Сказка о фамильяре (Essence)

      Под деревом, ежась от холода, сидела маленькая огненно-рыжая лисица с девятью пушистыми хвостами. Она не помнила о себе ничего. Ни как появилась на свет, ни кто она такая. Поначалу лисица пыталась прибиться к другим животным, чтобы только не быть одной, но они странно реагировали на нее: поджимали уши и хвосты, а потом пятились в страхе или убегали. Ей ничего не оставалось, как бродить одной по лесам и хоть как-то самой о себе заботиться.       Однажды, выслеживая добычу, она вышла к крохотной деревне. Днем наблюдала за жизнью людей, суетящихся в своих повседневных хлопотах, а после заката пробиралась в сараи и воровала кур. Всё, среди людей, было знакомо и понятно. Она знала, что маленькие — это дети, что морщинистые и сгорбленные — старики. Знала предназначение и даже названия всех вещей вокруг, но не понимала откуда. Она с удовольствием наблюдала за жизнью в деревне, за тем, как люди работали, как нянчили малышей, как радовались праздникам. Только на влюбленных не могла смотреть. Почему-то ей казалось, что все пары обречены на страдания. Хотелось сказать им, чтобы не ходили вместе, не держались за руки, чтобы бежали без оглядки, но она не понимала почему. От этого нестерпимо хотелось плакать, но почему-то не получалось. Слезы словно превращались в колючие льдинки в груди и не находили выхода, жалили изнутри.       Как-то раз, забравшись в сарай, чтобы в относительном тепле переждать ночь, она неожиданно проснулась человеком. Оглядев себя, пришла к выводу, что ещё ребенок. Робко встала на ноги и маленькими шажками, чуть пошатываясь, пошла к выходу, где наткнулась на седого мужчину, пришедшего кормить скот. Он позвал других людей, ее одели, дали еды, о чем-то спрашивали, убеждая, что все будет хорошо. Девочка отогрелась, наелась вкусных лепешек и расслабилась, окутанная заботой. Прикрыв на минуту глаза, она сама не заметила, как снова превратилась в лисицу. Люди, минуту назад гладившие ее по голове, отпрыгнули как от ядовитой змеи, стали сыпать проклятиями, называть ее хули-цзин и прогонять палками.       Девочка еще несколько раз пыталась прибиться к людям в деревнях, но те, узнавая рано или поздно, что она такое, либо убегали сами, либо пытались прогнать мистическую хули-цзин. В одной из таких деревень ее загнали в старую пристройку и попытались заколоть вилами. Маленькая лисичка отчаянно рычала, била хвостами о деревенный пол, и в какой-то момент от хвостов отскочила искра, потом еще одна и еще. Искры переросли в молнии и, попав в убранное на зиму сено, вспыхнули пожаром. Воспользовавшись паникой, лисица извернулась, выскочила на улицу и понеслась прочь. Отбежав на безопасное расстояние, она с возвышенности смотрела на деревню. Люди кричали и разбегались. Вроде все остались живы, но деревня была полностью уничтожена огнем.       «Я не хотела, я не хотела так…» — бормотала маленькая девочка, стоя на снегу босыми ногами. Ужасно хотелось плакать, но она так этому и не научилась. Грудь спазмами больно сжимало от невырвавшихся слез. Она что-то теряла, как и эти жители сгоревшей деревни, но вот только что? Или кого? Она никак не могла вспомнить.       С тех пор лисица больше не пыталась искать общество людей. Лишь по ночам залезала во дворы добыть себе пропитание. Дни сменялись неделями, недели месяцами, хули-цзин жила одна и носила в себе огромную, словно камнем лежавшую в груди, боль, не имеющую объяснения. Так и сейчас она сидела под деревом, стуча хвостами по промерзглой земле, пуская искры, чтоб согреться.       Рядом хрустнула ветка, хули-цзин встревоженно дернулась и посмотрела на источник звука. Перед ней сидел красивый пушистый бирюзовый лис с девятью хвостами. По сравнению с его окрасом, ее собственная огненно-рыжая шерстка показалась скучной и неинтересной. Он внимательно разглядывал лисицу, чуть склонив голову на бок и немного щуря раскосые глаза. Когда сделал шаг навстречу, хули-цзин встрепенулась и зарычала, предупреждая, чтобы не подходил. Лис покладисто отступил назад, а потом ударил хвостами о землю и перекинулся в человека.       Хули-цзин с любопытством разглядывала высокого мужчину в дорогих одеждах, с добрыми, ясными глазами и теплой, открытой улыбкой.       — Привет, меня зовут Минхо.       Молодой человек оказался таким же девятихвостым лисом-оборотнем, как и она. После долгих уговоров, хули-цзин все же согласилась пойти с ним. Минхо жил в большом богатом доме, деля его с ещё четырьмя такими же лисицами.       Ее вымыли, накормили и одели в рубашку самого младшего из них, Тэмина, которая ей была, как платье. В доме было тепло и очень уютно, совсем не хотелось уходить. Первый раз она чувствовала, что и не нужно. Её не гнали, её не страшились, а принимали такой, какая есть. Она была среди своих.       Так как у нее не было имени, лисы предложили ей выбрать самой. Девочка назвала себя Лу.       Ей рассказали о девятихвостых лисах, о том, что мир населяют и другие мифические существа и о их способностях. О том, как жить в мире людей, и как пользоваться своей силой. Девочка внимательно слушала и все больше расслаблялась, доверяя пяти лисам красивого цвета pearl aqua. Вот только боль внутри так и не уходила, непролитые слезы от забытой потери всё так же кололи острыми льдинками сердце, никак не находя выхода.       Её уложили спать, укутав в теплое одеяло. Рядом, на край кровати, сел Джонхен и спросил не хочет ли она послушать песню перед сном. Девочка кивнула, складывая ручки под пухлой щечкой.       Джонхен прикрыл глаза и начал петь песню о нежном маленьком цветочке, чьи белые лепестки под дождем становятся прозрачными и почти невидимыми.       «Ты - цветок, что становится прозрачным, намокая под дождем.       Сожаление пронизывает белоснежные лепестки меж нами.       Даже будучи прозрачным, он не исчезнет,       В конце концов, то, что невидимо, не может причинить нам боль...       Голос ласковым, нежным бархатом разливался по комнате. Такой красивый, такой чистый, он будто проникал в сердце и душу.       …Но если делать вид, что не замечаешь его,       То становится так больно, будто тебя разрывает на куски…       Девочка слушала, как завороженная, всем своим существом тянувшись за грустной мелодией, за голосом, похожим на горный ручей, лунный свет, на нетронутый серебряный снег.       …Со временем даже эти белоснежные лепестки засохнут и опадут,       Позабыв, что когда-то были прозрачными.       Печаль разбросала их по свету,       Напоенные слезами, они дали новые корни.       Время идет,       Время течет.       Время проходит...       Время идет,       Время течет.       Время проходит…»       Песня уводила её куда-то далеко отсюда. Куда-то, где родилась боль в её сердце. Слёзы текли, обжигая щёки, грудь сдавливало рыданиями. Девочка отчаянно плакала, освобождаясь от боли, причину которой так и не вспомнила.       Сюань Лу открыла глаза, рассеивая сон. Как же давно это было, когда она одинокая и растерянная сидела под заснеженной елью, больше двух тысяч лет назад. И больше двух тысяч лет она не помнила откуда в ней тогда было столько боли, от которой её освободил Ким Джонхен. Сюань Лу посмотрела на мирно спящего рядом Цао Юйчэня. Теперь она знала, помнила.       Её звали Цзян Яньли. Шестнадцатилетней девушкой в ней не было ничего особенного. Довольно заурядная внешность, не отталкивающая, но и не та, о которой поэты слагают свои стихи, или художники запечатлевают на своих полотнах. Никаких особенных талантов и умений, выделяющих её из ровесниц. Только доброта и искренность, которые хоть и считались добродетелью, не слишком впечатляли мальчиков её возраста.       Поэтому для Яньли стало совершенной неожиданностью, когда родители сообщили, что сын их близких друзей, Цзинь Цзысюань, сватается к ней. Он был полной её противоположностью: единственный сын очень состоятельных и влиятельных родителей, красивый, сильный, талантливый. Он лучше всех остальных мальчишек стрелял из лука, управлялся с мечом, был быстрее, смелее, проворнее. Но в то же время он был горделив и надменен, общаясь с остальными свысока, будто делая одолжение своим обществом.       Зачем такому человеку понадобилось свататься к ней, Яньли не понимала, пока он сам не признался во время очередной прогулки, что на этом браке настояли его родители. Их помолвка была обусловлена старой дружбой двух семейств и только лишь. Для Цзинь Цзысюаня. Яньли же влюбилась в него искренне, со всей пламенностью своего юного сердца, поэтому каждая их вынужденная родительской волей встреча, каждый его уважительный, но равнодушный взгляд, причиняли такую сильную боль, что однажды Яньли не выдержала и, расплакавшись, стала умолять родителей расторгнуть эту помолвку.       Она была уверена, что так будет лучше для всех, убеждала себя, что сможет забыть. Каждый день она улыбалась, чтобы не расстраивать семью, но каждую ночь плакала, вспоминая, как они гуляли в саду, как Цзинь Цзысюань рассказывал об охоте, о выигранных состязаниях, о своей любви к лошадям. В одну из их прогулок Яньли по своей неловкости оступилась и чуть не упала в озеро, но Цзинь Цзысюань легко поймал её и тогда же первый и единственный раз обнял.       Все эти воспоминания она бережно хранила в своей памяти, боясь отпустить, потеряв последнее, что у нее оставалось. А однажды утром она проснулась и обнаружила на своём окне веточку азалии. Яньли хорошо знала язык цветов. Азалия была символом женственности, хрупкости, кротости и преданности, но в то же время — страсти и печали. После этого каждое утро, просыпаясь, она находила на подоконнике этот цветок.       Сюань Лу закрыла рот рукой, не давая рвущимся наружу рыданиям разбудить спящего рядом Юйчэня. Сколько раз за эти дни она вспоминала ту их жизнь. Они были так по-настоящему счастливы. Холодный и горделивый со всеми остальными, её муж был чутким и бесконечно заботливым с ней. Каким-то образом он вселял в девушку уверенность в том, что она особенная, ценил всё хорошее, что в ней было и буквально боготворил. Смеялся над её неловкостью, но смотрел бесконечно влюбленным взглядом, и всегда успевал поймать, когда она оступалась.       Они переехали в дом на самом краю города и вели тихую, уединенную жизнь, предпочитая общество друг друга всему остальному миру. Цзинь Цзысюань осыпал жену подарками, но любимым из них стали жемчужные серьги, которые он сделал для нее сам. Она тогда долго умилялась, узнав, что муж, найдя идеальные по его мнению жемчужины, пошёл к ювелирных дел мастеру и попросил научить его сделать из них серьги. Она готовила для него множество разнообразных блюд, но Цзинь Цзысюань из раза в раз просил сварить ему суп из рёбрышек и корней лотоса, тот самый, который Яньли приготовила, впервые приняв его в родительском доме.       Десять лет. Столько судьба отмерила их счастью, пока в их дом не постучала беда. Сюань Лу в своих воспоминаниях смотрела на себя словно со стороны, но ощущала внутри всё те же чувства. Она помнила, как беспомощно похолодело в груди, когда разрушился её мир. Как, словно по нелепой ошибке, её тело ещё полгода оставалось живым, нося в себе умершую тем страшным днём душу.       Сюань Лу всё-таки не смогла сдержать слезы, покатившиеся из глаз от вновь нахлынувших воспоминаний и от того, что ей вновь предстоит потерять этого человека, едва обретя его. Сегодня она должна была стереть ему память. Вообще-то она собиралась сделать это еще вчера и даже позавчера, но откладывала день за днем, эгоистично продлевая свое счастье и свою же боль. Цао Юйчэнь заслуживал хотя бы в этой жизни быть счастливым. Иметь семью, детей, внуков. Все то, чего не могла дать ему хули-цзин. А ей… Ей достаточно будет знать, что он просто есть в этом мире.       — Яньли, — проснувшись от ее всхлипов, Юйчэнь прижал к себе любимую, успокаивая и целуя.       Он сцеловывал соленые слезы с её лица, все повторяя бесконечное «люблю, люблю, люблю». Сколько раз за эти дни он сказал это? Десятки? Сотни? Тысячи раз? Сюань Лу ни разу не ответила. Видела в его глазах немой вопрос, но молчала. Боялась отвечать. Будто эти слова лишат ее решимости, и она эгоистично привяжет его к себе, будучи не в силах отпустить. Цао Юйчэнь, ее Цзинь Цзысюань, этого не заслуживает. Он заслуживает настоящего счастья, а не его иллюзии с нечеловеческим существом. Сегодня она попросит Джонхена забрать его память. Должна попросить.       Сюань Лу крепче прижалась, стараясь ухватить как можно больше от оставшегося времени, и в тот же момент услышала в своей голове резкий крик, заставивший её вздрогнуть от неожиданности.       — Сяо Чжань! Ему нужна помощь, нам нужно к нему.       Она слышала столько боли и отчаяния в голосе, что сама едва не поддалась панике, понимая, что случиться должно было что-то до того ужасное, что ее друг полностью утратил самоконтроль. Иногда Сюань Лу задавалась вопросом, понимал ли Сяо Чжань, что всегда, абсолютно всегда, когда ему было плохо, больно или страшно, он звал её. Но сейчас было что-то иначе. Он звал свою названную сестру неосознанно. Он не слышал её в ответ, полностью поглощенный своей болью и ужасом.       Оказавшись на той самой поляне Сюань Лу в ужасе закрыла рот ладонью, не давая себе зареветь в голос. Наполовину кот, наполовину человек, Сяо Чжань прижимал к себе тело Ибо, раскачивая его и сотрясаясь в рыданиях, переходящих в звериный вой. Черные уши беспомощно жались к человеческой голове, а по песку хаотично и неконтролируемо бил кошачий хвост. Сюань Лу попыталась приблизиться, но Сяо Чжань стал отползать, тряся головой и сильнее прижимая к себе Ибо, будто его у него хотели отобрать.       Он рычал и все повторял, что это не правда, что это все временно, и сейчас Ибо встанет. Бесконечно говорил, что любит его, любит так сильно, так безмерно, но не успел сказать об этом. Если бы только успел, все могло быть по-другому. Он обнимал, целовал и все повторял свои нескончаемые признания, которые тот уже не мог услышать, словно в бреду цеплялся за мертвое тело, боясь выпустить из рук хоть на мгновение.