Мерзкий Ваня

Знаете эти мерзкие ночи, когда только закрываешь глаза и сразу же просыпаешься, обогнув желанные восемь часов спокойствия? Но это была даже не ночь, я уснул в семь тридцать утра, облокотившись на ванну и сидя на холодной, мокрой плитке, усыпанной моими же окурками. Я уснул, но сном это не называется. Дерьмо это называется. Диверсия от моего же собственного мозга. Я хотел забыться хотя бы на время, но мне и этого не позволили. Просыпаюсь я на диване. Кровать рядом аккуратнейшим образом заправлена, как будто всё так и должно быть – я сплю на диване в своей же квартире и кровать больше мне не принадлежит. В душе отвратительное чувство от знания того, что вот, буквально полдня назад Ваня трахался здесь с Мироном, а потом просто накидал сверху икеевских подушек. Икеевских подушек, которые мы с ним покупали. Раньше, раз в пару месяцев по выходным, мы с Ваней выбирались из дома, и не в какую-нибудь кафешку или клубешник, а в икею. Брали гигантскую тележку и ездили двигаясь по стрелочкам на полу, не пропуская ни одного стеллажа с дурацкими подсвечниками и суккулентами. Заходили во все интерьерные комнаты и Ваня с умным лицом всё рассматривал, говорил, что-то вроде: "да, нам бы такую столешницу на кухню вместо той хрени" и мы шли дальше. Выходили чаще всего с парочкой вонючих свечек, цветастых подушек и какой-нибудь абстрактной цветочной вазой. Вот таким человеком был Иван Евстигнеев. Своего рода тамблер-гёрл. Меня к таким вещам не влекло. Я не вырос гуляя по Петроградке, не ходил по музеям, не считая, разве что, музея энергетики в Хабаровске; я никогда не думал, что жить нужно так, чтобы тратить деньги на сухоцветы для интерьера, на гирлянды и резные полочки. Но Ване такое с детства прививали: живи там, куда тебе хочется возвращаться. И я вспоминаю, где я обычно жил до этого. Я даже мог не помнить, какие там были стены и полы, но никогда не смогу выбросить из головы, с каким бывало отвращением я возвращался с пар, в ту же замызганную общагу. Еще рисуется моя первая съемная комната, где всё было уже приличнее, чем в общежитии, но домой я приходил нехотя. У меня и в мыслях не было пойти и купить зеркало или стол в съемную хату – она же не моя, зачем мне это надо? С такой риторикой и дожил до 22-х лет, а потом встретил Ваню. Ваню, который в каждое съемное жильё покупал новую мебель, менял бывало кухонный гарнитур, разбирался со скрипучими шкафами, а не терпел. А я по жизни видимо привык терпеть. Дерьмовую хату, дерьмовое отношение. Встаю с дивана и слышу, что он на кухне. Гремит посудой и включает газовую плиту – когда-то, это был мой любимый утренний звук. Но сейчас не утро и человек на кухне не готовит мне завтрак, не варит кофе и не поцелует меня когда я, потягиваясь выйду из спальни. Да он давно так и не делает. Последние месяцы я всё ищу в себе изъяны; причины, по которым Ваня стал ко мне так относится. Я реально думал, что причина во мне, но всё оказалось проще: причина в Мироне. В том самом, который "больше чем семья"; в том самом, который "он же мне как родной"; в том Мироне, о котором Ваня всегда говорил только хорошее, про которого он ещё давно сказал мне: "не заставляй меня выбирать", когда я, пьяный, пошутил, что-то на подобии: "я или он?". Я выхожу из спальни, преодолеваю два дверных проёма и попадаю на кухню. Да, Ваня не слинял, потому что вины не чувствует; для него всё идет как надо. Захожу, сажусь за дурацкий стол, а Ваня даже не оборачивается. Продолжает, кажется варить пельмени. Все десять секунд, что мне понадобились для прохождения маршрута спальня-кухня, я прокручивал в голове единственный интересующий меня вопрос. Ответ на него вообще ничего не изменит, но я хочу знать, насколько я был идиотом. И раз Ване не стыдно, то и мне нечего мяться. – Сколько вы уже вместе? – я знал, что у них не просто единоразовый перепихон, это было очевидно и мне стоило понять чуть раньше, что даже к "лучшему другу", так часто ночевать не ходят. Сначала "мы дописываем альбом", потом "мы репетируем" или "мы учим текст", а ещё "мы готовимся к баттлу", "мы готовимся к туру" и "мы отмечаем" что бы там ни было. Чаще всего, всё это, Ваня говорил мне даже не по телефону, а писал в ВК и сразу же выходил из сети, на случай если я захочу возразить. Часто, на эти самые дни, когда у них с Мироном вдруг организовывалось "мы", у нас с Рудбоем уже были совместные планы: та же икея или просто свиданка; кафе или кино. Но я не обижался, думал: "что я девчонка-истеричка, что ли?" – Пять месяцев, – он не повернулся. Ответил куда-то в кастрюлю, как будто говорит и не со мной вовсе. Я честно говоря ставил на 2-3 месяца и услышать про пять был не готов. Что было пять месяцев назад? Кажется всё было хорошо. Набираюсь сил и отвечаю речью, подготовленной перед сном на полу в ванной. – Мне даже не с того мерзко Вань, что ты ебался с ним на нашей кровати, а от того, что ты только сейчас мне говоришь "у нас давно по пизде всё пошло" и "давай не будем в отношения играть". Ты почему не сказал, что разлюбил? Я еблан по твоему? Чо, я тебя, думал к батарее привяжу, чтоб ты от меня не убежал? Я бы всё понял, если бы ты ко мне как к человеку отнёсся, – в горле ком, а голос неестественно высокий и я думаю Ваня слышит, что я сейчас расплачусь. Но я сдерживаюсь как могу и слёзы, вроде, отступают, хоть и падают булыжником куда-то в самое нутро. – но ты решил полгода надо мной издеваться. Впервые вот так ему всё высказал. Сейчас осознаю, что в этой ситуации и моя вина есть, ведь я просто хавал всё то, что он делал по отношению ко мне, а сейчас почему-то жалуюсь, что меня ни во что не ставят. Я просто дал знать, что со мной можно так обращаться и довёл ситуацию до критической точки. – В этом я виноват, ладно, – говорит он так, будто делает мне одолжение. – но на тот момент, да и сейчас, мне не хотелось этих разборок. Ты можешь сколько угодно говорить, как спокойно бы пережил расставание, но мы оба знаем, что это не так, – он, наконец-то, поворачивается и смотрит на меня, – Ты сраная истеричка, Светло. Малейший конфликт и ты ноешь, и ноешь, и ноешь, как будто в секунду теряешь способность по-человечески разговаривать. Хочешь нормального отношения? Без проблем. Но сначала сам научись вести себя как взрослый. Хотя бы разговаривать научись, а не сигаретами кидаться. – Ты сейчас просто с себя ответственность снимаешь, нихуя себе "взрослый". Да ебись ты со своим Мироном, мне то что? Будь счастлив Вань, на остальное похуй. Без меня так без меня, – как же ебано себя чувствую. Ваня отворачивается и мешает пельмени с таким усердием, как будто от этого зависит чья-то жизнь. Молчание длится уже полминуты и, должно быть, это конец разговора. Встаю на ватные ноги и выволакиваю все свои остатки достоинства в коридор; закрываю за собой дверь; иду в спальню. Надо что-то придумать. Я, вроде как, не героиня сопливых мелодрам и в моей жизни не всё так легко, чтобы сразу после измены партнёра накидать свои вещи в сумку и сбежать за лучшей жизнью в непонятном направлении. К тому же хата частично моя и я тоже плачу за неё деньги. В холодильнике частично мои продукты, а на столе сидит, абсолютно точно, полностью мой кот. Можно свалить к Славику, а вещи поперетаскивать потом. Хотя у него там сейчас, наверное, целая кодла народу и мне туда охота не сильно. Да и вообще, какого хера это я должен валить? А с другой стороны, как я должен заставить свалить Рудбоя? Это, блять, абсолютно безвыходная ситуация, но, что я знаю точно, так это то, что видеть я этого уёбка не хочу. Ладно, была не была. Полный решимости, вытаскиваю спортивную сумку из глубин шкафа, а из под кровати достаю переноску для кота, но решимости хватает только на это. Дальше сажусь на пол и всё так же не знаю, что делать. Осматриваю, когда-то родную комнату. Эти часы мы с Ваней купили как только съехались. Гуляли тогда по неизведанной станции метро зимним вечером и я убедил его зайти погреться в первый попавшийся магазинчик. Оказалось, что мы очутились в хозтоварах. Женщина за прилавком этого крошечной лавочки так умоляюще на нас смотрела, что мы оба решили – выйти отсюда с пустыми руками мы не сможем. И спустя минут десять тщательного поиска мы нашли то, что могло быть потенциально нам необходимо. Электронные настенные часы! Я не ориентировался по времени на стрелках, вернее делал это с большим трудом, а в нашей, на тот момент новой квартире, были только советские круглые часики даже без цифр – просто с полосками. Вообще, мой любимый предмет в нашей спальне, это пивной стакан, использующийся как место хранение карандашей и ручек. Рудбой вынес его из бара в нашу вторую встречу. Мы тогда не обменялись номерами, хотя провели вместе целую ночь и я ещё неделю думал, что упустил единственного человека, который впервые за долгие годы мне искренне понравился. Но всё обошлось и мы увиделись снова. В тот день, когда Ваня вышел с пивом из бара, мы пошли вместе гулять по предрассветному Питеру, абсолютно пьяные. Наверное я тогда и понял, что влюбился. Поэтому стакан ценен. Я так никогда вещи не соберу. В самом деле, я могу хоть вечность сидеть на полу и вещать о своей несчастной любви, но, вроде бы, это не сильно помогает ситуации. Вещи. Достаю из шкафа все свои вещи и, конечно, они не лезут в сумку. Приходится выбирать. В приоритете трусы с носками – беру все; три футболки – как раз на неделю; одни джинсы – уже на мне, так что похуй; одна кофта и одна ветровка – потому что не верю синоптикам; один кот – потому что, видимо, только он меня и любит. Одетый и с Гришей в переноске сижу у двери спальни, выжидаю ещё минут пять в надежде, что Ваня зайдет. Не знаю зачем, но может... впрочем не важно. Пора идти.