Другая реальность

Жизнь в Ава’атлу не замирала ни на мгновение — даже в дни, когда сердца становились тяжелее обычного. Всё шло своим чередом, но в воздухе витало что-то иное, более тихое, глубокое… тягучее, как морская вода перед штормом. Аонунг шёл вместе с мужчинами на утреннюю охоту. Их движения были слаженными, отточенными годами, почти бесшумными. Солнце только начинало подниматься, окрашивая поверхность воды в золотые оттенки. После охоты он почти без передышки переключался на другие заботы — помогал готовить деревню к грядущему дню. Но это был не праздник. Это был День скорби. День, когда весь клан Меткайина вспоминал тех, кто ушёл к Великой Матери. В этот день смех звучал тише, взгляды становились глубже, а движения — осторожнее, будто каждый боялся спугнуть память. На лицах многих на’ви лежала мягкая тень печали. Кто-то перебирал старые украшения, аккуратно проводя пальцами по знакомым узорам. Кто-то точил оружие, которое когда-то принадлежало ушедшему. Кто-то просто сидел у воды, глядя в горизонт, будто надеясь увидеть там тех, кого больше нет. Женщины собирали цветы — яркие, необычные, с мягким свечением лепестков. Они складывали их в плетёные корзины, чтобы позже украсить ими маруи. Цветы не были просто украшением — они были символом памяти, уважения, любви. Тем временем отряд людей, собравшись вместе, ждал дальнейших указаний. Амайк внимательно оглядел подростков, убедившись, что все на месте, и заговорил спокойным, но серьёзным тоном: — Сейчас мы отправимся к одной очень мудрой и старой женщине. Она живёт за пределами деревни. — Он сделал паузу, чтобы убедиться, что его слушают. — Прошу вас: проявите уважение. Ведите себя тихо и достойно. Ребята закивали. Даже самые шумные сегодня были сдержаннее обычного — атмосфера дня невольно влияла на всех. Они двинулись вслед за Амайком. Чем дальше от деревни они уходили, тем сильнее менялся пейзаж. Песок уступал место камням, гладким и тёплым, словно отполированным водой и временем. Скалы поднимались вокруг, создавая узкие проходы, где эхом отражались шаги. Эмма шла чуть в стороне, внимательно оглядываясь. Здесь всё было… иным. Растения, которых она раньше не видела, тянулись к свету. Некоторые из них мягко светились неоновыми оттенками — голубыми, фиолетовыми, розовыми. Другие имели длинные, гибкие отростки, похожие на щупальца, которые медленно покачивались, реагируя на движение воздуха. Она невольно замедлила шаг, разглядывая одно из таких растений. Его поверхность переливалась, словно живая. — Это нормально…? — тихо пробормотала она себе под нос, но ответа не последовало. Отряд продолжал двигаться вперёд. Вскоре между скал показался маруи. Он стоял чуть поодаль, словно намеренно отделённый от остального мира. Его стены были украшены ракушками, кораллами и высушенными морскими растениями. Всё это тихо звенело и шуршало от ветра, создавая едва уловимую мелодию. На внешней стороне хижины виднелись отпечатки рук — трёхпалых, аккуратно оставленных на поверхности. Они были разного размера, будто принадлежали разным поколениям. Эмма остановилась на мгновение, разглядывая их. Что-то в этом было… личное. Живое. Отряд приблизился. И в этот момент из маруи показалась женщина. Она была пожилой, её кожа была чуть темнее, чем у остальных, а морщины мягко расходились от глаз и губ, словно следы прожитых лет. Её волосы были аккуратно убраны, украшены тонкими нитями с ракушками. Движения — медленные, но уверенные. Она остановилась у входа, опираясь на посох, и её взгляд сразу же нашёл людей. Она ожидала их. В её глазах не было удивления — лишь глубокое, спокойное знание. Женщина внимательно осмотрела каждого из пришедших, будто читая их мысли, чувства, намерения. Когда её взгляд остановился на Эмме, та невольно напряглась. Было ощущение, будто её видят насквозь. Не внешность. Не одежду. А что-то глубже. Амайк первым склонил голову, прикладывая ладонь ко лбу в знаке почтения. Его движение было уверенным и искренним. Отряд, хоть и неуклюже, но почти синхронно повторил за ним этот жест. У кого-то пальцы легли неправильно, кто-то замешкался, но старание было видно. Пожилая женщина мягко улыбнулась. В её взгляде мелькнуло одобрение — не столько за точность, сколько за намерение. — Я вижу тебя, Амайк, — произнесла она, подходя ближе. Её голос был спокойным, глубоким, словно шелест волн у берега. — Меня уже предупредили о вашем приходе. — Это очень хорошо, — ответил аватар с лёгкой улыбкой. Пока он говорил, его взгляд ненавязчиво скользнул по отряду. Он словно проверял, все ли ведут себя достойно. На секунду его глаза задержались на Эмме. Девушка стояла чуть в стороне, погружённая в свои мысли. Она рассеянно рассматривала свои ногти — ярко-оранжевый маникюр казался здесь чужеродным, почти нелепым среди природных оттенков Пандоры. Но дело было не только в этом. Она была непривычно тихой. Без дерзости, без колкостей — словно что-то внутри неё притихло. В её взгляде читалась лёгкая усталость… и что-то ещё, едва уловимое — тень грусти. Амайк нахмурился едва заметно, но ничего не сказал. — Пройдёмте внутрь, — мягко пригласила женщина, разворачиваясь и направляясь обратно в маруи. Отряд последовал за ней. Внутри хижина оказалась гораздо просторнее, чем выглядела снаружи. Мягкие, округлые стены создавали ощущение уюта, словно они оказались внутри огромного кокона. Пространство было разделено на несколько частей: ближе ко входу находился очаг, над которым медленно тлели угли, источая слабое тепло и лёгкий дымный аромат. Рядом были аккуратно разложены шкуры — очевидно, место для гостей. Всё было продумано, спокойно и… по-домашнему. Эмма вместе с остальными присела у очага. Она устроилась чуть удобнее, скрестив ноги, и невольно провела рукой по шероховатой поверхности шкуры. Это было непривычно, но не неприятно. Её взгляд скользил по деталям: по стенам, украшенным раковинами, по странным амулетам, по мягкому свету, проникающему сквозь отверстия в конструкции. «Интересно… кто она?» — подумала Эмма. Она не была уверена, кем именно эта женщина приходилась племени. Вождём она не была, но её присутствие ощущалось… весомо. Чтобы не ляпнуть что-нибудь неуместное, Эмма решила просто молчать и наблюдать. Пожилая женщина заняла место напротив гостей, опираясь на свой посох. Некоторое время она молчала, словно давая им возможность привыкнуть к пространству, к тишине, к самому моменту. Затем её взгляд стал сосредоточенным. — Сегодня я расскажу вам о нашем клане, — начала она, и голос её наполнил пространство, мягко, но уверенно. — С давних времён мы живём, следуя нашим традициям и обычаям. Мы чтим их, потому что они связывают нас с теми, кто был до нас… и с теми, кто придёт после. Она медленно провела ладонью по одному из амулетов, висящих рядом. — Мы поклоняемся нашей богине… нашей Великой Матери — Эйве. Имя прозвучало почти как молитва. — Эйва — это не просто сила. Она — всё, что вас окружает. Она в каждом цветке, в каждом существе, в каждом дыхании океана. — Женщина слегка наклонила голову. — И в каждом из нас есть её частица. — В маруи стало особенно тихо. Даже самые непоседливые подростки замерли, слушая. — Между нами и Эйвой существует связь, — продолжила она. — Её можно почувствовать… и даже увидеть. — Она на мгновение замолчала, а затем её взгляд медленно сместился в сторону океана, будто сквозь стены маруи. — Глубоко под водой растёт Древо Души. — Слова прозвучали тише, но в них было больше силы. — Через него мы можем говорить с Эйвой. Мы можем видеть наших предков… тех, кто уже ушёл. Мы не теряем их. Они остаются с нами — в памяти, в сердце… и в самой жизни. Она вновь посмотрела на слушателей. Её взгляд задержался на каждом, но когда он коснулся Эммы, та невольно выпрямилась. Снова это чувство. Словно её видят насквозь. Словно знают то, что она сама не хочет признавать. Женщина чуть прищурилась, изучая её, но ничего не сказала. Лишь мягко продолжила: — Сегодня особенный день. День, когда мы вспоминаем тех, кто стал частью Эйвы. И вы должны понять… — Она сделала паузу, позволяя словам прозвучать глубже. — Мы не скорбим так, как вы привыкли. Мы помним. Мы чувствуем. Мы продолжаем жить — вместе с ними. Тишина в маруи стала плотной, почти осязаемой. Даже Эмма, которая обычно отмахнулась бы от подобных слов, сейчас не смогла. Что-то в голосе этой женщины… Заставляло слушать. — Ого… а вы правда можете видеться с предками? — с неподдельным интересом спросила Эмма, слегка подавшись вперёд. В её голосе впервые не было привычной насмешки — только искреннее удивление. Пожилая женщина посмотрела на неё внимательно, словно оценивая, насколько глубоко та готова понять услышанное. Затем мягко кивнула: — Всё верно. — Это… должно быть очень важно для вас, — осторожно добавила Эмма, чуть тише, чем прежде. — Очень важно, — ответила Амо’рити, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная печаль. — Так мы продолжаем быть с ними. Мы видим их… и они видят нас, — она сделала паузу, позволяя словам осесть. — Мы рассказываем им о своей жизни. О том, что произошло. О радостях и потерях. О рождении детей… о новых связях… — её взгляд стал мягче. — Мы делимся с ними всем, словно они по-прежнему рядом. Эмма опустила глаза, проводя ладонью по плечу, будто пытаясь согреться. — Это… одновременно и красиво… и больно, — тихо произнесла она. — Рассказывать всё тем, кто больше не может быть рядом… Амо’рити ничего не ответила. Лишь кивнула — медленно, с пониманием. Когда они вышли из маруи, воздух показался ещё более плотным и тяжёлым. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая скалы в тёплые золотисто-оранжевые оттенки. Племя собиралось у бухты предков. На’ви выстраивались полукругом у воды — тихо, почти без слов. Их движения были плавными, сосредоточенными. Здесь не было суеты. Только ожидание. Отряд людей последовал за ними вместе с Амо’рити. Они шли неспешно, словно боялись нарушить эту хрупкую атмосферу. Чем ближе они подходили к воде, тем сильнее чувствовалось напряжение. Эмма вдруг заметила движение по краям. Рифовые воины. Они стояли чуть поодаль, но их присутствие было невозможно не ощутить. В руках — копья, взгляды — внимательные, настороженные. Они следили за каждым шагом людей. Это не было открытой угрозой. Но это было напоминание. «Мы всё ещё чужие.» По спине Эммы пробежал холодок. Она невольно сжала пальцы, отводя взгляд. Вскоре её внимание привлекло знакомое лицо. Аонунг. Он стоял немного в стороне от остальных, рядом со своей семьёй — Ронал, Тоновари и Тувалу. Они были вместе, но даже на расстоянии чувствовалось: он словно отдельно. Эмма посмотрела на него чуть дольше, чем собиралась… И замерла. В его глазах не было привычной уверенности. Не было раздражения, насмешки или высокомерия. Там была боль. Глубокая, тихая, почти неподвижная. И грусть. Настоящая. Эмма резко отвела взгляд, будто обожглась. «Мне какое дело…» — подумала она, упрямо отворачиваясь. Но внутри что-то неприятно кольнуло. Один за другим на’ви начали входить в воду. Они двигались плавно, словно становились частью океана. Их тела исчезали под поверхностью, оставляя лишь лёгкие круги на воде. Глубоко под водой, среди мягкого свечения, находилось Древо Душ. Именно туда они направлялись. Соединяясь с Эйвой… Соединяясь с теми, кого уже нет. Постепенно почти все ушли под воду. Даже семья Тоновари. Но Аонунг остался. Он стоял на мелководье, не двигаясь. Смотрел. Вниз. Туда, где мягко светилось древо. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Он не делал ни шага вперёд. Он не мог. Все в племени знали. Но никто не говорил. Когда-то давно Тоновари запретил поднимать эту тему. И с тех пор все просто… молчали. Уважали его выбор. Его боль. Эмма наблюдала за этим со стороны. Она сидела на илу, впереди одного из на’ви, слушая вполуха рассказ Амо’рити, которая продолжала объяснять им суть ритуала. Но внимание Эммы было не там. Она смотрела на Аонунга. Дольше, чем хотела бы. И вдруг заметила. Едва заметный блеск у края его глаз. Слёзы. Он пытался их скрыть. Не двигался, не вытирал, даже не моргал лишний раз. Просто стоял, будто камень. Но они были. Эмма замерла. Что-то внутри неё дрогнуло. Это было… неожиданно. Она не привыкла видеть его таким. Не сильным. Не резким. Не уверенным. А… уязвимым. Живым. И в этот момент её обида вдруг стала казаться… менее важной. Она отвернулась, будто пытаясь избавиться от этого ощущения. Но образ уже отпечатался в памяти. И почему-то… не отпускал. К тому моменту, как последние на’ви покинули священную бухту, воздух наполнился странной тишиной — не пустой, а тяжёлой, наполненной мыслями, воспоминаниями и невысказанной болью. Море мягко плескалось у берега, будто убаюкивая тех, кто только что прощался со своими ушедшими. Аонунг всё ещё стоял у кромки воды. Он не двинулся с места ни на шаг. Гладь океана отражала тускнеющее небо, и в этих переливах света и тени он будто пытался разглядеть что-то большее — кого-то. Его глаза оставались прикованными к глубине, туда, где под толщей воды скрывалось Древо Душ. Там, куда ушли другие… и куда он так и не смог заставить себя нырнуть. Слишком тяжело. Слишком больно. На мгновение его губы дрогнули, а взгляд потускнел. Он медленно провёл рукой по лицу, стирая выступившую влагу, надеясь, что это останется незамеченным. Но в груди всё равно сжималось — резко, болезненно, будто кто-то сдавил сердце. И именно в этот момент на его плечо легла тяжёлая рука. Аонунг вздрогнул. — Мой вождь… — тихо начал Ротхо, но тут же осёкся, смягчив тон. — Аонунг. Всё готово к поминальной трапезе. Люди уже собрались. Костёр зажгли, факелы тоже. Начали сжигать украшения. Он говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась осторожность — будто он боялся задеть что-то слишком хрупкое внутри друга. Аонунг не сразу ответил. Они оба повернули головы к горизонту. Солнце уже почти касалось воды, разливая по океану густые янтарные оттенки. Волны мягко переливались золотом, и на секунду всё вокруг стало… слишком красивым для этого дня. Слишком живым. И именно этот цвет — тёплый, глубокий, почти медовый — больно кольнул Аонунга изнутри. Такие же глаза. Мысль пришла внезапно и резко. Он сглотнул. Горло будто сжалось, не давая дышать свободно. На секунду ему показалось, что он снова стоит там… в прошлом. Слышит голос. Видит улыбку. Но всё исчезло так же быстро, как и появилось. Он прокашлялся, отводя взгляд, и только тогда заметил знакомую светлую макушку. Эмма. Она шла чуть позади своего отряда, рядом с Кристиан, но держалась как-то отстранённо. Её плечи были напряжены, походка — медленной, будто она не спешила возвращаться вместе со всеми. Аонунг задержал на ней взгляд чуть дольше, чем следовало. В груди что-то неприятно кольнуло. Ссора всё ещё висела между ними тяжёлым грузом. Её слова. Его слова. Её холодный взгляд. Он сам всё испортил. И теперь это ощущение — странное, тянущее, болезненное — не отпускало. Он тяжело выдохнул. — Хорошо… — тихо произнёс он, наконец отрывая взгляд от уходящей фигуры. — Идём. Голос прозвучал глухо, почти устало. Он развернулся и направился к деревне, ощущая, как с каждым шагом внутри становится всё тяжелее. Ротхо пошёл рядом, не задавая лишних вопросов. Он чувствовал состояние друга — и понимал, что сейчас слова не помогут. Иногда молчание было лучше. Когда они добрались до главной площади, деревня уже была освещена мягким светом костра и факелов. Пламя колыхалось на ветру, отбрасывая длинные тени на настилы и лица на’ви. В центре горел большой костёр. Вокруг него — почти весь клан. Кто-то сидел молча, уставившись в огонь. Кто-то тихо переговаривался. Кто-то сжимал в руках украшения — последние вещи, напоминающие о тех, кого больше нет. Иногда эти украшения бросали в огонь. И тогда пламя на секунду вспыхивало ярче. Отряд людей расположился чуть в стороне — слева от круга. Это расстояние было заметным, но уже не таким отчуждённым, как раньше. Скорее… осторожным. Амайк ходил между ними, раздавая каждому по широкой чаше с морскими водорослями. Его лицо было серьёзным, даже строгим — сегодня он не позволял ни малейшего намёка на легкомыслие. Некоторые из подростков недовольно переглядывались, явно рассчитывая на что-то более привычное, но никто не осмелился сказать ни слова. И правильно. Сегодня не тот день. Эмма сидела рядом с Кристиан. Тихо. Спокойно. Слишком спокойно для себя самой. Она не жаловалась. Не ворчала. Даже не шевелилась лишний раз. Её взгляд был направлен в огонь, но казалось, что она смотрит сквозь него. Чаша с едой стояла у неё в руках — нетронутая. Кристиан время от времени бросала на неё осторожные взгляды, но ничего не говорила. Она чувствовала: сейчас лучше молчать. Аонунг, подойдя ближе, невольно задержал взгляд на Эмме. Он пытался понять. Что с ней? Злится? Обиделась? Или… что-то ещё? Но её лицо оставалось непроницаемым. Лишь в глазах — едва уловимая тень. Печаль. И это почему-то задело его сильнее, чем любой гнев. Он отвернулся. В этот момент к нему подошла одна из рифовых девушек с чашей напитка. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Аонунг чуть заметно вздрогнул, будто вынырнув из своих мыслей. — Спасибо, — тихо сказал он, кивая. Девушка улыбнулась и отошла. Аонунг поднял взгляд на мать. Ронал уже стояла у костра. Её силуэт был чётким и строгим на фоне пламени, а лицо — серьёзным, почти суровым. Но в её глазах читалась та же боль, что и у всех. Она медленно оглядела собравшихся. И заговорила: — Пришло время почтить память ушедших. Её голос был ровным, глубоким, наполненным силой. Он не дрожал — но в нём чувствовалась тяжесть. Рука Ронал мягко легла на голову Тувалу, который прижался к ней, будто боялся отпустить. После её слов молодые на’ви начали разливать по чашам крепкий напиток. От него тянуло резким, чуть горьковатым запахом — смесью ферментированных плодов и чего-то солёного, морского. Пламя костра трескалось. Кто-то бросил в него ожерелье. Оно вспыхнуло и исчезло. Эмма смотрела на это, не моргая. В груди у неё было странное, непривычное чувство. Сильное. Тянущее. Она не понимала его до конца — но оно росло. Медленно. Неотвратимо. Она сжала пальцы на краю чаши. Почему ей так… больно? Она перевела взгляд в сторону. Аонунг. Он сидел неподалёку, освещённый отблесками огня. Его лицо было напряжённым, сосредоточенным, но в глазах — та же самая боль, которую она уже видела раньше. И вдруг всё стало слишком ясным. Он страдает. И это… отзывается в ней. Эмма резко отвела взгляд. «Глупо», — подумала она. Очень глупо. Кто он — и кто она? Он — вождь. Она — просто человек, чужая, слабая, неуклюжая даже по их меркам. Да она даже плавать толком не умеет. Смешно. И всё же… Её пальцы сжались сильнее. Это чувство не исчезало. И от этого становилось только тяжелее. Аонунгу оставалось только гадать, о чём сейчас думает Эмма. Он ловил каждое её движение, каждый взгляд — пусть даже случайный, мимолётный — и всё равно не мог понять. Она будто отгородилась от него невидимой стеной. Холодной. Глухой. Непробиваемой. Наверное, она его ненавидит. Или, что хуже… ей просто всё равно. Мысль об этом неприятно царапнула изнутри. Он сжал челюсть. Казалось бы — что может быть проще? Подойти. Сказать. Извиниться. Всё объяснить. Но стоило только представить, как он делает шаг в её сторону… и встречает тот же холодный взгляд — внутри всё сжималось. Она избегала его. Он это видел. Чувствовал. Она отворачивалась, когда он появлялся рядом. Уходила, если он приближался. Не искала его взгляда — наоборот, будто специально его не замечала. И это ранило. Сильно. Глубже, чем он ожидал. Последний разговор до сих пор стоял у него в голове — обрывками фраз, резкими словами, тоном, который он сам теперь ненавидел. Всё пошло не так. Всё сорвалось. Провал. Полный. А теперь… тишина. Тяжёлая, вязкая. И в этой тишине его собственная вина звучала особенно громко. Он выдохнул, опуская взгляд. Как теперь всё исправить? Как вернуть хотя бы… нормальное общение? Не говоря уже о большем. Рядом, как обычно, сидел Ротхо — чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы чувствовать настроение друга. Он молчал какое-то время, наблюдая, а потом всё же не выдержал. — Эй… — тихо протянул он, наклоняясь ближе. — Ты сейчас в ней дыру прожжёшь. Аонунг дёрнулся, будто его вырвали из мыслей. — Помолчи, — коротко прошептал он, тут же отводя взгляд от Эммы. Но было уже поздно. Ротхо всё заметил. — Почему это я должен молчать? — тихо фыркнул он. — Ты с неё полдня глаз не сводишь. Аонунг нахмурился, упрямо глядя в сторону костра. — Не важно. — Не важно? — переспросил Ротхо, чуть прищурившись. — Тогда почему у тебя такой вид, будто ты сейчас в океан пойдёшь и там утонешь от своих мыслей? Аонунг тяжело выдохнул. Несколько секунд он молчал. Потом всё же сдался. — Я думаю… — начал он тихо, — о нашем разговоре. О ссоре, — он провёл ладонью по затылку, явно раздражённый самим собой. — И о том, как это исправить. Ротхо чуть склонил голову, внимательно слушая. — И? — И ничего, — сухо ответил Аонунг. — Я не знаю. Она избегает меня. Не хочет даже видеть. Какой смысл что-то делать, если она… — он запнулся, подбирая слова, — если я ей неприятен? Последние слова прозвучали глухо. Ротхо внимательно посмотрел на него. И вдруг его губы медленно растянулись в знакомой хитрой улыбке. — У меня есть идея. Аонунг сразу насторожился. — Мне уже не нравится, как это звучит. — Слушай, — не обращая внимания, продолжил Ротхо, потирая подбородок. — Нужно, чтобы кто-то из девушек пригласил её куда-нибудь. Типа… прогуляться. Завести в маруи. А там — ты. Аонунг повернулся к нему, медленно, с явным недоверием. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Ротхо. — Закрыть вход снаружи. И всё. Никуда не денется — поговорите. Несколько секунд Аонунг просто смотрел на него. Потом фыркнул. — Это худшая идея, которую я слышал. — Да ладно тебе! — Она меня убьёт, — перебил его Аонунг. — Или возненавидит окончательно. И будет права. Ротхо закатил глаза. — Ну хорошо, тогда другой вариант, — он наклонился ближе и понизил голос. — Признайся ей. Аонунг замер. — В чём? Ротхо выразительно посмотрел на него. — В том, что ты чувствуешь. Тишина. Аонунг медленно отвернулся. — Не неси чушь. — Это не чушь, — спокойно ответил Ротхо. — Ты сам всё понимаешь. Аонунг молчал. Слишком долго. И это было уже ответом. Ротхо чуть ухмыльнулся. — Ну вот. Аонунг тяжело вздохнул, опуская плечи. — Возможно… ты прав, — неохотно признал он. — Но не сейчас. Он снова бросил короткий взгляд в сторону Эммы. Та сидела тихо, отрешённо, будто совсем не здесь. — По ней видно, что ей сейчас тяжело, — добавил он уже тише. — Я не хочу… давить. Ротхо приподнял бровь. — Ого. Наш вождь стал осторожным. Аонунг не ответил. — Значит, всё-таки нравиться, — протянул Ротхо с широкой улыбкой. — Заткнись, — мгновенно отрезал Аонунг. Но было поздно. Лёгкий румянец уже выдал его. Ротхо тихо хмыкнул и, наклонившись к самому уху друга, прошептал: — Наш вождь… влюбился. Аонунг резко напрягся. — Не волнуйся, — продолжил тот уже веселее, — я помогу тебе. Научу ухаживать, подскажу. — Ротхо. Голос Аонунга стал тихим. Слишком тихим. Он медленно повернул голову, и на его лице появилась опасно натянутая улыбка. — Если ты сейчас не замолчишь… — прошептал он, — у нас будет очень долгий разговор. Ротхо замер на секунду. Потом резко прикрыл рот ладонью, сдерживая смех. Но плечи всё равно подрагивали. Аонунг устало провёл рукой по лицу. И именно в этот момент он почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый. Оценивающий. Он медленно повернул голову. Ронал. Она смотрела прямо на них. Её взгляд был строгим, почти холодным — явно не одобряющим их поведение в такой день. Аонунг мгновенно выпрямился. Внутри всё сжалось — но уже не от смущения. Он бросил короткий, почти убийственный взгляд на Ротхо. «Ну молодец…» Ротхо лишь невинно пожал плечами, будто вообще не понимал, о чём речь. А затем, не удержавшись, тихо добавил: — Ты только при Эмме так не красней. А то сейчас выглядишь как подросток. Аонунг медленно повернул к нему голову. — Ротхо… — протянул он тем же «загробным» шёпотом. И в его голосе уже не было ни капли шутки. — Всё. Молчу, молчу, — быстро сдался тот, поднимая руки. Но улыбка с его лица так и не исчезла. Несколько на’ви и людей невольно отвлеклись от трапезы, наблюдая за перепалкой между Аонунгом и Ротхо. Даже в день скорби такие моменты цепляли внимание — слишком живые, слишком выбивающиеся из общей тишины. Эмма тоже подняла взгляд. Её брови сошлись к переносице, взгляд стал внимательным, изучающим. Она следила за ними всего несколько секунд… а потом резко отвела глаза. — Пошли, Кристиан. Тут больше не на что смотреть, — тихо сказала она, поднимаясь. — Но, Эмма… — растерялась та, — нам нельзя просто уйти. Это же… их традиции. Блондинка поморщилась, явно раздражённая. — Мне всё равно, — коротко ответила она. — Я устала. Хочу пройтись… и, может, собрать что-нибудь по дороге. Если хочешь — оставайся. Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла прочь. Песок тихо шуршал под её ногами. С каждой минутой шум костра и голосов становился всё тише, растворяясь где-то позади. Вокруг постепенно сгущалась ночь. И вместе с ней оживала Пандора. Растения начинали светиться — мягким, неоновым светом. Где-то голубым, где-то фиолетовым, местами переливаясь, словно дыша. В воздухе витал влажный, тёплый аромат моря и листвы. Эмма замедлила шаг. Несмотря на всё… это было красиво. Завораживающе. Она остановилась у густых зарослей, присела чуть ближе, проводя пальцами по светящимся листьям. Те едва заметно дрогнули, откликнувшись на прикосновение. На секунду стало тихо. Слишком тихо. Мысли сами собой вернулись к Аонунгу. Может… она и правда перегнула? Его слова… его взгляд тогда… Она сжала губы. Нет. Он тоже виноват. Слишком грубый. Слишком резкий. Но… В груди что-то неприятно кольнуло. Шелест листвы за спиной оборвал ход мыслей. Эмма не успела даже обернуться — чьи-то мощные руки рывком вздернули её и поволокли вглубь чащи. Чужая ладонь мертвой хваткой вцепилась в шею, перекрывая доступ к воздуху. Блондинка отчаянно распахнула глаза, пытаясь разглядеть похитителя, но маска мгновенно запотела от прерывистого дыхания, превращая мир в расплывчатое пятно. Сквозь белую пелену конденсата она уловила лишь отблеск массивных бирюзовых рук и силуэт копья. — Аонунг?.. — хрип вырвался из сдавленного горла. Она надеялась, что это он, что вождь где-то рядом, но ответом была лишь усиливающаяся боль. Пальцы сжимались всё крепче, оставляя на коже багровые следы. Эмма бессильно била ногами по мускулистому бедру нави, чувствуя, как сознание начинает ускользать. Резкий удар по голове заставил искры посыпаться из глаз. Её швырнули в сторону, припечатав спиной к грубой, холодной коре дерева. Когда зрение немного прояснилось, она увидела перед собой двух воинов Меткаина. Их татуировки и характерная костяная атрибутика не оставляли сомнений — это свои. Но почему они так жестоки? — Что... что происходит? — на ломаном английском, едва шевеля губами, выдавила Эмма. Нави переглянулись. По их суровым лицам было ясно: они всё поняли. — О, пока ещё ничего... но скоро будет, — пророкотал один из них. Его ладонь бесцеремонно легла на её бедро, а губы растянулись в хищном оскале. — Что за черт! — Эмма рванулась, но голос сорвался на хриплый кашель. Горло горело. — Отъебитесь от меня! — Почему это вождю можно тебя иметь, а нам нет?! — огрызнулся второй. Его пальцы, стальные и не знающие жалости, сомкнулись на её запястьях. Одним рывком он завел её руки за голову, прижимая к дереву так, что она почувствовала его горячее дыхание на макушке. — Я сказала... отъебитесь, — повторила она тише, чувствуя, как ледяная волна ужаса сменяет ярость. — И что ты нам сделаешь? — тот, что был выше, издевательски рассмеялся, сильнее сжав её бедро. — Ты же крохотная. Посмотри на себя! Ха-ха! — Да что вам от меня нужно?! — выкрикнула Эмма, и в её глазах, несмотря на слезы и запотевшее стекло, сверкнул загнанный блеск. — До тебя всё еще не дошло, дорогуша? — хватка на руках стала почти невыносимой, кости едва не трещали. — Мы оба хотим почувствовать тебя. Всю, до конца. Эмма вздрогнула, тело прошило судорогой. Она словно провалилась в вязкий ступор, издав надломленный, агонизирующий стон. Мир сузился до двух теней перед ней. Сквозь звон в ушах и шок до неё долетел их деловитый, почти скучающий спор: — Как эта дрянь снимается? — Не знаю. Проще разорвать. Раздался издевательский, самодовольный смех, а следом — резкий, сухой треск ткани. Плотные бежевые бриджи разошлись под мощными пальцами нави, обнажая беззащитное тело. Легкий лесной ветерок обжег кожу холодом, заставив Эмму вздрогнуть. Она опустила взгляд вниз и тяжело сглотнула; в висках пульсировало так сильно, что каждый удар сердца отдавался вспышкой боли в глазах. Сил сопротивляться почти не осталось. — Смотри-ка, притихла. Даже не дергается. Хорошая девочка, — пробасил один из воинов. Его огромная, грубая ладонь скользнула выше, бесцеремонно задирая топ. Он сжал её грудь, едва не раздавив в кулаке, и пренебрежительно хмыкнул: — Какие крохотные... Но для начала сойдет. Они упивались её беспомощностью, как хищники, загнавшие добычу в угол. Внутри Эммы, сквозь ледяной ужас, внезапно вспыхнула ярость. Она издала надрывный, почти утробный рык, вкладывая в него остатки сил: — Не смейте... трогать меня, ублюдки! Слышите?! Если мой отряд узнает... Договорить ей не дали. Тяжелая ладонь наотмашь врезалась в лицо. Удар был такой силы, что крепления не выдержали: кислородная маска с сухим щелчком отлетела в сторону, зарываясь в песок. Эмма почувствовала на губах соленый металлический вкус крови, а легкие обожгло чужим, непривычным воздухом. Мир поплыл перед глазами, превращаясь в хаос из теней и звуков.