Яхонтовый зайчик

Москва. Город пыльных улиц, вечных пробок и вездесущей грязи… Так о нем часто высказывался отец. Высказывался “между нами” – мной и Олей. Мама как-то удачно всегда ускользала, стоило ему только об этом заговорить. “Город возможностей. Город мечты.” Так иногда шептала она, почти забывшись. Папа лишь качал головой, смотря на нее с обличающей насмешкой. Оля тогда мало, что понимала, но, когда “союз нерушимый” перестал быть таковым, даже ей стали заметны некоторые противоречия. Государства, в котором будущее казалось приветливым и понятным, вдруг не стало. Не по щелчку, конечно же… Однако для многих последняя ночь действительно прогремела тем самым роковым “щелчком”. Они заснули в одной стране, а проснулись уже в совершенно другой. В той, где сильным взрослым стало не по-детски страшно. Некоторые дети, силясь понять, “что же все-таки не так”, всегда приходили к одному и тому же – все плохо. Проходило время, и они убеждались в этом уже на собственной шкуре. Папа рассказывал нам об этом. Как детям – в очень упрощенной форме… Был банан, и он, дескать, сгнил. Теперь нужно найти что-то другое. Что-то, что имеет совершенно другой вкус, и есть это “что-то” теперь нужно иначе. - “Только, почему это не касается нас? – серьезно спросил я, всматриваясь в заднее зеркало автомобиля. Там были его глаза. Встревоженные и немного уставшие. Он медлил с ответом, а рядом сидящая Оля, горячо поддакнула мне, и заговорщицким шепотом заявила: - Ага, и мама… мама тоже какая-то странная… - Странная? – спросил отец. - Да, довольная слишком, - сестра продолжала шептать, воровато посматривая то на меня, то на папу. Последний слабо усмехнулся. — Это разве плохо, Оленька? - Вовсе нет, но ведь… - она призадумалась, щелкая пальцами – банан-то сгнил. Как же она… Оля смотрела на нас с озадаченным выражением лица, как бы до сих пор не понимая, почему ее никак не могут понять! Нас с отцом разделяли десятки лет, но подумали мы в этот момент, как ни крути, о другом. И об одном. Глаза наши случайно встретились в зеркале, и тогда Оля уж совсем надулась, гордо отвернувшись к окну. “Вот дураки! Смеются над очевидными вещами!” – кричало ее громкое “хм!”, и туго скрещенные руки. Не сдержавшись, я на радостях брякнул первое, что пришло в голову. - Гнилой банан – не приговор.” Тогда сестра медленно повернулась ко мне, и обдала меня леденящими глазами, где точно читалось только одно: и-м-б-е-ц-и-л. Папа хотел было уже как-то вмешаться, но в эту секунду в машину пожаловала мать-семейства. … Несколько мгновений вперед, и в несущейся во всю мощь скорой, ругал Москву уже не отец, а, достаточно, широкий и злой мужчина, чуть не врезавшийся в очередного “придурка”. - Где эти пидоры права покупают, я не пойму?! – в третий раз спросил он вселенную, никак не смущаясь ее глухоты. Машину круто качало в стороны, как корабль в сильно взволнованном море. Казалось даже, что она вот-вот перевернется, но по воли судьбы или прочей упрямой силы, судно оставалось на плаву. Едва ли не смыкая тяжелых глаз, я поглядывал в темное окно, в котором время от времени, мелькали золотые вспышки, проносящихся мимо фар. - Сука! – крикнул водитель, когда услышал чье-то недовольное мычание, - Еще сигналит, тварь… Правое запястье в это время что-то сильно сдавливало. И лишь секунду назад, я знал, что именно. Однако стоило мне только отвести взгляд или прикрыть на пару коротких мгновений помутненные очи, как все предавалось белому и беспамятному пятну. - Тоша, ты только держись, ладно… Я не знал, чей это голос. Слишком тихий, слишком неразличимый… Веки против воли пытались раскрыться, но свинец, сдерживающий их, был чертовски непреклонен. Что ж… я тоже.  Глаза, одолев слабость, зацепились за маленькую бледную ладонь. Вот только потом в голову ударила вспышка острой боли… - Вам тут не место, - с бессилием прожевал я. - Что? Что ты говоришь, Тоша? – прозвучал тот же голос, и запястье сжали еще сильнее. - Огненным волосам тут не место… - повторил я, широко улыбнувшись. - Ч-Что? - Не трогай его, - вклинился кто-то третий, резанув ухо сталью, - У него бред. Ген, сколько еще до Морозовской? - Почти доехали. - Ну раз почти… - вздохнула третья, — Значит, надо успеть. - “Надо успеть” … - блаженно повторил я.  - Ага. Умереть до того, как мы приедем. За словами последовал молниеносный шорох. - Что?! – вскричал тонкий голос, но было уже поздно. Сердце поразил сильный удар, и глаза мои, наконец, раскрылись. … Всюду царила темнота. Вместо ночной Москвы, лишь маленькая комната. Вместо орущего водителя – тишина. Сраный кошмар. Барабаны в груди били по запотевшим вискам, а в горле стоял противный ком, медленно переходящий в тошноту. Рука машинально прошлась вдоль всего лба, унося за собой теплые и липкие капли пота. Несмотря на гомон сердца, я был готов уснуть в сию же секунду – усталость была гораздо сильнее. Почему? Неважно. Я повернулся лицом к стене, но не успев вдохнуть морфия, мне вдруг привиделся некоторый изъян. Изъян во тьме, что предполагает бескомпромиссную тишину. В последнем как раз и была проблема. Именно в ней проглядывалась трещина, внутри которой слышалось возбужденное сопение… Показалось, - хотел уже отмахнуться я, но тут же к безмерному дыханию прибавился еще и скрип половиц. Это начинало раздражать. Если сопение можно было бы еще свести на свое собственное, то скрип… Кровать скрипит, ага. Вот только, почему на стене, где отражается серебристое свечение луны, вылезло вдруг какое-то странное пятно?  Его не было, когда всего какую-то жалкую минуту назад, я смежил свои уставшие веки. Лучше повернись… - мрачно посоветовал внутренний голос. Я цокнул. Вот еще. Реагировать на сонный бред только не хватало. Голос замолчал, но его предупреждение засело в голове, и не давало покоя. Глупый, детский принцип не давал мне повернуться. Я не хотел идти на поводу у своей галлюцинации. Плевать! Я видел довольно! Почему я должен… Обернуться. Я сделал это сразу же, стоило только пятну жутко шевельнуться. Очки незаметным движением подобрались к лицу, а глаза впились в образ, до ужаса напоминающий… Блять… - просипел В.Г. Перед кроватью с широкой, леденящей душу улыбкой и с сумасшедшими, разведенными в разные стороны зрачками стояла Оля. Волосы ее были распущены, а сама она была абсолютно голой... Грудь, набухшие соски, и все остальное… Все было до ужаса открытым. - О-Оль… Ты… Я хотел было приподняться, но не мог. Виденное мною сковывало тело, выжимая его как какой-нибудь несчастный фрукт. Этого не может быть… Просто не может. Мысли служили хлипкой перегородкой, худо-бедно оберегающей разум от нарастающей паники. Девушка сделала еще один шаг, и ее губы запрыгали в судороге: - Счастье… - бессвязно прошептала она. И голос в голове тут же взревел. Подушку прямо перед собой! Руки сделали все сами, но команда так и осталась до безобразия недопонятой. В последнюю секунду я увидел только блеснувший в лунном свете штрих… А после – ту самую подушку. Подушку, из которой кровью сочился мягкий пух, а из глубокого ранения на меня смотрело роковое острие, застрявшее в вязкой дыре. “Твою ж мать!” Это еще не все! – рявкнул сожитель, когда лезвие стало уползать обратно, - Она ударит еще раз! Упреди ее! Я не знал, что делать. Но тело… Нож выскользнул из подушки. Оля чуть отшатнулась, но после, сделала неуклюжий выпад. Я же к этому времени уже сидел на кровати, крепко сжимая свой “щит” пальцами.    - Счастье… - в очередной раз пробормотала она, и коварное лезвие снова врезалось в подушку, которую я вовремя поставил прямо перед собой. Острие едва ли не коснулось моего носа… Уведи ее в сторону! – вновь заголосила патология, заложив уши нескончаемым писком, как после контузии. Однако команда была исполнена. Соскочив с кровати, руки резким движением увели подушку в сторону, не дав лезвию снова выскочить. Этой задержки, вполне, хватило, чтобы совершить жесткое, но в то же время, крайне необходимое действие. Оля слегка потупилась, склонилась… И ладонь гнусной плетью врезалась в щеку девочки, заставив ту обратиться в тряпичную куклу, свободно летящую к отрезвляющему полу. Ба-ба-бам! “Сука! Я не думал, что получится так сильно!” – чуть было не выкрикнул я, когда понял, что уже никого не поймаю. Да все уже! Два удара всяко лучше. “Че за бред?!” Не “бред”, а профилактика, - важно уточнил чертов бес. Обнаженное девичье тело с глухим грохотом распласталось на любезно разложенном, тонком ковре. Бледные бедра девушки смотрели куда-то в бок, а сам корпус со вздымающейся грудью был плотно прижат лопатками к полу. Посмотри: дышит, нет? Я окинул ее быстрым взглядом, стараясь не задерживаться дольше положенного. И если быть до прозрачности честным: волновало меня сейчас совершенно другое. “Да вроде…” А то гляди: если нет, то через окно – и сразу в лес… “Заткнись.” Поэтому лучше, лучше вглядывайся. А лучше, вообще… “ЗА-ВА-ЛИ-СЬ!” Дотянувшись до одеяла, я тут же накрыл им Олю, не оставляя ни единого места, за которое могло бы уцепиться озабоченное Альтер-эго. Я тебя спас вообще-то! – взорвался он. Проигнорировав проклятья разных сортов, я аккурат опустился рядом с Олей, невольно приковав свой взгляд к красной отметине на правой щеке. Черт… Синяк точно останется. - Оль… П-проснись… - на последнем слове я запнулся, поскольку увидел, что губы сестры продолжали кривиться, дрожать. Но примечательным было иное – рот казался чем-то измазанным… Что-то склизкое и темное блуждало вокруг сжимающихся уст. Меня вдруг стало одолевать отвратительное, даже немного тошнотворное чувство. Оно было сильным, и смазывало сердце какой-то липкой, первородной дрянью, из-за чего разум на секунду чуть потускнел, а голова склонилась на бок, едва коснувшись пола. - М-м-м… Антон? Ты ч-чего? – сонный голос прозвучал, как воздух, нахлынувший в душное пространство. Смутная тьма отступила, и в глазах моих теперь отражались преисполненные зеленым изумлением блюдца. - Оля… - только и промолвил я, немного отодвигаясь от нее назад. Она еще не понимала, где находится. Возможно, думала, что все это какой-то дурной сон или… - Что с тобой? И что… Г-где я? - она оглядывала пространство, себя и меня. Изумление перерастало в тревожность, а тревожность в черную панику. Нет, сестра, в этот раз с ума сошел, к сожалению, не я. А впрочем, какая разница? Все равно под одной крышей живем. А значит, и дерьмо жрать – будем вместе. - Ты пришла ко мне, - ровным голосом начал я. - Что? - И хотела убить. Настала напряженная пауза. Оля пытливо вглядывалась мне в глаза, точно пытаясь понять, брежу я или просто вру. Она долго так смотрела, но после нахмурилась. - Антон, - холодным и немного сжатым тоном промолвила девочка. Однако, она не сдержалась, и с едва ли заметным всхлипом прочистила горло. И я понял, что еще немного, и Оля заплачет… - Если т-ты пошутил или сошел с ума – это не смешно. Что происходит? Почему я здесь? Ты надеешься, но… - Я уже сказал. Ты пришла меня убить. Мне не хотелось этого говорить. Но я почему-то говорил. Безэмоциональным и даже немного стальным голосом. Голосом, каким пытаешься доказать и убедить неверующего. Да, Оль, земля плоская, но ты должна мне верить, ты должна знать… Знать то, что знаю я. - Нет, ну ты уже совсем, что ли! – воскликнула она, и по щекам ее покатились горькие слезы, - Зачем… Ты ведь знаешь, что я иногда принимаю снотворное, чтобы… Почему ты так со мной поступаешь, Тоша? Что я сделала? Я ведь т-твоя… Нет-нет, так мы ничего не слепим. Быстро пододвинувшись к ней, я прислонил ладони к ее мокрым щекам. Она попыталась вырваться, но взглянув мне в глаза, оставила эти потуги. - Оль-Оль-Оль, послушай меня, пожалуйста, очень внимательно. Не знаю веришь ты в это или нет, но в лесу… И в самом поселке происходит настоящая, просто отборнейшая чертовщина. Помнишь слова Тихонова, он… - Тоша, ты меня пугаешь, - прошелестела девочка, кольнув сердце взглядом, преисполненного ледяного отчуждения. На мгновение он показался мне невыносимым… - Он был прав, - продолжил я, стирая с глаз ее слезы. - Ему не мерещилось или что-то еще… Все, что он там видел или даже не видел – правда. Знаю… Знаю, что сложно. Но надо, надо… Оля слабо кивнула и отпрянула от меня. Ручьи слез больше не текли – она успокаивалась. Но якорем снова утвердилась эта злополучная пауза. Я смотрел на нее, и пытался вычленить хоть какую-то крупицу понимания… Хоть что-то, что могло бы сказать мне, и весело крикнуть: “Ты не один. Не один! И хватит уже ныть.”  Но все бестолку. Слепое сочувствие отразилось в ее глазах, когда она подняла свою понурую голову. - Неужели тебе нужна помощь, Антон? Ты ведь пьешь таблетки, и-и даже… От досады я стукнул кулаком по полу. Сестра с испуганным изумлением вскинула белые брови, перестав трепать свои волосы.  - Оль! Ох, ладно. Оставалось последнее. Если она не верит, то должна была видеть… видеть хоть что-то в своей голове, когда шла убивать. - Что ты в-видела… видела во сне? - вопрос прозвучал еще глупее, чем я думал. - Во сне? – спросила девочка, не улавливая никакой взаимосвязи. Я тоже ее не улавливал, но знал, что она есть. Просто знал и все. Как знаю, что тьма – это тьма, а свет – это свет. - Да-да. Сегодня. Сейчас. Ты должна была что-то видеть. Оля отрицательно, и даже как-то деревянно покачала головой. Изумруды ее были такими же: деревянными и неестественными. Она хотела сделать вид, что пытается понять или даже уже понимает, вот только… Неподдельную жалость скрыть не так уж просто. - Я пойду, хорошо? – аккуратно поинтересовалась она, поднимаясь вместе с одеялом, - Родителям ничего не расскажу, так что можешь… Неужели это конец?  - Стой! – с отчаянием прошипел я, вскинув к ней руки, — Это что? - Ч-что? Быстро приподнявшись, я мазнул пальцем вдоль ее губ. Оля отшатнулась, но убегать еще не решалась. — Вот! Видишь? Откуда это? Потупившись, девушка смотрела на поднесенный к ней палец, и неосознанно нащупывала дверную ручку. — Это… от конфет, - наконец, выдавила она. - Каких конфет? - Тех, которые ты мне дал, когда ушел… Сестра машинально лизнула край рта, а после пальцем указала на стол, где стояла жестяная коробка с… Вашу мать. Я подбежал к столу, и не обнаружил там не единой конфеты. Только травы, уложенные в мешочки, и редкие фантики, лежащие вокруг. Потом, оставив стол, я стремглав ринулся вон из комнаты в комнату родителей. Я ведь сплю? Ведь сплю же!? … Нет, это был не сон. Как и не окровавленные тела, лежащие в своей кровати, заполоняющие собой все мое воображение. Последнее столкнулось с мерно сопящем и… чистым. Облегченно вздохнув, я поплелся обратно в свою комнату. Оля стояла там, где стояла. Было ясно, что несмотря на произошедшее, мысли наши все равно оставались очень и очень различимы. Однако жила среди них одна такая, что приходилась каплей воды среди пестрой мозаики. И глаза… глаза ее, наконец, прояснились. Именно этого я и ждал… - Поговорим завтра, - отчеканила она, и проворно выскочила за дверь.

***

То “завтра” уже наступило. Когда Оля ушла к себе, я, шатаясь во все стороны, свободной птицей упал на кровать. Очевидно, что о сне можно было забыть. Особенно, когда до школы оставалось каких-то пару часов. Чуть позже можно будет сходить в душ. А пока – думать, думать… - Не будешь спать? – спросила Оля, вновь зайдя в комнату, чтобы вернуть одеяло. Теперь она была в своем привычном наряде: милые чулки, растянутая кофта. Я меланхолично помотал головой. Чувство легкой, но грустной эйфории стало охватывать меня. - Ясно… - тихонько вздохнула сестра, подойдя к кровати с одеялом, - От тебя воняет как от козла. - Знаю. - холодно ответил я, буравя взглядом потолок, - Как щека? Девушка скинула на меня сверху одеяло, присев на краешек кровати. - Саднит. Ты мне так всек? Я хрипло усмехнулся. - А ты мне веришь? Оля внимательно на меня посмотрела. - Насчет твоей “чертовщины” – не знаю. А насчет остального… Оля никогда бы не легла спать, будучи измазанной этой дрянью. И мы оба это отлично знаем. А еще мы знаем, что складной нож, который сестра нашла в далеком детстве, лежал теперь на невысокой тумбе, прячась в тени. Однако, она сомневалась. И я мог ее понять. Посидев в молчании еще немного, она встала с кровати, и задала последний вопрос (по крайней мере, я на это надеялся): - Откуда у тебя эта жестянка? Не пошевелив бровью, я ответил первое, что пришло в голову: - Один человек, который… Которому понадобилась помощь, отдал мне ее. Естественно, этого было недостаточно. Олю одолевало любопытство. Она подошла к столу, и всмотрелась в нарисованный профиль, лежащий рядом с коробкой. - Эта что ли? – с каким-то оттенком неприязни пробормотала девочка. Ну ты ведь уже все знаешь, ну зачем… - Да, - с неохотой сказал я. Сестра немного помолчала, касаясь пальцами фантиков, двигая их туда-сюда. В ее голове происходили расчеты, предположения… Оля хотела сложить пазл, который она никогда не сложит сознательно. Как бы девочка не старалась, но все те факты, зацепки и прочее… Все это так или иначе будет склеено меж собой одной только верой. Верой, где не все так плохо, но в то же время есть некоторые пятна, которых можно или лучше не замечать. - Думаешь, она что-то подложила в конфеты? – вдруг отозвалась она, вырвав меня из потока мыслей. Повернувшись к девочке, я не заметил того деревянного снисходительного притворства, что было в ней еще каких-то тридцать минут назад. Она, скорее, выглядела как ученик, который тянется к знаниям, вот только немного не понимая – надо оно ему или нет. - Не знаю. - одними губами прошелестел я, скрещивая пальцы под порванной подушкой, - Может быть. А может, я просто свихнулся, и измазал твой рот конфетами, чтобы выклепать себе хоть какое-нибудь алиби… Хуевое алиби, дружище, я тебе так скажу, - скептично скрипнул сосед. “Для суда – может быть. А вот для нее самой…” - Ну, это вряд ли, - спокойно ответила сестра, пожав плечами, - Я не помню такого, чтобы я принимала снотворное до того, как добраться до твоих конфет.     - То есть… - То есть, намолять мне безнаказанно морду ты бы никак не смог. Конфет попросту не осталось – я их все съела. Гляди-ка, и даже ни одной не оставила. «Угу… - согласился я, — И ее это, по всей видимости, даже не смущает». - А что было потом? - Потом… - ее лоб немного сморщился, - все как обычно. Я почистила зубы и легла спать. “Пахнет чушью.” А выглядит еще хуже, - согласился В.Г. … - Пойду в душ, - равнодушно бросил я, вставая с кровати. Нужно все это смыть. Однако Оля меня опередила. - Стой. Что ты будешь с этим делать? – она схватила меня за рукав, серьезно вглядываясь в разбитые событиями глаза. Но вопрос этот очень быстро растворился в воздухе, поскольку девочке впервые, как следует, открылось мое слегка потрепанное лицо, - Ох… Кто тебя так? Ты, дорогая, еще руки моей перебинтованной не видела. Вот на что действительно стоило бы посмотреть и охнуть. Я криво улыбнулся, потрепав сестру по волосам. - Лучше тебе не знать.

***

Помылся, поел… и вон из дома. Без возни и всякого лишнего шума. Родители не проснулись, когда пошла вода, родители не проснулись и после. Отлично. Сделав себе бутерброды, рука один за другим отправляла их в “органическую печь”. Странно, что каждый из них был до ужаса безвкусным. Ни редкая колбаса, ни масло… Ничего из этого не смогло скрасить съеденное. Все одно – сплошной комбикорм для скота. Была еще Оля. Она сидела за столом, и с каким-то странным любопытством следила за каждым моим действием. А я молчал и спокойно делал свое дело. Мне очень хотелось свалить. Очень. Я не мог определить, что меня душит: духота в доме или же нескончаемый поток мыслей, давящий мне на мозги… Так продолжалось ровно до тех пор, пока девочка наконец не вспыхнула, и не спросила в очередной раз: - Да, что черт возьми произошло, Тоша?! Что это за бинт у тебя на руке? Кто надругался над твоим лицом? Кто? Кто?! Скажи мне! Я скупо усмехнулся, опрокидывая стакашку с чаем.  - Если скажу – ты его накажешь? Оля нахмурилась. Как ребенок, горько осознающий, что его не воспринимают всерьез. - Попробую. - отрезала она, закатив глаза - Ты расскажи только. - Нет, - коротко ответил я. - Как нет?! – крикнула сестра мне в спину, в спешке выбираясь из-за стола, - Ты обурел? Тут я не удержался, и расплескал долго сдерживаемый смех. Слышать такие слова от голосочка, напоминающего персонажей из небезызвестных мультиков, дорогого стоит. - Ты собака на сене, ясно тебе? – говорила взбешенная Оля, все краснея и краснея… - Что это за мода такая дебильная?! Сначала растрепал свой бред про какую-то там “чертовщину”, что, дескать: “УЖАС, ОЛЬ, Я ТАКО-О-О-Е ВИДАЛ, ЗАКАЧА-А-А-АЕШЬСЯ…”. А теперь что? Ну нафиг, да? Ну нафиг?! Оля выкрикивала все это шепотом, вставая иногда на носочки, чтобы сравнять пропасть в росте. Да расскажи ты ей хоть что-то, а то еще задохнется, не дай свет, – посоветовал внутренний голос, по всей видимости, уже уставший от всей этой глупой интермедии. - О чем? О чем ты хочешь узнать? – спокойно спросил я, зашнуровывая ботинки. Девушка перестала верещать, и задумавшись на секунду-другую, спросила первое, о чем успела вспомнить. - Кто тебя так сильно избил? Тут уже задумался я. Не кипишуй: - подбодрил В.Г., - у меня есть список. “О, ты так любезен”. - Ублюдки, - коротко пояснил я, накидывая куртку. Отличный ответ, включающий всех, кто имел скверную привычку мять мое лицо в тот злополучный день. Сестра, не тратя лишней секунды, задала следующий вопрос: - За что? - Не знаю, их матерям вот я понравился, - почти огрызнулся я, улыбаясь разбитой улыбкой.  Внутренний голос покатился с хохоту, что неудивительно. А вот Оля шутеечку не оценила. - Прекрати, не стал бы ты им такое говорить. Конечно. Я ведь “интеллигЭнт”. Круглые очки ношу не от слепоты, а в знак свидетельства. - А что ты будешь делать, если встретишь их снова? Надо валить. Срочно. С каждым ее вопросом становилось все дурнее и дурнее… Девочка неосознанно заставляла меня вспоминать обо всем, чего нервная система очень старательно пыталась избегать. - Пока, Оль, - пробормотал я, пока сестра обдумывала очередной вопрос для новой волны. Замок, тварь, не хотел поддаваться… Но в конечном итоге поддался! Ха-ха, я выиграл! К этому времени новоиспеченный вопрос был готов, Оленька была готова… Вот только я – был уже за порогом. Первая часть предложения пролетела над ухом, и дверь тут же захлопнулась. Девушка осталась без ответа, а я без полноценного вопроса. Вот и хорошо. Вот и порешили… … На улице стояла ночь. Точно такая же, какой была вчера или… сегодня. Ага, сегодня. Почти все на самом деле было сегодня, а не вчера. Алиса пришла за мной ночью, а дальше… Нахер. По лесной тропе я шел развязно, совершенно не думая о том, кто бы мог прятаться вон за тем деревом, что как-то странно скрипнуло или за этим – кривым и безобразным, или вот за тем, что напоминает, скорее, огромного козла, чем само дерево. Не-а, меня такое уже не волнует. Если хотите убить – давайте, я жду. Ноги в подтверждение моих слов остановились. Причем, я как будто бы и не давал такой команды. Но если так, то так. Ждем-с. … И ничего не происходило. Сквозь деревья прошел лишь слабый ветер, щеголевато посвистывая, и явно намекая: “Расслабься, сегодня антракт. Нет никого”.   Ну, если нет, то… Сука! – мысленно проорал я, когда прям над правым ухом угукнула сова. Чертова птица пролетела над головой, и растворилась в лесных массивах, облепленных смолистой тьмой. Все, хватит. С этими словами я кое-что для себя решил. Когда череп стал сдавливать эфемерный обруч, я пришел к очень простой мысли – дойду до моста, и станет легче. “Там не придется сдерживаться. - эта мысль на самом деле была первой. Из нее вытекало то, что описано выше. И до первой я додумался еще будучи дома, проглатывая бутерброды один за другим, и уклоняясь от пытливых, зеленых глаз сестры, - Все станет на свои места, главное – дойти.” 

***

И широкими шагами, смотря ровно перед собой, как солдат в маршевой, я доковылял до желанного моста. Вдали уже мелькали огни, а сверху, над всем этим парадом звезд, восседала окрашенная белым золотом луна. Ее свет аккуратной дорожкой прокладывался поверх заснеженной мостовой, словно бы приглашая меня куда-то… В изумрудный городок метишь? – усмехнулся внутренний голос, прервав секундную идиллию, - Забудь, эта история не про нас и не для нас.    Раздраженно хмыкнув, я прошел дальше, остановившись в итоге на середине моста. Горячее намерение, которое я нес с собой всю дорогу, практически, испарилось. Но слова демона, и голубая лента, привязанная к столбу, вернули его с троицей… - Блять! – исступленно заревел я, вцепившись в деревянные поручни, пытаясь их разорвать, - Блять-блять-блять! Твою мать! Сука, но почему я?! Ну почему… Почему, сука, ну почему?! Мне хотелось сломать себе руки, сломать ноги, выцарапать глаза, чтобы ничего больше не видеть. Клянусь Богом, я бы взорвал этот чертов мост, если б была такая возможность! И себя… себя тоже… обязательно себя, как иначе… С обломками я бы взлетел к звездам и… и…    Дрожащими ногами я пытался пинать несуществующую ограду, которая могла бы быть ниже поручней. Но зато последним доставалось сполна… Ударов сильных и громких было так много, что я сбился со счета. А вот самой боли… Боли не было. Тело, преисполненное биохимическими реакциями, стало неуязвимым. Поэтому бить можно сколько угодно, пока… Пальцы себе сломаешь, дубина! Остановись! – закричал вдруг внутренний голос, посылая в мозг сигналы, что должны были послужить, как успокоительное. Должны были… Я продолжал, не теряя в остервенении, сжимающим горло. Но потом в голове раздался щелчок. А после ручьем покатились воспоминания… - “ Как я могу тебя отблагодарить?” - “Ничего не надо”. - “Надо…” Проклятые, мерзкие губы прикоснулись к моей щеке, оставив на ней теплую влагу. Однако этого было мало. Им нужны были мои губы. Касание за касанием… Секунда за секундой… - “Я не отпущу тебя с пустыми руками – вот”. - “Это что?” - “Травы. Смешай их с водой. Будешь спать, как убитый. А еще – конфеты.” Она улыбнулась своей отвратительной, милой улыбочкой, заставляющей меня улыбаться ей в ответ. - “Ты ведь придешь?” Дрянь смотрела на меня своими серыми, бесстыдными глазами. Я хотел отвернуться, но не мог – они пронзали.  Пронзали до глубины души, потому что с них текли слезы. Слезы, которых я видел во снах… Тех самых, что сразу стирались тьмой, стоило только широко распахнуть свои глаза… - “Обязательно.” Промолвил я, и вспышка сменилась мостовой, залитой лунным светом. Все это время я сидел, прижавшись к столбу, к которому была привязана наша голубая ленточка. - Обязательно… - повторил я, и ненавистью наполнились последующие слова, - Конечно я прийду. Ты главное – дождись… Накрыв голову капюшоном, и засунув окровавленные руки в карман, ноги ровной походкой понесли меня прямиком в школу. Прямиком к ней…

***

Звонок прозвенел в ушах. Коридоры стремительно опустошались, засасывая в себя всех, кто толпился поблизости и не поблизости. Я опаздывал, но меня это не волновало. Даже странным мне казалось то, что все эти тела, пробегающие мимо меня, куда-то так сильно спешат. Бегут так, будто их убьют, если не успеют. Ха-ха… Школа напоминала собой кишечник, по которому бежала вся эта “еда”. Прозвенит звонок – пора есть, переваривать… И носятся так пищевые комки по пищеводу на протяжении целого дня. Сначала через тонкую кишку (первые уроки), потом через толстую (когда становится тяжко, но еще терпимо), а напоследок остается прямая, откуда все переваренное находит свой выход через логичное отверстие – анус. А далее… Кучки испражнений текут по улицам домой. И там уже как повезет. Кто-то восстановиться и вновь станет съедобным, а кто-то продолжит вонять, со временем, чуть ли не скрещиваясь с этим смрадом вплоть до самого конца. И будут продолжатся эти циклы от девяти до одиннадцати лет. Это необходимо, чтобы задать тебе форму. Это необходимо, чтобы приготовиться к гораздо более сложному и многоуровневому кишечнику. Кишечнику, название которого – жизнь. … Фи, какое мерзкое сравнение… - брюзгливо отозвался В.Г. “Какое есть”, - равнодушно ответил я, шагая по пустому коридору. Нужный кабинет был уже совсем рядом.    Тебе шестнадцать. Тебе ведь шестнадцать, я же ничего не путаю? “Ага”. Так, какого тогда хрена в твоей башке сидит такой депрессивный, полный вселенской меланхолии, бред?    Я остановился перед кабинетом. Осталось провернуть ручку, и встретить пару злых, закрытых толстыми линзами, глаз. “А какой должен быть?” – с любопытством поинтересовался я. Внутренний голос призадумался. Но спустя секунд пять выдал истину, как на голубом глазу: Жопа, сиськи – все дела. Я насмешливо хмыкнул, коснувшись ручки.  “Тогда ты ошибся головой. Мне не тринадцать.” П-ф-ф… И дверь открылась. … Вместо грозных и хищных зрачков, увеличенных через толстое стекло, меня встретила чья-то широкая, чуть сгорбленная спина.  Тот, кто стоял, видать, уже устал – томительно бдеть на всеобщее обозрение. Рюкзак прижимался к правой ноге, руки, как полагается, томились в карманах… Я не совсем понял, кто это, да и плевать мне было. И поэтому, не задерживаясь на коротко сбритом затылке дольше лишней секунды, я попытался обойти провинившегося. Но мои ноги тут же пригвоздило… - Петров! Вот она – команда, действующая без отказа. По голосу я тут же определил, что возможность драть глотку сегодня выпала отнюдь не Лилии Павловне. То была кудрявая падла с бледно-золотистым отливом уже переходящем в стыдливую для женщины проседь. Имя ее никак не поддавалось моей памяти. А видеть эту леди мне доводилось порядком… - Опоздал, голубчик? – чуть ли не лаской поинтересовалась она. Избитый прием некоторых учительниц – совмещать в себе сразу двух “копов”. Секунду назад был пугающий и злой, а сейчас – приветливый и добродушный. Простая тактика, сбивающая непутевых с толку. Хотя кто-нибудь иной в белом халате вряд ли бы дал такое определение. Да и в справке такое никак не попишешь… - Как видите, - сухо ответил я, невольно копируя застылые движения, стоящего впереди меня. Он служил для меня статичной тенью, которая время от времени выплевывала проклятья себе под нос. - А что ты там спрятался-то? – насмешливым тоном раскусившего, спросила женщина, - Боишься меня что ли? В.Г. чуть было не пошутил, но осекся, когда правый глаз непроизвольно дернулся, а левая нога сделала деревянный шаг вперед. … Пространство наполняла скука, но все изменилось, когда за движением пролетело следующее мгновение… Ряды прикованных в мою сторону глаз, с глубоким неистовством таранили боковое, неприкрытое стеклянными линзами зрение. Но я видел. Видел чуть ли не каждую душу, раздевающую меня до пят… В каждой из них, на дне восприятия теплилось что-то личное, но на поверхности… Было лишь тупое любопытство огромного животного, части которого состоят из трех длинных рядов. Каждой парты, за которой сидят по два тела (два куска мяса), отвратительно сливающихся со всей остальной прямоходящей массой…  - Садись, Петров, - сдержанно пробормотала учительница, зачем-то еще добавив, - Садись, садись, чего стоишь? Я не обращал внимания, но кто-то пихнул меня в бок, и поволок за собою. Это был Рома. Он, оказывается, все это время стоял рядом со мной, разделяя всеобщее внимание. Мы прошли через весь первый ряд, ища свободную парту. Последние, как оно обычно бывает, были заняты, а вот те, что по середине… - Че, Тоха, пришиб кто-то, на? – язвительно донеслось откуда-то сбоку. - Садись вперед, - сказал Рома какому-то пацану, одиноко сидящему за партой. Тот, не скрывая презрения, аккуратно встал, и сел за парту вместе с Бяшей. Бяшей? – изумился я воспоминаниям о том, что есть вообще такой человек. Последний недовольно фыркнул, но больше ничего не сказал. А мы с Ромой сели теперь уже за свободную, чье расположение можно было бы определить, как “предпоследняя”. Тоже неплохо… - в легкой лихорадке вдруг подумалось мне, - Да, неплохо… Очень неплохо… - Итак, начинаем урок, - провозгласила “И.О.”, - А ты, Пятифанов, если еще раз опоздаешь или втянешь во что-нибудь П-п… Она не договорила. Лишь коротко окинула меня сочувственным взглядом и покачала головой. - Понял? – строго спросила учительница, чтобы поставить в этой дискуссии точку. Ромка проворчал что-то, но потом собравшись с силами, сквозь зубы промолвил: - Понял. Спустя некоторое время… Минуты истекали очень медленно, вязко. Занятие можно было бы представить как липкую смолу, что очень нехотя течет по дереву вниз. Когда она достигнет конца ствола? Неизвестно. Но известно было другое – класс изменился. Неизвестные люди, сидящие рядом, пугали. И пугали даже не они, а мое помешательство, которое никак меня не отпускало. Тело ужасно трясло, по конечностям к груди полз озноб, а глаза нещадно раздражались от яркого света, что заливал собою весь кабинет. - Кто эти люди? – нечаянно вслух спросил я. - Че? – отозвался подле сидящий Рома, отрывая приклеившийся взгляд от чего-то далекого и незаметного. Весь урок он то и делал, что смотрел куда-то вдаль, иногда спрашивая меня: “Что случилось? И кому в бубен прописать?”. Я холодно отмалчивался, не желая лишний раз распространяться или просто вспоминать. Слушать треп училки и уж тем более о чем-то разговаривать с Ромой было для меня чем-то выше сверх меры. Но вопросы лезли в голову невольно, и выползать через рот стали также. - Нас переформировали? Не видишь? Училка другая, люди другие... Рома, повернувшись ко мне, внимательно всмотрелся в мои замутненные глаза. Взгляд его казался испытывающим, серьезным… Будто пытался понять: шучу я или нет. И он понял. Понял, что нет. Понял, что человека, которого он знал еще позавчера, здесь нет и быть не может. - Тоха, ты… - Пятифанов! – рявкнула вдруг училка, заставив нас обоих не на шутку встрепенуться. Ромка не выдержал и рявкнул в ответ. - А?! - Б! Иди к доске! - Зачем?! - За мясом! – распылялась Горгона, не сводя с него грозных глаз, - Совсем мозги свои прокурил? Есенин! Стих! Быстро! Рома тихо выругался, и нехотя с лицом мученика, встал из-за парты. - Нас же смешали, - уныло протянул он, оставаясь на месте, - Вам-то какая разница, своих лучше обучайте. Своих?  - Ромашка, не зли меня, ладно. Ступай к доске, и расскажи хоть что-нибудь, чтобы прикрыть свои бесконечные двойки! По классу покатились легкие, крысиные смешки, перешептывания… Подобное было и тогда, когда пришлось пройти целый ряд, чтобы занять себе место. Ромка тяжело вздохнул и поплелся на гильотину, но перед этим… его рука зачем-то зацепила рюкзак. Я вопросительно посмотрел на него, а тот лишь таинственно улыбнулся. - Ну давай, на. Не пуха, - поддержал его шепелявый товарищ, пожимая ему зачем-то руку. - К черту, Бяшка… К черту… - Да, боже мой! – воскликнула измученная женщина, - Ты стихотворение идешь рассказывать, а не на плаху грехи замаливать! - Иду-иду… - пробурчал он, упираясь взглядом в пол. Со стороны могло бы показаться, что его действительно одолевает непосильная вина за какой-нибудь страшный, непростительный проступок. И сейчас, на глазах у всех, с рюкзаком наперевес, он шел к доске с надеждой отмыть всю ту грязь, коей была переполнена его грешная душа. - Рюкзак-то зачем с собой тащишь? – проскрипела учительница охрипшем голосом, - До конца урока еще пять минут. - Я успею, - с серьезным намерением проговорил Ромка. Слова подействовали на Горгону несколько умиротворяюще. Складки на лбу разгладились, а в глазах загорелся крошечный огонек любопытства. - Интересно… - почти прошептала она, не отказав себе в некотором скепсисе, - Небось, с запинками стихотворение будешь выплевывать? - Обижаете, - возразил он, вновь остановившись посреди всего класса. Ромка нахмурено оглядел сидящих, а после добрался и до училки. Та, если не горела, то как минимум, едва ли сдерживалась, чтобы в сию же секунду ему не приказать: “Ну же, читай! Быстрее, голубчик, я жду!”. Ромка выдерживал паузу, дожидаясь поощрительного кивка. И спустя пару секунд – дождался. - «Хулиган», - гордо отрапортовал он. … Этого стоило ожидать. По кабинету прокатился легкий, язвительный смех, и даже учительница, державшаяся все это время серьезной, рассмеялась как маленькая девочка. - Я так и знала, что ты, Пятифанов, выберешь именно это стихотворение! Как же тут можно было не угадать, ха-ха! Друг стал мрачнее тучи. Я будто воочию видел, как он со зверской силой сдавливает ручку рюкзака, желая поскорее провалиться под землю. - Оно ведь не простое, Ромашка. - не унималась Горгона, протирая свои запотевшие очки, - Думаешь, справишься? - Справлюсь. - холодно ответил он, вдруг оскалившись, - Если вы ржать как гиены перестанете, то обязательно справлюсь. Учительница чуть подобралась, но язвительной живости в ней еще было много. - Какой ты серьезный сегодня! Ну хорошо, рассказывай скорей. Класс! Тихо. Внимательно слушаем Пятифанова. Все тут же смолкли, но недостаточно разыгравшиеся, наэлектризованное… все еще жило, вертелось на губах, зубах и горящих подлым торжеством глазах.    Но Рома начал. Тяжело вздохнув и сжав кулак, он щурился, как будто бы смутно вспоминая… “Дождик мокрыми метлами чистит Ивняковый помет по лугам. Плюйся, ветер, охапками листьев, Я такой же, как ты, хулиган. Выражение, с которым Ромка рассказывал стихотворение, можно было бы назвать безукоризненным, вот только серьезности… Серьезности было слишком много. Это и сыграло с ним в злую шутку – он запнулся. - Э… Я л-люблю, когда синие чащи, - через секунду вырулил он. Как с тяжелой походкой волы, Животами, листвой хрипящими, По коленкам марают стволы. К этому времени лицо училки изменилось. Оно больше не смеялось, оно выражало что-то незаметное, слишком легкое… словно тень слепого благоволения наложилась на эти кривые брови, сердито-насмешливые глаза и вечно напомаженные темной вишней губы. Вот оно, мое стадо рыжее! Кто ж воспеть его лучше мог? Вижу, вижу, как сумерки лижут Следы человечьих ног. - Молодец, - тихо отметила она, не отводя от Ромы взгляд. Последний же, криво улыбнувшись, продолжил… И грустно мне… очень грустно, но луна моя взошла. Что же ты, блядюга, Ночью не пришла? Никто не понял, что произошло. Бдительность каждого в пространстве была усыплена настолько, что последние строчки не вызывали ни у кого никаких сомнений. Все верно, все правильно. Ведь складно же? Складно. И лишь у одной только Горгоны в глазах поселилось черное и очень тяжелое непонимание… Не пришла ты ночью, Не явилась днём. Думаешь, мы дрочим? Нет! Других е**м!” Повисла недолгая пауза. Рома закончил. Точно и бесповоротно. Закончил так, как закончил бы всякий, кому в голову ранним утром залетела одна сумасшедшая птичка: “Прыгну ка я с крыши Прыгну ка я вниз Ведь меня не схватят Ведь давно уж скис.”   Стоящий у доски глядел на всех с каменным лицом. Он будто сам не понимал, что происходит, и почему все так странно молчат. Но стоит только приглядеться… И все то каменное, непроницаемое выражение растаивало, как мороженное, брошенное на растерзание очень улыбчивого и вечно довольного солнца. Иными словами: губы рассказчика дрожали. И задрожали еще сильнее, когда он увидел, как сидящая учительница отчего-то вдруг встает, прибирая к рукам что-то тяжелое… Бросок. И мимо. Голова была чуть ниже. Кучка глаз невольно обращают свое внимание на разбитое… А увернувшийся бросает последний взгляд на существо, задыхающейся в собственных слюнях, рожденных черным, неистовым гневом. Секунда, и Ромка выбегает из кабинета, с удовольствием разливая очень долго сдерживаемое чувство: - АХАХАХАХАХАХАХАХААХАХАХАХААХ!!!!!! Эхо безудержного, зловещего смеха разносилось будто бы по всей школе – так громко он смеялся. И когда Горгона надулась до посинения, чтоб дать пронзительную ответку, тут же, как ни кстати, вступился звонок, любезно накрывающий собой все ее последующие слова: - ПЯТИФА-А-А-АНОВ!!! ЧЕРТ!!! ЧЕРТ ПОСЛЕДНИЙ!!!! – выкрикивала она, долбя кулаком стол. А вместе с звонком кабинет наполнился общим, неостановимым хохотом, чей ультразвук был готов разбить все окна, находящиеся по близости. - Туда ее, на! Туда ее, ха-ха! – восторженно пищал Бяша, как та самая гиена, о которой раннее говорил Ромка. Все смеялись, всем было весело. Всем, но только не мне.    Потому что сквозь шум и гам… Сквозь довольные, улыбающиеся рожи, я случайно увидел одно лицо. Лицо той, что тлетворным образом отпечаталось в моем сознании этим утром. Лицо той, что должна была ждать… Она тоже не смеялась. Она тоже глядела на меня. Кротким, но в то же время каким-то странным сочувствующим взглядом. И на мгновения меня охватил тупой гнев. Меня пробирало дикое желание спросить: “Неужели ты, тварь, думаешь, что сейчас это сработает? Грустные глазки, выражение скромно томящихся серых омутов… Нет, в этот раз я готов. Я знаю, кто ты. Знаю, какую игру ты затеяла. Ты конченная мр…” - Петров! – зазвенел чей-то голос, вырвав меня из транса. В кабинете в это время было почти пусто. О неутихающем смехе и говорить было нечего… - Ты оглох, что ли? Я помотал головой. - Нет, вы что-то хотели? - Слава тебе, Господи! – воскликнула женщина, вскинув к последнему свои руки, - Морозову знаешь? Вопрос прозвучал как после конца света – громовой вспышкой, добивающей руины.  - Полину? - Да-да, Полину… - в нетерпении пробормотала она, по всей видимости, желая побыстрее закончить этот диалог, - Лилия Павловна мне сказала, что вы с ней вальс вроде как готовите? Я неловко прокашлялся, а В.Г. отчего-то недовольно фыркнул. - Да… Готовим. - Отлично. Не мог бы ты связаться с ней и узнать, будет ли она вообще выступать? - А что случилось? – аккуратно поинтересовался я. - Как же легко тебе живется! - проворчала Горгона, но потом как-то виновато увела глаза в сторону и чуть помягче добавила, - Ты, голубчик, разве не заметил, что она не пришла сегодня? - Нет… Почему вы ей не позвонили? - Пробовали, и не раз. Линия без конца прерывается. Никто не берет трубку. Надо, чтоб кто-то к ней сходил, понимаешь? Странно… - подумалось мне, но внутренний голос не дал этой мысли развиться. Действительно. Когда кудряшка позвонить ей успела? Первый урок же только миновал!  - Хорошо. Я схожу. — Вот и хорошо. Вот и отлично. Пятифанова можешь с собой взять, если хочешь. Я слышала, что он тоже как-то в этих танцульках замешан. Пусть этот паразит хоть немного поработает на благо общества. Коротко кивнув, я хотел было уже выйти… - Стой. - окликнула она, стоило мне только двинуться, - Тебе на парте записку кто-то оставил. Неужели не важно? Не знаю… - почти ответил я. Но затем обернулся. И там действительно лежала аккуратно сложенная записка. Точно такая же, какой я видел ее пару недель назад. Вот только та была послана в другой жизни, и отправитель у нее был тоже… другой. Подобрав ее, я вышел из кабинета.

***

- Че, как тебе, Тоха? – весело голосил Рома. Он был в лучшем расположении духа; глаза горели проказливым огнем, а губы, как и зубы, не знали покоя – их то и дело кривило очень ядреное, задорное чувство, обращающее тех в закаменелый, победоносный оскал. Рядом с ним еще крутился Бяша, который безустанно выкрикивал: “Ебать, на! Ебать, на!” Стоило мне только покинуть кабинет, и эти двое накинулись на меня, как коршуны на добычу. Мне даже слова не дали – сразу в туалет, сразу в парилку.  - Съебались, - коротко сказал Ромка сидящей на подоконнике мелкоте. Те хотели поначалу пискнуть, но, внимательно присмотревшись к нам, покорно кивнули, и бросились наутек. Рома довольно уселся, вытянув ноги так, что свободного места на плите не осталось. Затем его рука нырнула в карман и вынырнула оттуда с чутка потрепанной сигаретой. - Бяшка, - повелительно бросил он, поднося к нему свою сигарету. Тот быстро сориентировался и поджег предмет вожделений едва ли работающей зажигалкой. Клац, клац и… - Ох, хорошо… - блаженно протянул он, выпуская изо рта густую струю дыма. Нихуя он гусь. - не выдержал внутренний голос, - Сидит важный какой, прям царь во дворца...  Я скупо ухмыльнулся. “Видать, триумф”. - Ромыч? - Чего, Бяшка? – лениво отозвался шатен, сбрасывая пепел на пол. - У тебя не найдется лишней? Нигде нету, на… – пожаловался бурят, выворачивая какие угодно карманы. - Откуда… - с напускным сожалением постигшего жизнь старца промолвил Ромка, - Сам последнюю выкуриваю. Бяша скрипнул, выругался. - Ой, ну че ты ноешь, а… - закатил Рома глаза, - Ща урок обожди, найдем те че-нить. Или “у кого-нить”, - блеснула ироничная мысль. - Нихуя, целый урок еще ждать, на! – негодующе пискнул раскосой товарищ, ходя взад-вперед по туалету, сбрасывая возникшее напряжение.  - Ну а как ты хотел? Не я же расписание составляю. Вон, Тоха вообще не курит – бери с него пример! Рука хулигана гордой стрелой была наставлена в мою сторону. И тогда красные образы заставшей мной пионерии невольно заплясали в голове. - Ага, Тоху еще и пиздят, на. – не церемонясь сплюнул Бяша, продолжая нервно шоркать по полу, - Че, предлагаешь и это в пример брать? - Кстати, говоря… - в одну секунду помрачнел Ромка, всматриваясь мне в глаза тяжелым взглядом, - Ты когда успел-то пиздюли получить? Мы же только позавчера с тобой виделись… Казалось, что прошло не меньше года, а не какое-то там “позавчера”. И я не мог отделаться от впечатления, что и Роме виделось то же самое. Но только не в общем, а в частности… Можете называть это паранойей; однако теперь Ромка смотрел на меня по-другому. Не враждебно, а как-то отчужденно. Будто он силится узнать меня, как кого-нибудь дальнего родственника, которого он видел всего раз в жизни. Но не выходит, нет. Выходит что-то похожее, приближенное, но не то, совсем не то… - Я вчера пошел в магазин. - Так… - И наткнулся на гопников. - О, не на нас, случаем? – попытался съязвить он, но сам даже не улыбнулся. Вместо этого Рома выкинул выкуренную папиросу, сбрасывая ноги с подоконника. Бяша, завидев такую кощунственную картину, жалобно завыл. - Э, ты че сделал, на? Там же половина еще оставалась… - Да какая половина, уймись! Или ты бычки у нас нынче куришь? Ромку этот цирк стал порядком уже раздражать, а меня утомлять. Я только и делал, что поглядывал скучающим взором на записку, крепко сжимающую в своей руке. - Буржуй, на… - мыкнул обделенный, махнув рукой, - Ну и в жопу вас. Пойду пока не поздно, стрельну у кого-нить. И выскочил вон за дверь. Рома почти отправился за ним вдогонку, но остановился у открытой двери, прокричав напутствующее сообщение: - Урок скоро начнется, куда ты побежал?! Эй! Ну и катись… Он вернулся с кривой ухмылкой. И пройдя мимо меня, снова занял место у подоконника. Только в этот раз он не сидел, а стоял, подперев под него локоть. - Ну так че ты там рассказывал? Я устало вздохнул, поджав губы. Как ни крути, я уже начал. Проблема только в том, что рассказанное все равно не будет правдой. Полуправда? Да. Но не правда. И как же мне это надоело… - Гопники докопались до одной девушки у моста. Ты знаешь, где. Рома молча кивнул. - Один из них хотел увести ее в лес. А другой просто смотрел и курил в сторонке… - Ты точно уверен, что она не хотела идти с ним? – серьезно спросил он, прервав мой сказ. Вопрос был простым, как пять рублей; но что-то неприятное, щекотливое зашевелилось внутри. - Она плакала и хотела вырваться. Он же удерживал ее силой, ожидая, когда я уйду. Черт, почему я говорю так монотонно?      Рома на минуту смолк, переваривая услышанное. Его брови кривились, лоб морщился в задумчивости. Казалось, что даже сейчас, после всего сказанного, он все равно видел эту ситуацию, как что-то непростое и неоднозначное… - Получилось хоть спасти? – безучастно пробормотал он, видя этот вопрос не больше, чем, как просто что-то необходимое, для галочки. Рома прекрасно понимал, что городской изнеженный мальчишка с толстыми очечками на лице вряд ли бы смог дать отпор местной, закаленной непростой жизнью живности. Тем более, если предметом спора встает не первобытная потребность в выживании, а девушка… красивая девушка, являющаяся для кого-то не просто целью, а собственностью. - Получилось. - коротко ответил я, ловя на себе изумление светло-карих глаз. Но очевидно, что просто так Ромка бы этому не поверил. Доля неподдельного сомнения поселилось в его голосе. - Ты говорил, что это были “гопники” … - Ну да… Шатен недоверчиво хмыкнул, оглядывая меня с головы до пят. Стало неприятно. Противно, если не быть точнее… И от полуправды, и от того, что на ней же меня и ловят. Благо он еще не видит бинта, прикрытого рубашкой; а то сомнений и вопросов было бы гораздо больше. - По мне разве не видно? – не сдержал раздражения я, - Ты думаешь, мне есть смысл врать об этом? - Я ничего еще не сказал, Тоха. - огрызнулся Ромка, отвернувшись к окну, - Если дело касалось девушки, то да… Твоим побоям я верю. Но только почему, сука, они ее отпустили? Ты ведь не Рембо, чтобы против двух… Тебя отпиздили и… - Ее тоже, - вклинился я. - Чего? – удивился он, чуть скривившись. - Ей тоже досталось. Тот, кто хотел ее увести, дал с локтя ей по уху, когда она попыталась вмешаться, чтоб меня не били. - Так… - глаза Ромки начинали проясняться, вот только вместе с тем что-то темное, живущее на дне, зашевелилось вслед, - Как… То есть, что они делали дальше? Я знаю, что ты хочешь сделать. - вмешался вдруг внутренний голос, - Не надо. Лучше сверни с этой дорожки, пока можешь.    “Уже поздно”. - Меня хотели обоссать, Ром. И я, думаю, ты уже догадываешься о ком идет речь…  Да, он догадывался. С самого начала, когда речь зашла про лес. А потому он и надеялся, что дело коснется кого-то другого или и вовсе не коснется никого. Да, была такая-сякая сцена… Но кто это был, как и почему нам неизвестно, а потому и говорить об этом нет смысла – тема закрыта. Была бы закрыта, но теперь… - Ну пиздец, Тоха… - подытожил Ромка, и по школе пробежал оглушительный звонок. 

***

09:30... На счету был второй урок. Физика. Барабан с легким гулом прокрутился по часовой, и явил нам только безобидный щелчок, что растворился в воздухе. Ни контрольной, ни какой-нибудь “мини-самостоятельной” или всякой прочей пакости на повестке дня не планировалось. Вместо этого сегодня должны были огласить результаты, кои для многих как раз и могли стать той самой роковой пулей, выпавшей на долю несчастливцев. О, я видел эти томящиеся взгляды, преисполненные наивной надеждой. Взгляды, в которых тлел неугасающий огонек, жаждущий, если не праздника, то хотя бы скромного спасения. У Ромы в глазах иногда мелькало что-то подобное. Хотя он пытался всеми правдами и неправдами скрывать, делая вид, что “ему вообще пох”. Его не заботит; что это вообще такое, переживать за какой-то экзамен, “мне че, делать нех?”. И всякое в этом роде… Но было еще и другое. Беспокойство, что выражалось редкими взорами, направленными в сторону двери или же в сторону окна. Страх, отпечатывающийся острыми кинжалами поверх осенней радужки. Все это было так понятно и так прозрачно, что и заговаривать об этом не было никакого смысла. Рано или поздно сорвется, рано или поздно расскажет… А я подожду, ведь мне только это и остается. 09:35… В этот раз мы снова сидели вместе. И снова где-то посерединке. Бяша опоздал на пять минут, из-за чего был одарен легкой порцией ора. Бесполезные нотации, угрозы, едва ли заметные оскорбления… Все было в нем. Всего понемногу, как капелькой по темечку; что немного и раздражает, но стоит только звуку утихнуть, и мысли, противоречащие всему сказанному, тут же заполоняют собою голову, весело проглатывая тот надоедливый писк, который жужжал еще какое-то мгновение назад. - Достал, на, - восторженным шепотом отсалютовал он, проходя мимо нас. Ромка закатил глаза, а я смиренно покачал головой.    Вот у кого нет никаких проблем: сигарета. Сигарета, мать вашу! И ничего больше не надо! Все есть! Ни здоровья, ни передних зубов, но сигарета… Сигарета, сука! Ну начни тогда курить – станешь таким же, как он, - лениво отозвался В.Г., как после долгого сна, - Наденешь потом очки, через которые будет проходить вечный “фиолет”, и готово. Соблазнившись мыслью, я повернулся к Бяше. Тот весело мне подмигнул, и я омраченный повернулся обратно.   “Мне понадобиться целый табачный завод, чтобы стать таким, как он.”  - Тоха! – шикнул вдруг Рома, подзывая к себе поближе. В это же время физичка рассказывала о постулатах Бора. - Как девку звали, которую упасти удалось? Я невольно смутился, и хулиган тут же решил пояснить: - Я уже как-то рассказывал тебе, что в этом сраном поселке много всякого говна обитает… - он на секунду замолк, воровато оглядываясь вокруг, - Есть такие твари, которых обходить за километр надо, даже если в слезах о помощи просить будут. Не про твой случай сейчас говорю, но… Здесь почти каждая гнида знает, кто куда срать ходит, понимаешь? А даже если не знает, то узнает, если захочет. 09:45… Слушая его спич, я временами поражался с того, насколько же точно он рубит правду, даже не подозревая этого. Ромка явно подводил к чему-то своему, но сама мысль, ее некая комплексная общность, из которой может следовать все что угодно… Пугало. Пугало, потому что сходится, слишком хорошо сходится… - Слышишь, че я говорю? – продолжал хулиган, пихнув меня в плечо, - Фома не просто так тебя не обоссал. Он знал, что ты со мной дружбу водишь; а значит, знал, что одарить тебя “золотым дождем искупления” у него не выйдет. О, и здесь об этом посвящении известно. Интересно, через него все проходят или только мне так не повезло? - Я бы тебе рассказал… - догадался я. - И я бы до него доебался, да. Вот только ты от него все равно огреб, и за это по-хорошему полагается спросить, понимаешь? Поэтому я и хочу узнать: что это за девка была, и стоило тебе вообще за нее впрягаться. А то, если нет… То и спрашивать, получается, нечего. Справедливо, - почти сказал я, но потом ужаснулся от подуманного. У меня получилось спасти человека от насилия, но я все равно остался виноват. Ведь он явно заслуживал, а я влез. Влез в прописанную здешними местами справедливость. Справедливость, где, прежде чем спасать, нужно узнать: “А стоит ли? Может, он это заслужил, а я за зря нарушаю общепринятый порядок…” Все эти мысли вспыхнули во мне мгновенно, но после, когда разум проскрипел от недавних воспоминаний, на замену первому пришло что-то холодное и ожесточенное: А может и заслужил? А может так и надо… Чего это я, право… - Если я впрягусь, не зная точно, как обстоит дело, у меня могут возникнуть проблемы. Да и у тебя тоже, чего уж тут… - Рома на мгновение замолчал; однако потом пальцы его с остервенением впились в ладонь, и потертые от ударов костяшки побелели, - Я ненавижу Фому, Тоха. Всей душой не переношу этого гандона. Но здесь он не последний человек, и если мы на него сейчас за просто так наедем, то… - Отхватим? – без всякого удивления поинтересовался я. - Мягко сказано. - усмехнулся Ромка, - Нам таких пиз… - Петров, Пятифанов! – гаркнула ведьма, сильно резанув по уху, - Вы записываете материал или нет? 09:50… Это была высокая и стройная женщина сорока пяти лет. Имя этой дамы требовало колоссальную нагрузку, если не для памяти, то уж точно для языка. Элеонора Лаврентьевна. Так звали ее учителя и некоторые учащиеся. Но были и те, кто не желал мучиться и называл ее просто: “Элька”. Или же “Ведьма”. Последнее, как можно догадаться, предпочитали те, кто был с ней не в ладах или и вовсе испытывал к ней ядовитую неприязнь. Вот только были еще и другие: те, кто знал, а точнее видел, что среди всего педсостава на ее долю приходилось гораздо больше отпечатков той спелой молодости; где солнце пусть и яркое, еще красивое, но, к сожалению, уже осевшее… Закатываемое временем оно оставляет за собой лишь вуаль красных лучей, порой напоминающих о том, что когда-то здесь, в этих темно-голубых глазах, черных, изогнутых острым углом бровях, таилась ясная, как весенняя слеза, красота. Но Рома ее как будто не замечал. Оттого и ненавидел. А может, напротив, замечал и ненавидел из-за этого еще больше. Ведь как бы то не было, именно он наградил ее вышесказанной кличкой, которую подхватил в последствии весь класс. - Да! - синхронно брякнули мы, потягивая руки к пораженным от звукового импульса ушам. Училка, не поверив слову, в один шаг достигла нашей парты, цапнув когтями нерадивые тетради. - Записывают они! Все пусто! Ладно Пятифанов уже пропащий, но ты, Петров! – она кинула Ромкину тетрадь ему под нос, чуть было не задев его, - У тебя же светлая голова на плечах, как ты можешь идти у этого дармоеда на поводу!? Это уже второй учитель, искренне ненавидящий Пятифанова. А ведь день только начался… - А че это я сразу дармоед-то? – оскорбился Ромка, - Какая вот у меня оценка за экзамен? Она не смотрела на него. Взгляд синих, разгневанных глаз был направлен только на меня. Какая-то гнусная обида была заключена в них. Будто они винили меня за все и сразу. Знаешь или не знаешь – неважно. Ты виноват. Во всем. Виноват даже за Рому, который еще пуще оскотинился из-за твоего проклятого присутствия. И когда я уже не на шутку опешил, она резко повернула голову к моему соседу, звонко отрезав: - Пятерка у тебя, Пятифанов! Радуйся! Ромка сразу же просиял, но быстро подобрался, сделав чрезмерно солидное и умное лицо.  — Вот видите… Как… - он размашисто провел по кабинету рукой, с глубоким значением оглядывая каждого, - Бывает… - Бывает! – воскликнула Элеонора Лаврентьевна, - Бывает, что ты с Петровым сидишь, а тот по наивности своей тебе помогает! - Ну мы этого не знаем… - размеренно протянул Рома, запрокидывая голову назад, чем еще сильнее разозлил преподавательницу. Но она больше не кричала, а лишь жутко ухмыльнулась, не скрывая в голосе тихого, сосредоточенного злорадства.  - Узнаем. Скоро будет контрольная, и ты сядешь совершенно один. Без Антошки, без Полинки, совершенно-совершенно один, ты понял? Никто тебе не поможет: ни твои друзья, ни жалкие шпаргалки, ни твои никчемные знания, от которых есть только смутная тень, да пару белых, очень тонких ниточек. НИКТО. Вот тогда я и скажу тебе, Пятифанов: узнали… Ты понял?    Монолог никто не смел прервать. Даже ветер, который свистел за окном, стих, как попавшийся на проказе, школьник. А Ромка умер. Вернее, он казался таковым: бледным, бездыханным и до ужаса тихим… Но волей или неволей, он все же воскрес и кивнул. Очень тяжко и почти незаметно. Ведьма сделала то же самое, но ее кивок отличался личным довольством, победой. - Итак, кто скажет, что происходит с атомом, когда электрон движется по стационарной орбите? – провозгласила она своим обычным, сухим голосом. - Ни хрена хорошего… - буркнул Ромка, собрав кучу смешков. Но самым громким был, естественно, Бяша, который язвительно гыгыкнул своему другу в затылок. Элеонора Лаврентьевна улыбнулась кошачьей улыбкой. - Почти угадал, Пятифанов, почти… Зря вот только последнее слово добавил… Рома в отчаянии вскинул голову за плечи, меланхолично прикрывая глаза. Училка же продолжила монотонным голосом читать про третий постулат из учебника, рассекая по кабинету широкими и какими-то очень аккуратными шагами. Вот тогда-то я и встал с места. 10:00… - Извините, можно выйти. Женщина остановилась, но на меня даже не посмотрела. Она продолжала глядеть в книгу, что-то обдумывая. Не дождавшись ее ответа, я молча последовал к выходу, встретив на пути изумленные взгляды: “Ты куда? Она же еще не ответила. Страх потерял? Тебя ведь сожрут-сожрут!” Но у ведьмы были другие планы. - Можно, - бросила она, и губы ее дрогнули в улыбке, - Иди с Богом. Ручка провернулась, и Бяша брякнул за всех: - Ну, нихуя, на! И только некоторым было понятно, что причиной такой причудливой перемены стал всеми известный хулиган.

***

Третий этаж… Шаги отмерялись секундами в пульсирующих висках. А коридор был тоннелем, в конце которого горел вовсе не свет, а сгусток черного провала; где иногда мелькали редкие звезды, отражаемые тусклыми лучами старых ламп. Временами казалось, что я не разбираю дороги… Но “третий этаж” и “тупичок в восточной стороне” говорили об обратном. Все было ясно. Все было просто. Иди и знай себе, вот только… Злости становилось меньше. Ее заменяло слепое исступление, граничащее между первым и неизвестностью.  Что будет, когда я ее увижу? Успею ли я сделать хоть что-то, прежде чем впасть в тупое бешенство? Вопросы, на которые не ответишь, пока не соприкоснешься, пока не встретишь… Но неужели я боюсь? – предательски треснуло в голове. Правда, за этим тут же последовало до ужаса смешное и даже немного лихорадочное: а чего бояться-то? Ха-ха! Может, у девочки окажется при себе нож или даже… ружье? А что, ведь надо же как-то убрать свидетеля – того, кого не удалось травануть... Ха-ха! Ну удачи, милая. Пробовали уже… ни у кого не вышло. Хотя, зная ее методы, у стесняши могут быть все шансы. В слезах она упадет на колени, а потом дождавшись утраты бдительности, с незаметной резкостью прыгнет мне на шею, чрез секунду пронзив спину… Так все, хватит. Увлекся. Я помотал головой, продолжая свой путь. Полубредовый монолог худо-бедно помогал снимать напряжение. Встреча с ней уже не представлялась такой проблемной, однако я знал, что главный вопрос остался нерешенным. Ведь он просто спрятался. Где-то в подкорках сознания он будет выжидать, когда можно будет всплыть, накинуться… И буду ли я готов? “Давай поговорим. Я буду ждать тебя на третьем…” Ты будешь ждать там, а она всегда ждала здесь, на втором. И только что наш тупичок был пройден. Черный провал пожрал меня, и теперь я шел будто бы вслепую.    Но перед тем, как взобраться по лестнице вверх, зрение краем глаза зацепило образ. “Зеленые глаза, светло-русые волосы… Всем, кто может сообщить информацию о местонахождении… просьба…” Прикрыв глаза, рука потянулась к проклятой листовке; меня одолевало дикое желание вырвать и разорвать ее на части. Но прошла секунда, две… И пальцы лишь обессиленно проскользнули по мертвому лицу, увязнув в пустоте. - Прости, - тихо сказал я, уходя как можно быстрее прочь. Смотреть на нее было невыносимо, а слышать истошные крики – тем более. Ноги галопом понесли меня вверх по лестнице. … - Чертов паноптикум… - выругался я, оказавшись на третьем этаже. До тупичка было рукой подать – пройти прямо и… - Привет. Тихий голос раздался за спиной. Я опешил. Впереди никто не ждал, там было пусто. Лишь темный коридор с неработающей лампой, да редкими фотонами, пробивающими свой путь через окно. - Пойдем? – прошептала она, прикоснувшись к моей руке. Я скривился, но ладони не отнял. - Веди, - сквозь зубы процедил я. Девушка неспеша обошла меня и повела за собой к назначенному месту. Глаза невольно отметили, что волосы, переваливающие за хрупкие плечи, сливались с ее школьным платьем – все в притягательно черном. Разве что воротник и рукава были в белоснежно-белом. Между тем пальцы девочки сжимали ладонь будто впервые. Они мяли ее, как твердый пластилин, который со временем должен поддаться. Должен, но… Какая же ты все-таки коварная… - подумал я и усмехнулся. Брюнетка, уловив мою реакцию, тут же прекратила свои потуги. А впрочем, мы уже пришли. - Почему здесь? – поинтересовался я, прислонившись к стене, что была перегородкой между двумя окнами. Аня сделала то же самое. Она стала у одного конца, а я у другого. Тусклый свет, что проходил сквозь немытые окна, обрамлял наше пристанище; лучи проскальзывали вдоль чуть согнутых спин, упираясь о стены. - Ты уже знаешь, - ответила она, не сводя с меня сосредоточенных глаз. О, да. Трудно было бы не догадаться, но мне хотелось послушать ее версию. Как она со смущением будет отводить в сторону взгляд, параллельно вешая мне лапшу на уши. “Ведь здесь тихо, менее оживленно. Вряд ли сюда кто-то завернет”, и так далее… Но я знал, что в здании есть и другие места. Места, где никто тебя не услышит, даже если вскрикнешь. Даже если разрыдаешься навзрыд – всем будет побоку. И я поклясться готов, она об этом знала. Умненькая девочка, ничего не скажешь… - Ты что-то хотела? – сдержанно спросил я, стараясь справиться с учащенным сердцебиением. В этом всегда помогала хитрая дыхательная гимнастика: вдох через нос на 4, задержка на 8 и выдох на медленные 8. Два-три раза и будет довольно. - Да… - прошелестела она, сжав пальцами край подола, - Что с т-тобой случилось? Еще одна… И ведь ее не обманешь. Она прекрасно знает каково было мое личико после встречи с гнусными мальчиками. А значит, эта версия здесь не входу. - Упал, - коротко ответил я, пожав плечами, - Споткнулся о кое-что… Девушка украдкой кивнула, немного помолчав. Но было ясно, что намек она поняла. Очень хорошо поняла, и потому отвела серые омуты в сторону. Темнота немного размывала наши лица, из-за чего в голове создавалось невольное ощущение, что смутность очертаний – вина вовсе не слабого света, а маски… Ледяной маски, что вот-вот разобьется, стоит только совершить неловкое движение. Так оно и случилось… - Спасибо, что пришел, - одним словом промолвила она, отойдя от стены, - Я пойду. Аня развернулась и вышла в свет. В это же время внутри моей черепушки как будто бы взорвали целую дамбу. Глаза налились гневом, и я чуть было не вскрикнул: - Да ты издеваешься?! Девушка остановилась, и тусклое свечение объяло ее миниатюрную фигуру, черные волосы… Но меня это не остановило. В два широких шага я достиг цели, прижав ее к стене. - Так ты оплачиваешь благодарностью, да? - Ч-что? - Не прикидывайся дурой, Аня. Конфеты, которые ты мне дала: что в них было? Руки мои едва ли сдерживались, чтобы не схватить ее за горло. Меня трясло от злости, но больше от другого… Взгляд, полный скрытого томления, и нежный аромат пьянящей сирени... Делали сознание неуклюжим, неловким превращая его в изнеженную, податливую мякоть. Они будто говорили: “Твоя злость ничто, жалкий ты человек. Ты слаб”. Возможно, поэтому я прижимал ее к стене все сильнее, а она даже не сопротивлялась. - Я-я… - только и заикалась девочка, едва ли пытаясь отталкивать меня в грудь. - Я, я, - передразнивал я, чуть было не срываясь в полный голос, - Может, Фома был прав насчет тебя? И ты просто обыкновенная тварь и шлюха, на которую… И тут в глазах отпечатались гремучие звезды… - Я оставила тебе записку! – вскрикнула она, не боясь, что нас могут услышать. Нас и услышали. Кто-то похабно усмехнулся в темноте. Голос казался знакомым. Оставалось только хорошенько приглядеться и… смутные черты очень нехотя собрались в “волка в овечьей шкуре”. Черт… Силуэт сделал извинительный поклон, добавив в конце что-то на французском. А после растворился во мраке, не забыв употребить свое фирменное “на”. - Твою мать… В отчаянии я ударил ладонью по стене. Ну как?! Ну как ты здесь оказался, шестерич ты вечный! Аня, воспользовавшись возможностью, оттолкнула меня на два шага, собираясь уйти прочь. Но перед этим… - Кстати… - прошептала она, остановившись, - Катя жива. - Ч-что? Я чуть отшатнулся, вновь прижавшись к стене. Однако мой немой вопрос остался без ответа. Девушка ушла, а я в судороге полез в карман, надеясь отыскать утерянное. Правый карман, левый… И в последнем оказалась уже засаленная, но хорошо сложенная бумажка. Бумажка, в которой должно быть что-то важное, очень важное… Пальцы разогнули контуры, но не справившись с весом, уронили ее на пол. Слова, расписанные на скорую руку, сделали ее тяжелей всякой гири. Записку мог подхватить только гуляющий сквозняк, что он и сделал. А я отправился обратно, не обращая внимания на звонок, что отливался в ушах бесконечной фразой: “Не ешь конфеты”.