает таких людей в природе. Заодно в копилку к необычным чертам Дорис невозможно не отнести чрезмерную чувствительность и суеверие. Она верит в различные приметы и гадания, уважает народные традиции и обычаи. Ее поведение и действия определяются личными предубеждениями, она придает большое значение мифологическим праздникам и обрядам и стремится следовать этим установкам в повседневной жизни. Открытием для Немо стала ее твердая принципиальность и решительность, при которой Дорис категорически отказывается от мяса и от любых продуктов, содержащих в себе животное происхождение. — Спасибо, — открыто улыбается Немо. Глаза невзначай следят за ленивыми телодвижениями соседа. Яков перебирает школьную форму. Роется недолго и достает наконец то, что посчитал своей, однако в мгновение разочаровывается. Он отмечает отсутствие красной нашивки на рукаве, которую трепетно оставлял на каждой личной вещи, чтобы быть уверенными в том, что его одежда — его одежда, что ее не перепутали с чужой или не выкрали вовсе, будто она действительно была кому-то нужна, кроме него самого. Цыкает недовольно, бросив небрежно не свою собственность на хлипкие стулья позади себя, и снова принимается по шкафу руками шариться. — Ты очень горячий, давай сразу в медпункт сходим? — руки Дорис скользят к затылку Немо, забираются в косматые рыжие вихри и с натянутым профессионализмом массируют корни. — Я сам справлюсь. — Ты уверен? — уточняет она с превеликим сомнением. — Яков тебя отведет? — …конечно. В разговор этих двух Яков старается не вслушиваться, однако отвлечься на свое занятие полноценно не удается. Дорис, в его восприятии, всегда звучала слишком наивно. Казалось, что все в ее представлении неестественно белое и пушистое, незапятнанное, невинное, до боли простое и однозначное. Иногда ее абсурд доходил до такой степени, что Яков начинал сомневаться в трезвости собственного ума. А может, эта сумасшедшая на самом деле обладала невиданными человечеству знаниями, поэтому и вела себя столь бессмысленно? Однако ничем необоснованная гипотеза отлетела тут же, как и возникла в переутомленном мозгу. Даже задумываться над этим казалось смешным. Но Яков не намеревался смеяться, лишь глубже зарываясь в нелестных суждениях о знакомой. Меж зубов пирсинг водит, проезжаясь металлом по деснам. Замечает ли все это Немо? Объект рассуждений прилипает внезапно сзади с объятиями, отчего парень вздрагивает с неожиданности. И следом лицо кривит. Скидывает с себя брезгливо чужие пухлые ладони, жалея, что до сих пор перчатки не надел, и с открытым недовольством сует нужную одежду в измазанную чем-то грудь Дорис. То ли это были остатки обеда, то ли просто уличная грязь, Яков не всматривается, шкафчик наконец захлопнув, когда и его одежка наконец попадает в руки. Она оказывается смятой, лежавшей в обшарпанном углу, однако чистота и сухость вещи оказываются единственными волнующими сейчас факторами. Наличие естественных складок на форме совершенно не смущает. Яков улавливает запах чистящих средств, исходящий от ткани, и выдыхает блаженно свободный от духоты аромат, источающий нотки хозяйственного мыла. Грубый запах после въедливой сырости казался ему более сглаженным, чем есть на самом деле. Яков подходит к стульям, намеренно поодаль от одноклассника, что выглядел истощенно по сравнению с тем, что творилось меньше получаса назад. Отметил это он одним лишь мимолетным взглядом, брошенным в сторону Немо. Конечно, если бы в действительности Якова волновал его несчастный вид, он бы без доли сомнения бросился к нему и стал обхаживать со всех сторон, излюбленно наглаживать и отправлять в медпункт. Но Яков не Дорис, поэтому он лишь сухо фыркает и отворачивается. Девушка же в моменте захватывает два комплекта свернутых одеяний и по возвращении всучает мужской арсенал Немо в руки. На всякий случай тот перепроверяет размер на петельке у воротника и, убедившись в подлинности экземпляра, отправляет Дорис в дальний угол преображаться. Пока Яков галстук развязывает, Немо сам решает приблизиться. — Яков, — окликает тихо. — Я слушаю, — голову в сторону говорящего не спешит поворачивать. Черная ткань уже висит на спинке стула, а пуговицы с рубашки дрожащие от мерзлоты руки расстегивают. Повисшая тишина после холодно брошенной фразы заставляет напрячься слегка, но парень все еще уперто своим делом занимается, очевидно, не желая становиться инициатором продолжения диалога. И только тогда, когда Яков завершает разбирательство с пуговицами; снимает кофту, накиданную на плечи, то наконец неосознанно переводит косый взгляд — Немо стоит ни живой ни мертвый. Стеклянные глаза, утерявшие вмиг свой блеск, сквозь Якова смотрят. Одноклассник пошатывается на одном месте, будто вот-вот с грохотом на кафельный пол упадет. — Немо? — по щеке его хлопает, пытается в чувства таким незамысловатым способом привести. — Не… — Останавливается на полуслове, цыкая. — Вальтер, ты меня слышишь? Господи. Придурок, — хмурится озлобленно, а в мыслях снова и снова проносится фраза: «А я ведь говорил!». Яков сжимает его плечи двумя руками, усаживая бесцеремонно на ближайший стул ощутимым давлением. Горящая температура и жар ощущались даже сквозь мерзлую ткань. — Ты совсем поплыл, а? Больной, ты как? — отрезает жестко. Немо вздрагивает, улыбается напряженно и переводит глаза на потолок. — Хорошо, а ты как? — погребальный колокол звенит из недр гортани. И для сдержки равновесия Немо не глядя придерживает товарища за ребра. Яков хочет отозваться саркастичной фразочкой, но порыв свой сдерживает из-за нескольких факторов. Первый из них, самый банальный, это нежелание отвечать и тратить остаток сил на то, чтобы язвить. Второй заключался в том, что Немо не ответит должным образом. Чисто физически не сможет, судя по его внешнему виду. Скорее расплывется кислой лужей по стулу и опять что-то бессмысленное промямлит. И третий, ярче всего отозвавшийся на решении попридержать комментарии, это внезапное пылкое прикосновение к влажной после дождя и мокрой одежды коже. Яков лицо морщит и губы поджимает. Тянется, чтобы чужую наглую ручонку приструнить звонким ударом, однако понимает, что тот едва ли себя контролирует в этот момент и может в следующую секунду свалиться, если не будет подавать признаки активности. Не хочется потом по медикам бегать и пытаться привести его в сознание, поэтому Яков выбирает просто переместить ладонь с себя на соседний стул. — Яков, — требовательнее напирает Немо и, словно боясь внепланового исчезновения, крепко стискивает соседа за бока. — Да что тебе? — Парень злобно фыркает и прикладывает ладонь к его лбу, оценив навскидку последствия прогулки на чужом организме. Повышенную температуру снова отмечает, уже отчетливо и ясно. Ледяные пальцы отстраняет. — У тебя все мозги после дождя вытекли. Голова кружится? Прежде чем ответить, Немо берется за зябкую ладонь и прислоняет ее обратно к лицу. Якову щекотно от навязчивых прикосновений, и он усердно сдерживает себя, чтобы по запястью Немо не ударить. Брови к переносице сводит. Палящая кожа бледными пальцами ощущалась как свежий кипяток, разлитый из только-только вскипевшего чайника. Необъяснимый разряд тока по всему телу резко распространяется и бьет одновременно тупо и остро в один миг, когда чужие руки сильнее в кожу вцепляются. — Недомогание… да, — Немо трет краснющие глаза. — Я немного не в форме. — Ты стоять можешь? — Яков продолжает свой опрос. — Да, — Немо поочередно отцепляет свои пальцы с тонкого пояса и, в последний раз обмакнув топленое лицо в прорубь чужие ладоней, выпрямляется во весь рост. — Нормально. — Сколько видишь? — пальцы перед лицом показывает. Немо по просьбе внимательно вглядывается в остроконечные фаланги и приходит к выводу, что у Якова удивительно разной длины ногти. Перекосые и ломкие. — Два, — смотрит зачем-то на свои. — Понятно, — Яков взглядом комнату обводит. — Извини, — нарочито быстро изрекает за предоставленные неудобства и замирает на месте. Яков не отвечает. Только отворачивается и отходит, к месту своему возвращаясь. Снимает с себя рубашку, кладет небрежно на ту же спинку с галстуком и берет чистую, повозившись сперва с манжетами, где пуговицы нужно застегнуть, а после на себя ее надевает. С брюками то же самое проделывает, не считая прошлой возни с рукавами. Не роняет больше и слова. Немо воет внутренне. Как вообще расценивать молчание? Причислять его к фронту массовой обиды или, наоборот, вздохнуть с облегчением от беззлобной реакции? Она ведь и не беззлобная даже, очень многогранная и неоднозначная. Можно ли расценивать смягчившееся поведение товарища как потрескавшийся защитный слой его непробиваемой чувствительности? Маловероятно. За один лишь месяц невозможно заполучить его услужливое благорасположение. Эта задача кажется невыполнимой даже для того, кто живет с ним под одной крышей не первый год. Тем не менее… стал бы Яков вести себя так с Оливером, окажись тот в похожей ситуации? Или с Дорис, что до сих пор не выползала из дальнего угла. А может все это сейчас попытки оправдать себя за оплошности? И на самом деле Яков не такой хладнокровный, каким кажется на первый взгляд, и всегда помогает тем, кому это нужно? И никакой Немо не особенный. И исключительного отношения к себе не заслуживает. Просто повезло, что сразу после недомолвок плохо себя почувствовал, чем вызвал у присутствующих чувства неотложного долга — помочь пострадавшему. Ничего непонятно. Больше думать Немо не хочет. Последние силы тратит на затруднительное переодевание. В бодрой прострации процесс не терпит промедлений и поражений. Но сейчас, когда трухлявые руки то и дело вздрагивают от колорита температур, дела идут хуже некуда. Здесь очень холодно, расшатанные жаром сухожилия без конца потряхивает. Да еще и оголенные участки кожи, исходящие паром, не сразу принимают на себе диковинную чистую форму. Уже успели пригреться к той, что сейчас валяется в корзине грязного белья. В порядок приведено абсолютно все, не помешало бы и с волосами разобраться. И прижать в смертельных пытках того, кто переполошил идеальную укладку. Немо недобро косится на Якова, поправляющего воротник, и от одного вида на него сквозь пульсирующую боль на затылке посмеивается. Чумазое лицо товарища прямо противоположно до блеска начищенному костюму. Из-за стиральных машинок выглядывает Дорис, спрашивает хлопочущими ресницами, можно ли выползать, и на ответный кивок Немо сдержанно улыбается, поднявшись с пола. — Мне Оливер написал, что мы можем не возвращаться, — как доказательство предоставляет телефон с перепиской. — В смысле? — Немо устало присаживается на развалистый стул, готовый заснуть прямо на нем. — Он настолько зол? — Нет! — смеется Дорис и подбегает ближе. — Из-за дождя! Из-за дождя? Все утонули? Немо больше вопросов не задает, все равно не переварит. Дорис продолжает: — Он сказал, что попросил Элиаса принести вам вещи. А еще что будут с вами серьезно разговаривать, — ее губки виновато надулись, а сама она всполошилась, как курица наседка. — Ой, Омен! Тебе же к медику надо! — Мне уже лучше, — Немо стрельнул в Якова взглядом. — Приду домой, отдохну и завтра станет лучше. Озвученное сообщение Якова одновременно и радовало, и разочаровывало. Основной и, скорее всего, единственный плюс заключался в том, что возвращаться в школу теперь не было нужды. Не было нужды объясняться за свой покоцанный погодой вид, а потом продолжать изматываться на уроках. Даже вещи из класса «на блюдечке» Элиас им принесет. Однако комментарий о предстоящем серьезном разговоре заставил следом напрячься. Черт его дернул за Немо потащиться. А ведь изначально он хотел лишь постоять тихо у входа в столовую и вернуться. Чистым, сухим и незапятнанным последствиями импульсивного настроя одноклассника. — Пойдем, будем огребать за твои выходки, — Яков плечом чиновника толкает легонько, чтобы Немо двигаться начал, проигнорировав недовольный на себе взгляд. Не дожидается по итогу чужих телодвижений и первым из душной прачечной выходит. Тяжелая дверь раскрывается нараспашку, однако захлопывается с громким хлопком снова, когда Яков за пределами плесневелых стен оказывается. Вдыхает размеренно чистый воздух и глаза ненадолго прикрывает. Немо голову поворачивает назад, выжидающе уставившись на Дорис. С помощью губки в раковине она вытирала края пыльного сарафана, корча старательные рожицы и интенсивнее надавливая на ткань в надежде, что от сильного трения грязь быстрее исчезнет. Затем отметила в графике на стене свое последнее посещение и поставила подпись. — Дорис, — Немо, сгорбившись, притормаживает одноклассницу. — Я оставил пустые тарелки в беседке, отнесешь их в столовую? Она быстро соглашается. Без лишних расспросов и неуместных формулировок. Сколько не ищи по кривым углам подводных суден, не найдется того, кто смог бы достойно поравняться с ней в статусе ценности и уникальности. А если быть точным — бесценности. Плотно закрыв дверь на три четких щелчка, Дорис прощается с Немо в своей привычной манере неотвязных объятий. Таких сильных и удушающих, что после них еще приходится долго копить воздух в легких. Особенно сейчас, когда полумертвая дыхалка вместо свободной одышки пропускает сквозь себя режущий холодный ветер. Еще немного, и он поцарапает лицо заостренным лезвием. Мокрый нос кое-как прогревает шуструю стужу. Идти тяжело. Сравниться с шагом Якова невозможно. Приходится окликнуть его и попросить подождать. Яков голову неохотно поворачивает к источнику шума. Сверяет его взглядом неодобрительным и едва шаг замедляет после жалостной просьбы приостановиться, носом фыркнув. По округе экспрессивные оттенки не отличались друг от друга выразительностью. Перенасыщенные чудовищными объемами воды и тяжестью век глаза не принимали в отчет разнообразие наружных очертаний. Слипшиеся между собой цвета худо расплывались. Если бы не Яков, дорога бы затянулась на лишние двадцать минут. И первые пятнадцать понадобились бы только для того, чтобы понять собственное местонахождение. — Я не брал ключ, — оправдывает себя Немо, шмыгнув носом, когда с горем доползает до недовольной фигуры. — У тебя его нет? — Он в сумке, — Яков пальцы мнет в карманах, будто это должно хоть как-то помочь с тем, чтобы разогреть их. Снова глядит на тропу, залитую ливнем. Луж здесь было не так много, как по дороге в прачечную, из-за чего обходить водянистые препятствия труда не составляло, поэтому вскоре одноклассники наконец добираются до моста. Яков за перила не придерживается, шагает твердо по деревянным доскам, при каждом шаге отдающих тихим скрипом. — Оливер скорее всего уже дома. Если нет, то зайдем через окно. — Если бы он был дома, стал бы просить Элиаса занести наши вещи? — в момент перехода через мост Немо держится за замороженные перила, а через секунду неоднозначно утыкается затуманенным взглядом промеж чужих зениц. — Может, ему силенок не хватает, чтобы три рюкзака тащить. Или он настолько зол, — хмыкает, передразнивая Немо его же недавними опасениями. Мост остается позади, и теперь Яков перебирает ногами по едва заметной тропе, ведь на их территории, маленьком, огороженном ото всех островочке, людей ходило куда меньшее количество. — А у Элиаса, по-твоему, хватит, — вздыхает Немо и что есть силы отталкивается от поручней, дозволяя себе продолжать путь в ровном темпе. — А за что на нас злиться… — прикрывает на миг слезящиеся глаза. На подходе с родного уголка повеяло теплом, участок дома, подобно окольцованным площадкам, встречал их сырыми стенами и смоченным ароматом увядших цветов в запретом палисаднике. Яков к двери приближается первым, дергает за металлическую ручку, однако ничего не происходит. Он сжимает морозную железку меж пальцев крепче, будто это поможет зайти в дом быстрее, и повторно еще пару раз дергает за нее сердито. Как и ожидалось, никакого эффекта на запертую дверь это не возвело. — Стой здесь, — бросает коротко и уходит за дом. — Хорошо, — зевает Немо. Яков огибает мелкие лужи и разжиженную грязь, что старательно оккупировала дом по всему периметру. Морщится, однако не спешит отступать, осторожно приближаясь к окну ванной комнаты. Створка была установлена на проветривание еще с утра, Яков лично позаботился об этом перед выходом, ведь сто десятую покинул самым последним из своих товарищей. Наушники из кармана достает и начинает терпеливо разматывать комок из проводов, как вдруг краем уха улавливает за углом шорохи. Очевидно, они не могли быть случайным событием или принадлежать природным явлениям — уж слишком неуклюже звучали. Останавливается в действиях и щурится, вглядываясь в скрытое стеной место. — Я сказал стоять тебе у входа, — быстро сокращает расстояние до источника переполоха и ловит шпиона с поличным. Яков осуждающим взглядом его прожигает, руку в бок горделиво поставив. — Уйди, Немо, не беси меня. — А что? — тот разводит руки в стороны и вытягивает шею в попытке рассмотреть вещь в руках соседа. — Дай посмотреть. — Ты мне мешаешь, — Яков вдруг расстояние между ними еще больше сокращает, за плечи хватает и резким движением разворачивает Немо на сто восемьдесят градусов в обратную сторону. — Давай, Элиас скоро придет, встреть его. — Давит на его тельце, толкая вперед слабо. Немо шипит от резких манипуляций: грубый поворот вперемешку с рваной хваткой иступляют поуспокоившиеся импульсы тела. Высвобождаясь, он встает Якову за спину. — Делай быстрее, что должен, ты нас тормозишь, — ветер ударил в лицо, обжег ледяной крошкой, мгновенно пробираясь под одежду, растрепал волосы. Грязь хлюпала под стертой подошвой. Немо поежился. — Кого «нас»? — Яков поворачивается к нему снова и, встав лицом к лицу, исподлобья глядит на наглую рожицу. В ответ прилетает такой же недоброжелательный взор пожирающих ореховых глаз, однако Яков под их гнетом уступать не спешит. Улыбается саркастично-натянуто, и сквозь ухмылку отчетливо агрессия прослеживается. — Тут ты и я, а я никуда не тороплюсь. Будешь под ногами намеренно вертеться — останешься на улице до прихода Оливера, болван. — Ты мне угрожаешь? — набычился Немо, крайне сомневаясь, что Яков воплотит в жизнь свои грозные предупреждения. — Будь паинькой, постой спокойно у крылечка, — цедит сквозь зубы, запястье его хватает рукой с наушниками, сжимает горящую кожу крепко и тянет к входной двери, пару метров таким образом надоедливого одноклассника протащив. Немо мычит, кладя свою ладонь поверх руки соперника, и отцепляется от назойливой прохлады рептилоидной кожи. Смотрит сдуто на Якова и отвешивает ему щелбан. Тот свою ладошку прикладывает к ушибленному месту и трет несколько секунд, покосившись злобно. — Хватит мне приказывать, — Немо прислоняется затылком к удобной стенке. — А если нет? Папке пожалуешься? — озирается в сторону входной двери, надеясь, что Элиас наконец объявился вместе с их сумками и как никогда нужным сейчас ключом, однако ни одной живой души парень не замечает. — Будь паинькой, Яша, открой окошко. — Не называй меня так, — за прядь волос одноклассника дергает в отместку наконец и сам на «крылечко» уходит. — А ты к волосам моим руки не суй, — отмахивается злорадно Немо и, удивленно пронаблюдав за отдалением Якова, ловит его за студеную руку. — Зачем ты капризничаешь? — Что? — поражается и вопросу, и действиям. Яков удивленно глядит на сцепленные руки, но в следующее мгновение выдергивает резко свою ладонь из слабого захвата. Потирает ее второй и в недоумении пялится на Немо несколько секунд, после чего снова хмурый вид принимает. — Я не капризничаю. А ты зачем ведешь себя как полудурок? — фыркает и отворачивается, снова зашагав ко входу и не рассчитывая на ответ. — Нет, капризничаешь, — Немо останавливает его опять, сменив позицию с руки на плечи и принявшись их больно жать. — Пойдем, Яков, тебе же самому не нравится тут стоять. — Да отпусти ты меня уже, — дергает одним из захваченных плечей, но, когда попытка освободиться от тесных сжиманий оборачивается неудачей, Яков переходит к более действенным мерам. Пальцы настырные по одному отцепляет и левую руку избавляет от прикосновений, после чего снова вперед ступает. — Так, а чего ты в другую то сторону идешь?! — вязкие мышцы расклеились между собой, и ноги неподъемно ринулись следом за Яковом. Немо с пронесшимся холодком оббегает соседа спереди и несет за собой. — К двери я иду! — голос повышает следом за Немо, но мигом успокаивается, выдохнув терпеливо. — Я тебя сейчас на руки подниму, если ты сам не пойдешь, — спиной пихает его в грудь. — Хватит пытаться меня облапать, тебе это в удовольствие, что ли? — Яков толкает Немо плечом в спину. Намеренно особой силы не прикладывает, чтобы этот болван не свалился ненароком, а после обходит одноклассника заново, игнорируя старания остановить его. Немо прыскает ядовито. — Если бы это действительно доставляло мне удовольствие, ты бы из-за угла не вышел, — он подходит сзади незаметно. — Ты специально так говоришь, чтобы подозрения отвести, — Яков носом шмыгает и сворачивает наушники в единый комок обратно. Немо обхватывает его за грудную клетку. — Значит теперь ты отсюда не уйдешь. — Ты поехавший?! — Яков бунтует тут же, вздрагивая от неожиданности и ногой намеренно наступая на чужую обувь. Немо делает вид, что не замечает старательные четырхания и мстительные отпорные удары. Стоически терпит ответные напады, не прибегая к активным действиям. Даже к самозащитным. Он, еле стоя на ногах, продолжает удерживать Якова вблизи своей груди и игнорирует нельстительные комментарии. Яков брыкается, прикладывая особые старания, щипает Немо за руки безжалостно, а второй ладонью, что удалось вытащить из своеобразных стискиваний, чужие волосы ворошить начинает. — Отпусти! — кричат в один голос, перекрикивая друг друга. Беспокоиться сейчас о волосах нет смысла, чужая рука не истрепает их сильнее, чем дождь. Высохшие локоны и без того беспорядочно разнились торчком. Страшно представить. И раздражало не то что Яков один раз посмел в них прицелиться. А то, что это у него уже вошло в привычку. — Да что ты делаешь?! Я тебе не собака! — Немо отпускает вечный двигатель, сворачивает Якова и повторяет почесывания на чужих волосах до электризации. — А кто тогда? Шакал! — прыскает в короткой усмешке. Увлеченный возмущенными криками, Немо ни с того ни с сего боковым зрением обращает внимание на движущийся силуэт с призрачным поветрием и вскрикивает от испуга, ударившись о лоб соседа и упав на колени. Яков морщится тут же, снова за ледяной ладошкой пряча ушибленное место, и поспешно отстраняется. Приведение, кажется, тоже визжит. Шумная реакция знакомых заставляет и Якова всполошиться, но тот не издает испуганных вскриков, в отличие от своих товарищей. — Элиас! Ты зачем пугаешь?! — Немо поднимается на ноги. — Прости! — неловко топчется Элиас, держа в руках две полные сумки. — Вы были заняты. — Не были мы заняты. Этот придурок просто вечно меня донимает, — Яков подпинывает свалившегося и так же быстро поднявшегося Немо носочком обуви, после чего, не желая огребать от неугомонного соседа новой порции раскосмачивания, к Элиасу подходит. Немо трясется от пинка и, показав язык недоброжелателю, отворачивается. — Да кому ты нужен, — отряхнув штанину от мелкой грязи, он слепо наставляет пинок в подколенье соседа, но, к несчастью, промахивается и, как на укол совести, получает в отместку съеженный вид Элиаса. Подобно заведенной кукле, Немо сворачивает все замысленные шалости и прячет их в себе, искусно прикрывшись умиротворением. Вальяжно прошагав за Элиасом, он с улыбкой принимает поданный рюкзак. — Почему так долго шел? — Яков тоже сумку из рук берет и на плечо вешает, начав обшаривать карманы рукой. — Разве долго? — всхлипнул одноклассник, и Немо позволил взглянуть ему на свои часы. — Наверное, я долго собирался… — Элиас утирает мокрый нос. — Я случайно. Вам очень холодно? — сам же он подтягивает куртку на своей спине, чтоб не свалилась. — Все нрмлн, — бездыханно загундосив, успокаивает друга Немо. — Мне холодно, — Яков куртку Элиаса нагло берет и накидывает себе на плечи небрежно, не утруждаясь рукава нормально натянуть. Озноб снова и снова безжалостно пробивал все тело, и хоть Яков уже успел примириться с такими дурными условиями, успокаивая себя мыслями о скором возвращении домой. После дополнительно полученной одежки он все же отчетливо ощутил необходимое и утраченное прогулкой тепло. Ежится, ключицами круг в воздухе проведя после табуна мурашек по коже, и носом фыркает. Ключей по неизведанной причине снова в нужном месте не оказывается. Но Яков был уверен, что брал их с собой. Закрывался же как-то. — Почему занятия отменили? — он сумку раскрывает, руку запуская во внутренние отсеки. — Дождь был слишком сильный, первый этаж затопило, — морщится от ветра Элиас, разглядывая носки своих залаченых оксфордов. Стянув со ступни один, он берется за прямоугольный каблук и, перевернув туфлю, выливает из нее на траву лужицу. Затем сдувает пылинки и надевает. — А вы где были? — обращает внимание на Немо и берется поправлять его волосы назад. — У вас лица грязные, а одежда сухая. Не попали под дождь? — Попали, — Немо смеется в ответ. — Ну, как бы, вроде и попали, и не попали. Нелепые пояснения одноклассника заставляют Якова лицо скривить. Не попали? Это как понять, «не попали»? То есть, тот факт, что с самого начала дождя и до его конца они находились под открытым небом, никак не учитывался? Или напрочь вылетел из ветреной головы? — Ага, — Элиас уставился на Якова. Яков тоже зыркает на одноклассников и замечает на себе выжидающий взгляд друга. Догадывается быстро, что ничего из объяснений придурковатого он не понял. — Немо захотелось погулять под ливнем. И он потащил меня за собой, — Яков чихает вдруг в локоть, будто слова подтверждает. Шмыгает тихо, рукой на дне наконец нащупав что-то металлическое. Достает неизвестный предмет, однако им оказывается обычная линейка, брошенная наобум в сумку днем ранее. Яков обратно ее кладет, продолжив обыскивать личные вещи. Вытаскивает несколько крупных тетрадей, в подмышке их зажав. Поиски без мешающих объектов шли легче. Элиас ошеломительно округлил рот, будто услышанное для него не сложилось в правдивую картину. — И ты согласился, — утверждает он напористо и косится на Якова подозрительно. В ответ на ошарашенные слова Элиаса Яков отвечает ему неоднозначным и хмурым взглядом, губами безмолвно фразочку прошептав, чтобы понял ее лишь адресат. В руках его оказывается еще две тетради, уже поменьше размером. — Как видишь, — встревает Немо наконец, откинув голову вперед и засопев мгновенно. — Потом мы по… шли… в прачечную переодеваться, — он смотрит сквозь рваную челку на Якова и негодующе подходит ближе ломанным шагом. — Тебе помочь? — Себе помоги, — отзывается парень грубо, чуть не уронив канцелярские принадлежности по ошибке, но вовремя успел перехватить их меж пальцев. К груди вещички прижимает, чтобы надежнее удерживать, и, наконец повторно проведя рукой по дну сумки, он находит блескучий ключ. Цепляет его крепко и выдыхает тяжко, вытащив победно и повертев перед лицом, чтобы убедиться в сохранности. Однако радоваться было рано. Начав неаккуратно скидывать все учебные материалы на место, Яков не замечает, как кусочек металла из рук предательски выскользнул, шлепнувшись в никем не тронутую лужу рядом. — Яков, — рявкает осуждающе Элиас. — Заче… Немо осаждает его взмахом, не давая прощупать почву для выяснения отношений. Ничего. Когда ты чувствуешь себя хуже разваренного яйца, а к спине вместо гибкого позвоночника пришита воображаемая наковальня, то никакие грубости не ставятся вровень с тягучим выжиданием теплой постели, стакана воды и крепкого сна. На их фоне любые порицания меркнут, и недееспособное терпение на грани своей жизнедеятельности готово выдержать что угодно, лишь бы прекратить мучения обладателя. Пять минут назад эмоции и напористость имели вес, но тогда они были использованы как метод борьбы со свободным временем или как развлекательное шоу, если его так можно обозвать в ходе ребяческих выходок. Немо старался внушить себе мысль, что простуда эта несерьезная и плавающая, что к концу дня следы дождевой хвори пропадут так же быстро, как и появились. Старался подчеркнуть безболезненный настрой активностью, тем самым избавляясь от нездоровицы собственным путем. Немо перестал показывать проявление симптомов с надеждой об их исчезновении. Свежий воздух отчасти помогал. По началу это работало. Но недолго. Сейчас, не без помощи бестолковых средств, организм окончательно растрескался по швам. Недомогание пробило череп колотым снарядом и застоялось по вискам горючей смесью. Немо наблюдает падение ключа, нагибается, чтобы поднять, и резко клюет носом вперед, успевая вытянуть руку вперед для удержания баланса. Перед глазами предстали разношерстные слои каждого объекта. Пальцы впечатались в кусок земли и непроизвольно сжали ее. Элиас за спиной всполошился, проверил на всякий случай состояние одноклассника и, убедившись в целостности, помог Якову убрать прыгающие тетрадки в рюкзак. Спросил о самочувствии, на что Немо неоднозначно повел плечами и без лишних слов поднес ключ к замочной скважине. Только отворять врата не торопился. Лоб расплавленный уперся в сырую дверь, пока пальцы скреблись по ее поверхности. — Немо, — снова стрекочет Элиас. — Да? — Дверь, — беспокойно прикрывает нос ладонями. Яков сумку наспех закрывает и скидывает с себя куртку, бесцеремонно сунув ее обратно владельцу. — Немо, очнись, открой дверь, — ворчит и впритык подходит. Глядеть на жалкий вид одноклассника дольше нескольких секунд не хотелось, поэтому Яков решает ситуацию на себя взять. Хватает чужую руку с ключом и вставляет металлическую вещицу в замочную скважину, проворачивает по часовой стрелке так, чтобы замок наконец отворился, и, дернув за дверную ручку в качестве доказательства возможности попасть в дом, отпускает горящую ладонь. Взвинтившийся Немо от него резко отпрыгивает. — Зайдешь? — Яков к Элиасу лицом поворачивается — А? — режуще опалил голос сбоку. — Д-да нет, я побегу, наверное. Меня назначили как дежурного в столовую убирать воду. — Почему тебя? — хило обернулся Немо. — Потому что вас не было, — недовольно крякнули ему, и, развернувшись, Элиас несколько вопросил больного, не нужна ли ему помощь в передвижении, подоставал уточнениями и, стрельнув в Якова неоднозначным прищуром, протолкнул Немо в дом. — До встречи. В ответ Элиасу Яков посылает точно такой же неопределенный взгляд, отличающийся только излишней хмуростью и поджатыми губами, с помощью которых он как бы пытался отвергнуть от себя всевозможные возникшие у друга вопросы. Немо заваливается в прихожую с неумолимым пеклом под глазами и сочащимися из труб ушей задымленным свистом. — Сядь куда-нибудь, мешаешься, — Яков проходит наконец в дом следом, запирая входную дверь на замок. Он снимает обувь вместе с промокшими насквозь носками, ставит их на полку, обещая с этим позже разобраться, и босыми ногами проходит до конца главной комнаты. Шторы задергивает, ограждая себя от случайных лишних глаз с улицы, и швыряет небрежно школьную сумку под батарею. Носом шмыгает и, утирая его тыльной стороной ладони, подходит к столу. Немо по указу Якова присаживается на пол во избежание обморока и, стянув с пяток туфли, оставляет их высыхать на коврике подле двери. Поджав к себе колени, он глубже зарылся в измятые ладони и запрятал в них горящее лицо. Попытка подняться и уйти в комнату провалилась, для этого слишком штормило да и стало как-то удивительно все равно. — Тебе нельзя идти в медпункт, — Яков садится на корточки и начинает рыться в последнем ящике. — Что? — не понял Немо. — Почему? — Почему… Да потому, — Яков фыркает, будто Немо что-то глупое сморозил, после чего на ноги наконец поднимается, держа в руках белую коробочку с неизвестным содержимым. Проходит немного вперед, кинув ее на спальное место больного одноклассника, и шагает в ванную, чтобы руки хотя бы водой сполоснуть. — Переползи на кровать. Немо кивает болванчиком, не спорит, упирается горячим лбом в предплечье, опущенным на колено, и тяжело дышит, чувствуя как легкие закупорили в себе огроменный объем пустоты, оставив для поступления кислорода лишь мелкие отсечки. Сил спорить с Яковом не было, как и желания разбираться в его перемудренных фразах. Идти в медпункт в текущем состоянии равносильно подвигу или проявлению мазохизма. Поднять с пола тяжелое тело сравнимо с мировым рекордом или куда лучше — полетом в космос. Ничего же не будет, если остаться дома на вечер, а к утру, как только станет лучше, уже сходить проведать врача. Немо, прежде чем встать, поднимает глаза на замаранные руки, трогает себя за лицо и измученно моргает по нескольку раз. Кое-как дотащившись до ванной, он замечает умывающегося Якова. Тот с ужасом глядит в отражение: лицо его измазано грязью до состояния несчастного бездомного, а лохматые волосы торчали во все стороны из-за встряски у крыльца. Яков раскрасневшимся от мерзлоты носом шмыгает, теплую воду включив, и тщательно ладошки намыливает в течение целой минуты, а потом с замаранными участками лица то же самое проделывает. Немо подходит ближе и тоже смотрит на свое отражение, расползающееся по центру зеркала в мутном силуэте. Переворошенные волосы убили выдержку, напомнили о том, как сосед слишком много себе позволяет. В знак мести Немо тронул Якова за космы, слепо качнувшись в бок. Умылся, вытерев лицо полотенцем, и удалился в комнату, на кровать. — Что это? — пробубнил, подойдя и обнаружив на ней таблетки. — Яков, это ты забыл? — поворачивается, растерянно глянув на приятеля. — Я не забыл, это ты читать не умеешь, — расстояние между ними сокращает в три шага и, становясь прямо напротив одноклассника, коробочку забирает себе. Ловко открывает запечатанную упаковку, откуда вываливается блистер с таблетками, и Яков выдавливает одну из своего законного места себе в свободную ладонь. Второй рукой он хватает Немо за подбородок, чужую голову приподняв и сжав горящие щеки холодными пальцами. Зафиксировал лицо, чтобы не сбежал. — Это ацетилсалициловая кислота. Открой рот и проглоти, — сует таблетку ему в рот. Он кормит его лекарствами? Отравленными или настоящими? А в медпункт не отпускал, потому что сам знает, как лечить? В чем секрет проявленной заботы? А подвох? Не он ли минутами ранее хотел оставить Немо снаружи, а теперь ни с того ни с сего берет на себя ответственность врача? Несмотря на кутившиеся подозрения, рот таки слабо приоткрывается. Выбора нет. Даже если это отрава для насекомого, может у нее получится прервать страдания. Немо начинает рассасывать неизвестный кругляш. На всякий случай берет из рук Якова коробку и вчитывается в название. Убедившись в правдивости сказанного, отдает. — Спасибо тебе, — присаживаясь на кровать, он принимается расстегивать рубашку. Яков отходит снова к столу, медикаменты возвращая в картонную коробочку, а затем обратно в ящик. На мнимую благодарность хмыкает едва слышно. — Откуда у тебя это? Таблетки же запрещены. — Знаешь, что еще запрещено? Обедать на улице и гулять в дождь, — Яков фыркает, явно не собираясь так просто все свои потаенные карты выкладывать любознательному однокласснику. Садится на стул, отдающим противным скрипом, и поднимает сумку с пола, начав в ней рыться. Немо хмурится, но оптимизма не теряет. — С каких пор гулять в дождь запрещено? — улыбается, стягивает с плеч рубашку и выюживает из-под подушки домашнюю одежду. — Хорошо, для тугодумов поясню: в учебное время гулять в дождь запрещено, — поочередно достает вещи, на столе раскладывая их в хаотичном порядке. — А выйти была твоя идея. — Моей идеей было выпить сок на свежем воздухе и вернуться, не перевешивай свои косяки на других людей. — Какие еще косяки? — недоумевает Немо и переходит в наступление, между тем расстегивая брюки. — Ты же своему согласию и под беседку, и под дождь пошел, разве нет? — Согласию? Шутишь? Ты меня насильно тянул. Причем и туда, и туда, — Яков, на одноклассника не глядя, сумку обратно сбрасывает и начинает тетради наконец в более-менее ровный строй приводить. Некоторые в ящики отправляются, некоторые он накидывает поверх учебных книг. — Ты так говоришь, будто я тебя под прицелом заставлял за собой идти, — огорченно сменилась тональность голоса. — Ушел бы тогда, раз так не хотелось сидеть в моей компании. — Ты чуть в обморок не упал, ты бы без меня не дошел. И где твоя благодарность? — Яков откуда-то достает плитку шоколада и раскрывает, шурша оберткой. Глядит на Немо мельком и тут же отворачивается, когда замечает на себе разочарованный взгляд. Зашторенное окно становится новым объектом наблюдения. — В следующий раз поступлю по твоему совету, не переживай. — Спасибо тебе, конечно, но что ты несешь, — Немо стягивает мокрый носок со ступни и, прицелившись, запускает его в Якова. — Придуфок, офтань, — с набитым ртом произносит. Лицо морщит и сбрасывает брезгливо носок в сторону кровати одноклассника. — Я до дождя чувствовал себя нормально, это вообще тебя не оправдывает, — Немо присаживается обратно и сменяет школьные брюки свободными широкими шортами. — А я и не оправдываюсь, — покачивается на стуле легонько, снова шоколад укусив. — Да пошел ты, бедняжка какой, я спать, — цокает Немо и зарывается в одеяло.