Другая реальность

Эмма сидела рядом с Кристиан, глядя в песок так, будто пыталась разглядеть в нём ответы на собственные вопросы. Кончики пальцев лениво пробирались по теплой, сухой поверхности, захватывая небольшие пригоршни и пропуская их между пальцами. Песчинки мягко шуршали, рассыпаясь обратно, — монотонный, почти убаюкивающий звук, который немного отдалял её от реальности. Вокруг сияло спокойное маруи, ветер едва шелестел листьями, а за спиной слышался размеренный голос Амайка. Он рассказывал ребятам о будущих поручениях, о том, что их ждет уже через пару дней, но Эмма слышала лишь отдельные обрывки слов. Её мысли были далеко отсюда. Гораздо дальше, чем мог бы представить кто-то из присутствующих. Она думала о Нунге. С каждым разом, когда его образ всплывал в голове, по спине словно пробегал ток. Странное, холодящее ощущение, которое одновременно вызывало и тревогу, и какое-то непонятное волнение. Она боялась его — или, возможно, боялась того, что чувствовала рядом с ним. Огромный, пугающе сильный инопланетянин, чья тень казалась способной накрыть её целиком, оставлял в её мыслях глубокий след. В его молчании было что-то тревожащее, в его взгляде — что-то голодное, читаемое даже без слов. Она недоверяла ему… и всё же чувствовала к нему необъяснимую симпатию. Противоречивую, опасную, неправильную. — Эй, приём, Земля вызывает Эмму! — голос Кристиан, лёгкий и чуть насмешливый, прорезал её мысли. Эмма моргнула, вздрогнув, словно вернувшись из глубины океана. — А?.. — выдохнула она, переводя взгляд на подругу. — Что? — О чём призадумалась? — Кристиан кокетливо вскинула бровь, но в глазах проскользнула настоящая забота. — Да так… — уклончиво пробормотала Эмма и снова посмотрела на песок. Кристиан фыркнула, сложив руки на груди. — Ой, вижу я, настроение у тебя ни к чёрту. Совсем. — Она оглянулась по сторонам, будто искала идею, и её взгляд упал на гитару, прислонённую к одной из маруи. — А что если… попросить кого-нибудь поиграть? Эмма медленно подняла голову. — Поиграть? — Да! — Кристиан оживилась. — Музыка всегда помогает. Ребята, кто у нас играет на гитаре? — обернулась она к остальным. Чернокожий парнишка по имени Ник уже открыл рот, собираясь вызваться, но не успел — Эмма перебила его тихо, но уверенно, будто сама удивившись, что решилась заговорить: — Я умею… — она слегка выпрямилась, руки на мгновение перестали мять песок. — Я и пою хорошо. Несколько голов повернулось к ней, кто-то удивлённо поднял брови. Эмма обычно не вызывалась ни в чём добровольно. — Отлично! — подхватил идею Амайк, его голос стал теплее. — Нам как раз нужно настроиться перед завтрашним днём. Сыграй что-нибудь лирическое. Что-нибудь… душевное. Эмма глубоко вдохнула, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Нунг всё ещё стоял перед её внутренним взором, как тень. Но, может быть, музыка действительно поможет? Она медленно поднялась на ноги, чувствуя, как под взглядами ребят внутри будто вспыхивает осторожное тепло. Она направилась к гитаре, и каждый шаг казался ей маленьким преодолением себя. Сегодня, впервые за долгое время, она собиралась открыть часть себя другим. И, возможно, это было именно тем, что ей сейчас нужно. Эмма медленно поднялась, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. Пальцы слегка дрожали — от волнения, от мыслей о Нунге, от того странного ощущения, что поселилось в груди с того момента, как она впервые встретила его взгляд. Она подошла к гитаре, провела рукой по струнам. Инструмент был чуть грубоват, чужой, но в этот вечер он словно сам просился в её руки. Кристиан улыбнулась, будто говоря без слов: «тебе это пойдёт на пользу». Амайк шагнул чуть ближе, явно довольный тем, что смог немного рассеять напряжение в отряде: — Ну же, Эмма. Мы все хотим послушать. Блондинка глубоко вдохнула. Она опустилась на песок, устроив гитару на коленях. Несколько секунд просто сидела, вслушиваясь в шум океана. Ветер нежно трепал концы её волос, солнце уже почти касалось горизонта, окрашивая лагуну в мягкие переливы розового и золотистого. Слова сами собой всплыли в голове, где-то между тревогой о Нунге и попыткой найти собственное спокойствие. Пальцы уверенно коснулись струн — тихая, чуть грустная мелодия заполнила пространство. Ребята постепенно затихли. Даже обычно шумный Ник сел неподвижно, будто боялся спугнуть момент. Голос Эммы зазвучал мягко, но искренне, словно она пела не песню — а собственные мысли, которые боялась озвучить вслух: — «Если тень рядом, значит ли это, что свет стал ближе?.. Если страх растёт, значит ли это, что сердце уже выбрало?..» Она не смотрела на отряд — лишь в закат, будто пытаясь найти там ответ. Волны тихо откликались, будто подыгрывали. Кристиан слушала, прижимая колени к груди. На лице у неё было что-то вроде удивления — она знала, что Эмма поёт хорошо, но не так. Амайк стоял неподвижно, скрестив руки, и впервые за вечер выглядел не как командир, а как человек, которому тоже нужно напомнить, что мир бывает мягким. Когда песня закончилась, тишина повисла над лагуной такая глубокая, что даже ветер будто замер. — Ух… — выдохнул Ник. — Это было… прямо в сердце. Кристиан подошла к Эмме и легонько подтолкнула плечом: — Ты скрывала такое от нас? Серьёзно? Эмма смущённо опустила взгляд. Немного улыбнулась краешком губ. Но глубоко внутри у неё всё ещё тёмным зыбким пятном шевелилась мысль о Нунге. О его взгляде. О том, что она чувствует рядом с ним — и почему это чувство пугает куда больше, чем ей хотелось бы признать. А со стороны леса, будто в ответ на её тревогу, что-то шевельнулось в тени — тихо, осторожно, так, что это могло быть просто ветер. Или нет. Тем временем, сын Тоновари находился в своём жилище. Он сидел на полу, скрестив ноги, окружённый небольшим россыпом бусин и ракушек, хотя обычно он так не работал — не усидчивый, вспыльчивый, слишком гордый для тонкой ручной работы. Но сегодня руки двигались медленно, осторожно, будто каждая бусина была не украшением, а признанием в собственном поражении. Совесть продолжала жечь изнутри. Образ того момента — как он сорвался, как в голосе Эммы мелькнуло испуганное недоумение — возвращался снова и снова. Он знал, что мог сдержаться. Знал, что должен был. Один лишь взгляд в сторону друга мог остановить его, могла обычная усмешка, привычная едкая реплика… но нет. Гнев взял верх, как всегда. И теперь это стоило ему куда больше, чем просто неловкости. Он боялся. Да, сын вождя, охотник, задиристый и уверенный, — боялся. Что Эмма будет избегать его. Что будет смотреть так же, как смотрит на опасного хищника: настороженно, отстранённо. Что он сам стал причиной её страха. Эта мысль давала болезненный спазм под рёбрами. Поэтому он и принялся за работу. Браслет не был куплен, не взят у мастеров, а сделан им собственноручно — это для меткаин и было самым важным. Голубые бусины, подобранные после долгих поисков у берега. Белые жемчужины, отполированные до мягкого матового блеска. И ракушка-гребень, светло-лазурная, будто вобравшая цвета утренней лагуны. Он держал её в пальцах дольше всех остальных деталей. Эта ракушка была особенной — ему пришлось нырять глубоко, чтобы достать её из расщелины кораллов. Острые края почти порезали ладонь, но он сжал зубы и всё равно вытащил находку. Теперь она лежала по центру браслета, как сердцевина извинения, немая просьба: не отворачивайся от меня. Пальцы Аонунга дрогнули, когда он завязывал узел. Он никогда не делал подарков в знак вины — чаще наоборот, получал их как признание собственной правоты. А тут… всё наоборот. Он впервые хотел, чтобы его поняли, услышали, простили. Когда браслет был готов, сын Тоновари долго смотрел на него, держа в ладонях так бережно, будто держал живое существо. Он хотел вручить его лично. Посмотреть Эмме в глаза, наконец сказать то, что давило на грудь уже несколько дней. Не громко, не вызывающе, а честно. Как мужчина, а не как вспыльчивый подросток. Но только одна мысль по-настоящему пугала его: А если она даже не захочет слушать? Он выдохнул, поднялся на ноги и сжал браслет так крепко, что нити чуть не лопнули. Сегодня он всё равно попробует. Даже если сердце будет колотиться, как в первый день охоты. Он вышел из маруи, не выпуская браслет из руки, словно тот был его единственным щитом, и шагнул на прохладный ночной песок. Лагуна уже погрузилась в сумеречную тишину, морской ветер ерошил волосы, а в груди всё ещё стучало тревожное, неравномерное сердце. Он шёл быстро, но внутри чувствовал себя так, будто ступает на зыбкую поверхность — каждое движение давалось тяжело. Он надеялся. Искренне, отчаянно, почти по-детски. Что Эмма не отвернётся. Что не взглянет на него с тем же недоверием, что и раньше. Что, может быть, позволит подойти ближе — хотя бы на шаг. Он даже мысленно обратился к Эйве, сам не замечая: Пусть всё пройдёт спокойно… пусть она хотя бы выслушает меня… Его босые ступни оставляли чёткие следы на песке, который уже остыл после долгого дня. Небо темнело, звёзды проявлялись одна за другой, а в лагере людей невысокие огни мерцали теплым янтарным светом. И вдруг — звук. Что-то странное, незнакомое, но… красивое. Плавная, глубокая мелодия, ритм которой словно перетекал между волнами, но при этом звучал так, как не звучит ни один инструмент, знакомый меткаин. Аонунг остановился, вскинул голову. Музыка шла из центра их лагеря. Там, где горел маленький костёр, а рядом сидели небесные люди. Он узнал её голос первым. Лёгкий, чистый, чуть дрожащий, но удивительно искренний. Эмма пела. Каждая нота будто мягко ударяла ему в грудь, заставляя остановиться на месте, забыв даже про то, с чем пришёл. Её голос был не похож ни на что, что он слышал раньше: человеческая хрупкость переплеталась с удивительной внутренней теплотой, и эта смесь пробивала сквозь его защиту, как стрелка сквозь тонкую ткань. Аонунг сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Сам не замечая, что губы чуть приоткрылись, а взгляд стал мягче. Он хотел увидеть её. Убедиться, что она в порядке. И наконец — найти в себе смелость подойти ближе. Эмма сняла маску одним чётким, уверенным движением — так, будто сбрасывала не только прибор, но и что-то тяжёлое с души. Она сделала глубокий вдох, наполнив лёгкие живым ночным воздухом Пандоры, выпрямила спину, слегка расслабила плечи… и позволила голосу выйти наружу. Он был не просто мелодичным — он был насыщенным, будто сотканным из тени ночи, из боли, которая никогда не была сказана вслух, и из странной, пронзительной надежды, от которой невозможно отвести взгляд. И когда она запела, музыка сменилась её голосом — хрупким, но в то же время удивительно сильным. Песня будто сама подстроилась под то, что творилось между ними… и под то, что переживал сейчас Аонунг, стоя в тени. Никому не понять, Что значит быть чужою… Хранить свой страх под Улыбкой тонкой, ледяной. Никому не узнать, Что сердце бьётся болью… Что мир огромный — Не стал родным ни для кого. Но мечты мои не гаснут, Хоть в душе так много ран… И в безмолвии ночном я Слышу зов тех, кто был мне важен там. Обречённый страдать — Так знакомо, Ты тоже прячешь За силой боль… Невозможно скрывать Эту ярость, Но в тишине я Пытаюсь обрести контроль… И мечты твои не гаснут, Хоть в душе так много тьмы… Одинокий, словно тене, Ты движим раной Во имя любви… Её голос дрожал, поднимаясь и опускаясь вместе с эмоциями, которые она даже не пыталась скрывать. Каждый куплет звучал так, будто она пела сама себе — о страхе быть чужой, о том, что значит жить между двух миров… Но для Аонунга песня прозвучала иначе. Каждая строчка словно попадала точно в его собственные раны — в эту тьму ненависти, которой он долго питался; в боль утраты; в тот отчаянный, неотступный голос мести, за которым скрывалась любовь, давно сгоревшая пеплом. Он замер в тени, забыв, что должен был выйти. Забыл о браслете в своей руке. Забыл, зачем пришёл. Он просто слушал… И впервые за очень долгое время внутри него что-то мягко, осторожно треснуло. Не больно — а будто освобождая место свету. Стоящий в стороне, полускрытый в тени деревьев, Аонунг всё ещё не мог оторвать взгляд от девушки. Её голос продолжал звучать у него в голове даже после того, как ноты стихли. Он смотрел, как она медленно опускает руку, как её грудь вздымается после пения, как она на секунду закрывает глаза… и как в следующую мгновенье её взгляд поднимается и сталкивается с его. Её глаза расширились — искренне, по-настоящему удивлённо. — Аонунг? — прозвучало почти шёпотом, наполненным растерянностью. — Что ты тут делаешь? Слова ударили по нему — он словно очнулся. Его плечи вздрогнули, мышцы напряглись. Вождь резко отвёл взгляд, будто боялся, что она сможет прочесть всё, что у него сейчас творилось внутри. — Мы можем поговорить? — тихо спросил он, голос звучал глухо, но твёрдо. Он не смотрел на неё, будто не позволял себе. — Наедине. Отряд небесных людей переглянулся. Кристиан чуть приподняла бровь. Ник очень выразительно хмыкнул. Амайк, кажется, даже собирался что-то сказать, но Эмма опередила всех. Она драматично закатила глаза. — Ой, ну что опять стряслось?! — протянула она с раздражённым выдохом, совершенно не стесняясь. Пара ребят за её спиной тихо ахнули — никто из них не ожидал, что она посмеет так говорить с местным вождём. Аонунг дернулся, едва заметно. Но не от злости… скорее от стыда. Он сжал пальцами браслет в руке так сильно, что тонкая ракушка чуть не треснула. — Это важно. — произнёс он уже тихо, почти умоляюще. Впервые за долгое время в его голосе не было ни гнева, ни приказа — только сожаление и тревога. — Пожалуйста. Его взгляд всё ещё был отвернут, будто он боялся поднять глаза и увидеть холод или страх в её лицe. Но именно от этого тонкого, искреннего «пожалуйста» в воздухе что-то изменилось. Словно даже ветер на мгновение замер. — Эмма! — резко окликнул Амайк, в голосе недовольство и тень предупреждения. — Вождь просит. Встань и подойди к нему. Блондинка тяжело выдохнула, будто сбрасывая с плеч раздражение. Она медленно надела маску, проверила клапан подачи воздуха и только потом шагнула вперёд. Песок под её ступнями был холодным, мягким, и каждый шаг оставлял глубокий след — будто подчёркивал, как неохотно она идёт к нему. Пока она продвигалась к Аонунгу, кто-то из ребят шепнул что-то другу на ухо. Другие просто наблюдали, распахнув глаза. Для них — это было почти как сцена из старой легенды: высокий, грозный на’ви-вождь и маленькая небесная девушка, которую он почему-то вызывает на разговор. Странно. Интригующе. Чуть-чуть пугающе. Не говоря ни слова, Аонунг развернулся и направился за ближайшую маруи, в затенённое пространство между плетёными стенами и выгнутыми корнями деревьев. Он шёл уверенно, но внутри всё было скомкано, натянуто, как грубая леска. Эмма шла следом, чувствуя его напряжение почти физически. Когда они оказались одни, вдали от чужих взглядов и ушей, она остановилась, скрестив руки на груди. Маска тихо шипела, выдавая её учащённое дыхание. Её взгляд был жёстким, выжидающим, наполненным смесью недоверия и самообороны. Аонунг отвёл глаза первым. — Извини, если я дёрнул тебя от твоего отряда… — произнёс он, и в его голосе не было ни тени уверенности. — Мне просто… нужно было поговорить. — Что тебе нужно? — отрезала Эмма, в голосе слышался раздражённый, почти колючий надлом. Аунунг вдохнул глубже, пытаясь собраться, но слова всё равно вышли медленно, осторожно — как будто каждое резало ему горло. — Я… хотел извиниться. Он опустил голову, взгляд упал на песок. — Прошу прощения за то, что я напугал тебя сегодня. Мне жаль, что так вышло. Мне стыдно, что я не сдержался… Он на мгновение замолчал — тяжёлое, вязкое молчание. А потом снова заговорил: — И… ещё кое-что. Он потянулся к карману на повязке. Его пальцы дрогнули — даже такие сильные руки могли быть нерешительными. Он достал браслет — аккуратный, светло-голубой, с жемчужинами и маленькой лазурной ракушкой по центру. При вечернем свете он мягко сиял, будто дышал океаном. Аонунг протянул его к ней, раскрывая ладонь. — Пожалуйста… прими это в качестве извинения. Голос стал ниже, мягче. — В нашем клане так делают. Это знак… искреннего раскаяния. Эмма смотрела на украшение с расширенными глазами. Чувство восхищения вспыхнуло в них так ярко, что она поспешила спрятать его — маленькая морщинка между бровями показала, как она пытается взять себя в руки. Она перевела взгляд на руку Аонунга — огромную, сильную, открытую, почти беззащитную в этом жесте. И вдруг резко пихнула его ладонь назад своей маленькой человеческой рукой. — Вздумал меня купить?! — воскликнула она, морщась и смешно поджимая носик. — Так не выйдет! Её голос звенел — не только от возмущения, но и от того странного чувства, что этот подарок… опасен. Тревожен. Значим. Ақунунг моргнул. Его уши дёрнулись. Он не ожидал этого — отпрянул едва заметно, обескураженный, растерянный. Но внутри что-то тёплое вспыхнуло: она не отвернулась, не убежала, не посмотрела на него со страхом. Она спорила. Она дышала горячо. Она чувствовала. Аонунг не ожидал такого резкого ответа. Его рука, занесённая с браслетом, осталась висеть в воздухе — словно замёрзшая, лишённая смысла. Девчонка оттолкнула её так уверенно, так дерзко, что вождь даже моргнул от удивления. Не больно — просто… непривычно. Никто из его народа никогда не позволял себе подобного, а она — маленькая, хрупкая, земная — только что отбросила подарок вождя, будто он ничего не значит. Эмма стояла перед ним, оперев руки в бока, её носик мило сморщился, а голубые глаза метали искры. — Вздумал меня купить?! — почти возмущённо повторила она. — Так не выйдет, ясно? Наступила тишина. Вечерний ветер трепал её волосы, маска тихо шипела, подавая воздух. Аонунг медленно опустил руку, сжимая браслет в кулаке. Он не злился. Не сейчас. Он выглядел… сбитым с толку. Его ушки дёрнулись, хвост слегка приподнялся, а взгляд метался между её лицом и песком под ногами — он был как огромный смущённый подросток, а не вождь. — Я… не хочу тебя купить. — выдохнул он чуть хрипло. — Я просто… Он провёл ладонью по шее, будто пытаясь подобрать слова — те самые, которые никогда не произносил раньше. — Я плохо поступил. Я накричал. Я напугал тебя. Это неправильно. Он снова поднял на неё глаза — огромные, синие, полные настоящего раскаяния. — Этот браслет… — он раскрыл ладонь, показывая украшение. Оно сверкнуло в тусклом свете костров лагеря. — …это то, что я сделал сам. Для тебя. Не чтобы купить. А чтобы показать, что я помню, что сделал. И хочу исправиться. Сердце Эммы словно дрогнуло. Она видела — он не играет. Это не попытка манипулировать. Не попытка «приукрасить» ситуацию. Наоборот — он был обнажён в этот момент так же, как стоял бы перед ней без доспехов, без титула, без упрямства. Просто парень. Которому правда стыдно. Который правда хочет простого — чтобы она его не боялась. Эмма чуть отвела взгляд, будто сама смутилась собственной резкости. — Эм… — она поджала губы, плечи у неё опали. — Я… не люблю, когда меня пытаются задабривать. Вождь Аонунг был поражён холодной и сдержанной реакцией своей ученицы, но не подал вида. Он сделал глубокий вдох, стараясь собрать свои мысли. — Эмма… — его голос был спокоен, но полон внутреннего напряжения. — Я не шучу. Он медленно опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с девушкой. Их лица оказались на одном уровне, и в этот момент он смотрел на неё с полной искренностью. — Я правда сожалею, что проявил такую агрессию. Иногда мне сложно сдерживать свои эмоции… Поэтому, извини меня. Он осторожно протянул браслет, надеясь на то, что она наконец примет его, увидев искреннее раскаяние. — Меня не интересуют твои побрякушки, — холодно проговорила Эмма, отводя взгляд. В этот момент сердце Аонунга сжалось. Сердце вождя, привыкшее быть твердым и непоколебимым, словно впервые оказалось перед настоящим сопротивлением. Он почувствовал тяжесть обиды в её словах — и понимал, что девушка ранима и недоверчива. Для Эммы его реакция на замечание друга выглядела как предательство, как если бы он недооценил её и её чувства. Аонунг сделал шаг назад, будто потерял равновесие — не физическое, а внутреннее. Слова Эммы, резкие как холодный нож, ударили по тому, что он и сам боялся признавать: он причинил ей боль. Он мысленно ожидал гнева, страха, даже презрения — но это… эта холодность, это отведение взгляда… было хуже любого крика. На мгновение ему показалось, что воздух вокруг стал тяжелее. Он медленно поднялся в рост; его тень легла на песок длинной, вытянутой полосой. Он ещё раз посмотрел на неё — словно надеялся, что она всё же посмотрит ему в глаза. Но Эмма продолжала смотреть в сторону. Маска тихо шипела, волосы падали ей на плечи, а пальцы сжались на ткани комбинезона, словно она сдерживала ещё что-то. И это его добило. — Прости… — почти шёпотом повторил он. Голос дрогнул. И, прижимая браслет к груди, вождь повернулся и пошёл прочь, ступая по тёмному прохладному песку. Он уходил медленно — словно каждая ступня утопала в песке глубже обычного, задерживала его, не отпускала. Но всё равно он двигался дальше, не оглядываясь. Его хвост опустился, уши слегка прижались — жест, который у рифовых на’ви редко можно было увидеть. Не царственный шаг вождя. Не уверенный, твёрдый. Шаг существа, которое внезапно почувствовало себя одиноким. Эмма стояла неподвижно ещё несколько секунд после того, как он ушёл. Её горло пересохло, а внутри будто что-то болезненно сжалось. Она не хотела признавать, но… ей стало ещё хуже, чем было до того. Она вернулась к своему отряду, чувствуя на себе десятки взглядов. Кристиан сразу подняла на неё тревожные глаза, Ник перестал теребить струны гитары, а Амайк нахмурился — не сердито, а настороженно. Эмма села на прежнее место, провела пальцами по песку, будто пытаясь стереть то, что только что произошло. Она притихла, плечи слегка дрожали, но она упрямо поджимала губы, не давая себе раскиснуть при всех. В груди поселилась тяжесть. Она не понимала, почему ей так… больно. Почему слова вождя задели её так глубоко. И почему, увидев, как он ушёл с этим опущенным хвостом и виноватым взглядом… она почувствовала себя так, словно сама в чём-то виновата. Ей хотелось злиться. Хотелось продолжать думать, что он — грубиян, вспыльчивый варвар, хищник, который сам не понимает, чего хочет. Но перед глазами стояло одно: Он сел перед ней на колено. Он попросил прощения. Он сделал ей что-то красивое своими руками. Он искренне пытался. Эмма, вернувшись к своему месту, тихо опустилась на песок. Все взгляды в лагере были устремлены на неё. Кто-то шептался, кто-то хмыкал, но никто не вмешивался — даже Кристиан смотрела на неё с тревогой, но молча. Светловолосая провела рукой по песку, будто пытаясь стереть следы эмоций. Но внутри всё кипело. Она не просто обиделась. Она почувствовала себя… раздавленной. Снова. Он не мог даже допустить мысли, что она может быть для кого-то… значимой. Он так грубо, так яростно наорал на своего друга, будто сама идея, что она может быть с ним рядом — отвратительна. Будто она недостойна. Мелкая. Глупая. Чужая. "Небесный демон." "Чудовище." "Одна из тех, кто отнял у него всё." Эти слова врезались в её сознание сильнее любого крика. Даже если он сказал это в ярости — он думал так. Он чувствовал так. И от этого внутри всё болезненно сжималось. Эмма старалась держать лицо, сделать вид, что ей всё равно. Но каждая клеточка дрожала — от унижения, от страха, от горечи. Когда она подняла взгляд, она успела заметить, как Аонунг, уже отходя от лагеря, остановился. Всего на мгновение. Он будто хотел повернуться. Хотел что-то сказать. Но не смог. Его руки бессильно опустились по бокам, пальцы сжались в кулаки. Потом он продолжил идти прочь. Шаг за шагом. Так, будто вес мира давил на его спину. — Эм… — тихо позвала её Кристиан, наклоняясь ближе. — Ты в порядке? Эмма кивнула. Здесь, в пределах маски, она могла скрыть дрожащую нижнюю губу. Но подруга всё равно заметила — по тому, как девушка стиснула пальцы в песке, как опустила плечи, как взгляд её был пустым. — Он… тебе правда… нравится? — мягко спросила сиреневолосая. Эмма резко отвела взгляд в сторону. — Забудь. Это не важно. — тихо прошептала она, будто сама не верила собственным словам. Но её сердце, забившееся быстрее, выдавало правду. Аонунг, наконец уйдя достаточно далеко, остановился за одной из маруи и с силой упёрся ладонями в перекладину деревянной опоры. Доски заскрипели под его хваткой. Он стиснул зубы, чувствуя, как в груди нарастает тяжёлая, болезненная пустота. Он уронил голову, позволяя волосам закрыть лицо. — Эйва… — прошептал он беззвучно. — Что я делаю?.. Он не знал, что болело сильнее: то, что он причинил ей страх… или то, что она отвергла его извинение. Он хотел лишь одного — чтобы она больше не боялась его. Чтобы хоть раз посмотрела на него без дрожи в голосе. Но он разрушил всё. И стоя один в темноте, вождь впервые за долгое время почувствовал себя не повелителем, не наставником, не защитником… …а просто потерявшимся мальчиком, который не знает, как вернуть то хрупкое, что едва начал строить. Аонунг застыл, держа в руках браслет, который когда-то принадлежал Нетейаму. Сердце его сжалось от воспоминаний, будто старые раны ожили на миг. Он вспомнил мягкий взгляд своего возлюбленного, смех, который когда-то раздавался в их лагере, легкие прикосновения, моменты, когда они могли быть только вдвоем, скрываясь от мира. Эти воспоминания одновременно согревали и раздирали его изнутри. Но затем он вспомнил, как сам часто смеялся над Нетейамом, дразнил его, проверял на терпение, иногда слишком резко, почти безжалостно. Тогда это казалось игрой, способом понять границы, проверить, насколько близко они могут быть друг к другу, не разрушив связь. А теперь, глядя на Эмму, он осознал страшную иронию: то, что когда-то было маленькой жесткой шуткой с любимым человеком, он сейчас повторял с ней — пусть и не со злобой, а от горечи и гнева, от неспособности сдерживать эмоции. Он провел пальцами по браслету, ощущая холодные бусины и гладкую поверхность ракушки, которая раньше лежала на запястье Нетейама. В его памяти снова всплыло чувство тепла, когда браслет касался кожи любимого, это было как маленькая нить, соединяющая их души, даже после того, как мир их разлучил. Сжимая браслет в ладони, Аонунг почувствовал одновременно горечь утраты и странное облегчение: этот предмет был последним напоминанием о том, что любовь существовала, что она была настоящей. Он поднял взгляд на ночное небо, темное и бескрайнее, усеянное звездами. Мягкий ветер трепал его волосы, наполняя ноздри солоноватым запахом океана, и на мгновение ему показалось, что Нетейам где-то рядом, что он шепчет ему: «Не теряй себя, Ао». Но взгляд его вновь опустился на браслет и на собственные руки, держащие его, и чувство вины за Эмму обрушилось с новой силой. «Что я делаю?» — подумал он. «Я пугаю её, а ведь она доверилась мне. Я должен был быть другим… мягче… терпеливее…» Он сжал кулаки, браслет скрипнул под давлением. Его грудь сжалась, дыхание стало прерывистым. Он вспомнил каждое мгновение страха в глазах Эммы, когда он накричал на Ротхо, когда его гнев вырвался наружу, и сердце сжалось от стыда. Словно бьющаяся птица, его совесть пыталась выбраться наружу, крича о том, что он должен исправить всё. Аонунг поднял голову, и на мгновение его взгляд встретился с пустотой, где несколько часов назад была Эмма. Он почувствовал, как внутри что-то ломается и одновременно горит — смесь сожаления, вины и неумеренной нежности, которая никак не хотела отступать. Он понимал: если не сделает сейчас что-то, если не попытается загладить свою ошибку, он может потерять ещё один шанс — шанс, которого, может быть, не будет никогда. Сжимая браслет, он тихо прошептал в пустоту: — Эйва… помоги мне. Не дай мне разрушить то, что только начинается…