Иллюзия жизни

Томас рос в небольшой французской деревушке в семье потомственного кузнеца. Деревня в прямом смысле слова была выкована Лутришами. До шестнадцати лет он перенимал волшебство наковальни и с блеском закончил сельскую школу, а после его отправили в престижную военную академию. Юноша был невероятно красив, благодаря работе в кузнице крепок телом, очень начитан - с детства его тянуло к книгам, образован, галантен, в общем, образец французской аристократии, коей он не был. Но тщательно выдавал себя за благородного дворянина перед учителями и сверстниками, добавляя к своей фамилии статусную приставку «дэ». Потому в 1940 его направили не в окопы, а в штаб, где он мог бы благополучно отслужить всю войну, но и для этого оказался слишком умным и вёртким, и был отправлен в разведку. Так он оказался в Берлине задолго до его взятия. Уже в сорок втором ему сообщили о смерти отца, которого тоже забрали служить. Мать же быстро вышла замуж второй раз, даже не позвав сына на знакомство с новым отчимом. Благо кузница и дело было оставлено в наследство Томасу, после войны он хотел вернуться в родное село, отстроить там себе загородной дом, и приезжать туда с красавицей женой на каникулы, привозить детишек, обучать их любимому ремеслу. Только с девушками у него никак не складывалось. Еще в академии девицы из соседнего пансионата засматривались на него и бегали стайками посмотреть на то, как он демонстрирует свои умения в фехтовании или стрельбе. Он с удовольствием позировал для фото, вежливо улыбался и приглашал их на танцевальные вечера. Но после провожал домой, и избегал дальнейших встреч, предпочитая проводить ночи со своими друзьями мужчинами. И, если в подростковом возрасте, ему казалось, что он просто запутался, то после, когда началась война и в его окружении оказалось много сильных, крепких и верных мужчин, а геев объявили врагами немецкой нации и всех неугодных отправляли в концлагеря и расстреливали, он понял, что его трепетные чувства к друзьям носят сексуальный характер, который ему придется скрывать до конца его дней или до падения Гитлера. Он много работал, писал листовки с пропагандой, подрывал Берлин изнутри. Когда в 1945 Берлин стали бомбить, он был в первых рядах, тех, кто врывался во вражеские дома, расстреливая фашистов, прячущихся как крысы по своим норам. За что и поплатился, когда одна из осколочных гранат взорвалась рядом с его ногами. По счастливой случайности он остался жив, и благодаря находчивости и смелости его друга Грема, даже был доставлен в госпиталь и вывезен из опасной зоны. Два года он провел в лечебнице, сперва во Франции, где ему торжественно вручили медаль героя, потом в Германии, где реабилитирующееся правительство предоставляло бесплатное лечение в лучших западных санаториях всем солдатам. Маленький осколок застрял у него в черепе, и хирурги не смогли его извлечь. По большей части его не беспокоило это напоминание о войне, если бы не страшные головные боли, которые довольно часто не давали ему ни спать, ни есть в течение нескольких дней. Его так же мучили кошмары и провалы в памяти, частая эмоциональная подавленность, которую многие врачи списывали на депрессию, не пытаясь выяснить истинные повреждения мозга. В его медицинской карте значилась «контузия», и его давно должны были отпустить домой, но его друг, тот самый, что вытащил его из-под обстрела, лежал в этой же больнице. Лишившись ног и воли к жизни, Грем стал слабым отражением прежнего себя, но остался все так же дорог и близок Томасу. Сказываясь больным и притворяясь, что головная боль не дает ему вставать с постели, Томас продолжал оставаться в лечебнице, надеясь, что хирургам когда-нибудь удастся извлечь из него кусок железа и избавить от ежедневных болей. По этой же причине он подсел на морфий и, хотя еще не превратился в полноценного наркомана, был недалек от этого. Днем друзья проводили часы за шашками, картами, смотрели телевизор, Томас пытался что-то мастерить, вспоминая детство. А по ночам засыпали от всхлипываний других солдатиков, от которых отвернулась семья и общество. Временами Томас впадал в беспамятство под действием морфия, пытаясь спастись от болей, но в последнее время все чаще ему отказывали в лекарствах, называя его головную боль психопатической. Может это и действительно было так, но когда наступал очередной приступ, мысли его начинались путаться, слух, зрение - отказывать, ему казалось, что весь мир взрывается вокруг него. В 1947 их перевезли в новый красивый пансионат, недалеко от промышленной зоны в Райникендорфе. Сменился персонал, и к ним стали забегать медсестры из местного университета, которых направляли на стажировку. Солдатики значительно повеселели, учитывая, что многие из них, и не только студентки, но и профессионалки, забегали и ночью, игнорируя строгие правила пансионата. Одна такая девица повадилась ходить к Томасу и Грему. Томас был вежлив, но интереса в ней не проявлял. Друг его запал на девушку и расцвел. Ее звали Анна, она говорила по-французски с легким акцентом, который на немецкий был похож весьма отдаленно, но и по-немецки она говорила с французским акцентом - то ли притворяясь, то ли просто флиртовала с молодыми французскими солдатами. Томас немного ревновал к ней Грема, но вскоре смирился со свой участью гея-неудачника. Анна же настойчиво приходила в гости к нему, иногда просто присаживаясь на край его постели и читая стихи, иногда приносила яблоки, кислые и неспелые, но чаще расспрашивала про него, его старый дом, годы войны, школу. Казалось, ей было интересно все, а может, она просто успешно притворялась. Конечно, Томасу нравилось это внимание, несмотря на то, что после каждой их беседы она закрывала ширму над постелью одного из солдат, и все слышали его восторженный шепот, прерывистое дыхание и сжатые стоны. Девушка во время этих актов была молчалива, и Томаса раздирало любопытство, что же они там делают такого, что девица всегда выходит довольная, порозовевшая, а парень на следующий день с трудом мог передвигать ноги, если они у него были... Пару раз она пыталась пристроиться и к нему в постель, но он явно дал ей понять, что она его не интересует и не привлекает. Хотя нередко его подбивало любопытство предложить ей заняться сексом, чтобы узнать, почему ночная нимфа беззвучна во время полового акта. Иногда она пропадала неделями, и тогда все начинали скучать, несмотря на то, что появлялись другие, намного более привлекательные, но какие-то скучные и совсем не интригующие шлюхи, которые еще и денег просили после своих услуг. Однажды Анна задержалась у постели Томаса до утра, все остальные уже давно уснули, устав ждать, когда же она наговорится, и перед уходом она поцеловала его. Ее губы были очень холодные, и он почувствовал, как она с силой проталкивает своей язык в его рот, он нехотя ответил на поцелуй, после этого она довольно улыбнулась и ушла. Во рту Томаса ярко ощущал привкус крови, тяжелый железный знакомый вкус. Он подождал, когда девушка удалится, чтобы не обидеть ее, и сплюнул на пол. Но слюна была чиста, хотя он был уверен, что ему не показалось. То же она попыталась провернуть и на следующую ночь, но когда она наклонила к нему голову, он сразу отстранился. — Я же говорил, что ты меня не привлекаешь, — он старался быть вежливым, но в голосе чувствовалось явное раздражение. — Тсс, — она приложила палец к губам, — все спят. И разве тебе не понравилось? — она посмотрела на него так выразительно, так нежно, что ему захотелось сделать для нее все, здесь и сейчас. Он сам притянул ее к себе, и она тут же просунула в его рот свой язык. Снова вкус крови. Еще ярче, больше, он наполнил весь его рот. Резко оттолкнув ее от себя, он сплюнул на одеяло. Слюна темно коричневым пятном растеклась по белой простыне. Он посмотрел на девушку, на ее губах поблескивали яркие капли крови. — Что это такое? — гневно спросил он, при этом чувствуя, что не может на нее злиться. — Наверно я поцарапалась, — произнесла она рассеяно, снова улыбнулась и ушла. До утра Томас смотрел на это кровавое пятно, не в силах отвести от него взгляд, множество спутанных чувств переполняли его. Неужели он влюбился в женщину, как это вообще возможно? Он все еще чувствовал влечение к мужчинам, и ее женское тело казалось ему простым куском мяса, ничем не возбуждающем, но.. все же, немного больше возбуждающем, чем вчера. Все дело в поцелуе? Но он и раньше целовался с девушками, чисто из спортивного интереса, но это не вызывало у него никаких эмоций. Совсем. Его раздумья могли бы тянуться вечно, но когда встало солнце, его сразила головная боль. Следующим вечером она пришла намного раньше, чем обычно. Остальные пятеро солдат в палате приподнялись на локтях, или на чем осталось, подмигивая ей. Сегодня она выглядела более уверенно в себе, или Томасу просто это показалось. Она прошла мимо, даже не взглянув на него, и остановилась рядом с Гремом. Тот заулыбался, глупо поприветствовал ее и предложил ей сесть рядом. Анна, недолго думая, задвинула шторку, и остальные, сразу поняв, что им ничего не светит, отвернулись и попытались уснуть. Томас, сражаясь с оглушающими звуками в своей голове, попытался отвлечься. Но почти сразу громкое сопение Грема усилило его из без того безумную боль. Он смотрел в потолок, старясь думать о чем-то более светлом, чем смерть, убийство и расчленение всех, кто мешает ему уснуть, но постепенно его мысли перескочили на соседнюю кровать, откуда отчетливо были слышны женские стоны. «Возможно, это тоже галлюцинации», - начал думать он. Но голоса становились громче, Грем протяжно мычал и вздыхал, он отчетливо слышал его прерывистое сопение, и его раскалывающаяся голова стала наполняться приятными образами, где вместо проститутки Анны он видел рядом с ним себя. У Грема снова были ноги, они вместе жили в его загородном домике, придаваясь ласкам и любовным утехам при каждом удобном и неудобном случае. Грем и Анна не спешили, и вскоре их мелодичные голоса стали утопать в храпе с соседних коек. Томас тоже начал засыпать, когда Грем наконец издал протяжный вдох, как он делал каждый раз, когда кончал. В его воображении снова всплыло пару приятных картин, которые были прерваны довольно неприятным громким причмокиванием. Похоже, Анне этого не хватило, и она, урча, снова пыталась расшевелить Грема. Но Грем явно не хотел продолжать, Томас увидел, как тот попытался сорвать отгораживающую шторку. Но это ему не удалось, и Анна снова притянула его к себе. Томас еще мгновение смотрел в его сторону... шторка в том месте, где коснулась его рука, пропиталась кровью. — Что?! — Томас резко поднялся, и тут же головная боль пронзила его, и он упал на пол, потеряв сознание. Пришел он в себя через несколько секунд, а может быть часов. Все шторки над соседними койками были задернуты. Он лежал на кровати и Анна, с кровавыми разводами на светлой груди стояла над ним, перешептываясь с каким-то невероятно красивым мужчиной. — Он ее гуль, — сказала она, не замечая, что тот пришел в сознание. — Она сильно обидится, если ты съешь и его, — сказал мужчина, и от его голоса у Томаса заболело в паху. — Я лишь немного проиграюсь, и малость надкушу, — шутливо говорила женщина, теперь Томас начал замечать, что это была явно не Анна, хотя и очень на нее похожа. Она была нага, у нее была очень светлая, почти прозрачная кожа и тонкие светлые волосы чуть ниже лопаток. Анна обычно убирала их в высокий пучок, вплетая в волосы цветы и другие украшения, у этой женщины волосы были распущены, хотя и так же посыпаны пудрой, как и у Анны. Ее тело было очень стройно, но при этом угловато и казалось не ровным и не пропорциональным. Неширокие плечи, спина, талия и бедра представляли из себя одну прямую ровную плоскость, большая пышная грудь выглядела непомерным грузом, и когда она наклонялась, казалось, что ее тело сломается пополам. — Он симпатичный, хочешь, сделаю тебе братика? — продолжал мужчина. — Антуанетта вряд ли одобрит твое решение — потратить свою привилегию на ее гуля? Тем более посмотри, какой уродливый шрам на голове. — Мне наоборот он кажется очень мужественным, Антуанетта говорила, он герой войны, богат, образован. А мне дали всего две ночи на поиски кандидата, одну из которых, ты, моя дорогая, уже потратила! — Он проснулся, — наконец заметила женщина. — Давно, — сказал Томас, пытаясь подняться не морщась, — что ты, шлюха, сделала с Гремом? — он попытался дотянутся до занавески, на которой четко вырисовывался кровавый отпечаток ладони, но мужчина его остановил. — Давай лучше подумаем, что мы сделаем с тобой, если ты будешь продолжать любопытствовать. Томас с удовольствием позволил ему уложить себя, чувствуя, как от его прикосновений отступает боль. В комнату вошла привычная ему Анна, при виде нее ему захотелось заулыбаться, и он даже забыл про Грема. — Что вы тут устроили! — прошипела Анна, гневно глядя то на двоих нежданных посетителей, то на распростертые тела пятерых солдат, небрежно прикрытые шторками, — я питалась с них уже почти полгода без казусов, происшествий, и стоило только появится тут вам, как вы все испортили! — она бросила взгляд на Томаса. — Отойдите от него, он мой! — Извини, сестренка, так получилось, — искренне произнесла вторая Анна, — а твой гей жив здоров, вот Ехан предлагает дать ему становление, деньги его можешь забрать себе. — Да при чем тут деньги! С ним, в отличие от вас, всегда можно было о чем поговорить, он умный, образованный, прекрасно разбирается в поэзии, побывал во всех концах света... — Ты так говоришь, как будет это ты, а не он пил твою кровь, — морщась, произнес Ехан. — Да или нет? Если ты против, пойду искать нового кандидата, Густав дал мне всего два дня. Анна посмотрела на Томаса: тот явно ничего не понимал, весь сжался, напрягся, и она заметила, как по красивой коже его рук, бегают шарики бицепсов. — Да, конечно, — произнесла она, не в силах оторвать от него взгляда. — Но он будет моим! — добавила она строго. Ехан только фыркнул и протянул руку Томасу: — Пойдем, дружочек, я отведу тебя в новый мир. — А ты, Моргана, уберешь тут все, чтобы никаких следов, — сказала Антуанетта, смотря на растерянную сестру. — Одна? — возмущенно спросила она. — Ехан тоже в этом участвовал, — крикнула она вслед выходящим за дверь мужчинам. — ММ!!! — Антуанетта попыталась сдержать ругательство, — ладно, я тебе помогу. Как вы меня достали, психованные убийцы! — тихо добавила она. — Куда мы идем? — спросил Томас. — Не все ли равно? Я избавлю тебя от твоих страданий раз и навсегда, — ответил Ехан, смотря на часы на дальней стене коридора. — Я хочу поговорить с Анной, и вообще я без нее никуда не пойду... Ехан взял его за подбородок, отчего у Томаса задрожали ноги, и, глядя ему в глаза, четко произнес: — Никогда не перечь мне, мальчик. Это был первый и последний раз, когда Томас посмел возразить своему Сиру.