Песнь соловья в ветвях ивы

v

      Когда беременность Канны подтвердилась, Сервика стала хранительницей и стражницей постыдного секрета своей госпожи. Она не стала расспрашивать об отце. Лишь один раз Канне тайком удалось услышать обрывок спора няньки с самой собой:       — …нет уж, лучше сын вельможи Кийсана, чем он…       Сервика всеми своими силами пыталась найти выход из сложившейся ситуации. Она пыталась уговорить Канну найти жениха и выйти замуж в кратчайшие сроки, но воспитанница наотрез отказалась от этого плана. Но няньке с великими усилиями удалось уговорить госпожу изгнать дитя из чрева, пока есть возможность. Она заставляла пить Канну специальные отвары и прикладывать особые талисманы к животу. Но дитя, к потаенной радости Канны, продолжало расти в чреве матери.

v

      В день, когда пошёл первый снег, Канна, скрывшись ото всех в парке, смотрела за полётом снежинок. Созерцая красоту, созданную природой, она не могла не думать о крошечном, словно одна из снежинок, сердце, которое забилось в результате одной из ночей, проведённой ей с Реймом. А он даже не знал о ребёнке. Она сохранила в секрете от любимого свою беременность. Сама же она всё время думала об искре, которую с содействием Сервики пыталась затушить отварами и темными амулетами. Канна ненавидела себя за слабость, которую она проявила, когда поняла, что в положении. Если бы не страх, подогретый старой нянькой, она бы не согласилась на столь жестокие действия по отношению к зародившейся в ней жизни.       Глубоко вдыхая свежий зимний воздух, Канна смотрела на затянутое снежными тучами небо. Её щёки были влажными от слёз, в которых таяли снежинки. Канна про себя молилась. Она взывала к Дитте, к главной защитнице матерей. Молодая женщина просила у богини прощения и помощи в сложившейся ситуации.       — И куда только делась вся твоя решимость, девочка? — раздался рядом с ней смутно знакомый голос. Некто ласково журил её.       Канна повернула голову и увидела старца в грубо сделанной грязно-бурой меховой шапке и таком же плаще. Узнав нежданного собеседника, она воскликнула:       — Даайго!       — Мне лестно, что такая молодая и прекрасная госпожа помнит такого дряхлого старика.       — Вы опять посещаете Первую Супругу?       — Нет, — он покачал головой и добавил: — я тут из-за тебя, девочка.       — Из-за меня? — удивилась Канна.       — Духи выгнали меня из теплой хижины, чтобы я поговорил с одним весьма несчастным ребенком. Этот ребёнок совсем недавно был девчонкой, но уже скоро станет матерью.       — Я не такая юная, — возразила она, — в середине зимы мне исполнится двадцать два.       — Но почему тогда такая взрослая особа цепляется за нянькины юбки? — он устремил на неё строгий взгляд своих угольков-глаз.       — Вы знаете… — побледнев, произнесла Канна и разрыдалась.       Дав ей вволю выплакаться, Даайго нежно погладил Канну по голове и ласково сказал:       — Не плачь, девочка. Помнишь, при нашей прошлой встрече я говорил тебе, что твоя судьба особенная.       Вместо ответа Канна кивнула.       — Знаешь, почему твои и твоей няньки действия против дитя в твоём чреве не увенчались успехом?       — Не знаю, — призналась она.       — Потому что жизнь твоего ребенка угодна Богам. Так что вам не удастся ему навредить. Он часть твоей судьбы, а твоя судьба создать будущего Владыку Эола, — торжественно объявил Даайго. Увидев изумление на лице Канны, он добавил: — Верь мне, дитя. Верни свою решимость и прекрати вредить ребёнку в своём чреве. Теперь ты — мать! И должна защищать своё дитя. А своей няньке передай, чтоб она прекратила свои «заботы» о тебе, покуда Боги не покарали её.       — Прошу, не судите строго Сервику… — вступилась было за свою няню Канна, но старец Даайго, как и в прошлый раз, растворился в воздухе. Когда удивление прошло, она сказала: — Спасибо за всё, Даайго, и особенно за утешение. Спасибо и тебе за помощь, о Великая Дитта!       Канна вернулась в свои покои и, найдя там Сервику, рассказала ей о встрече с Даайго. Рассказ госпожи произвел на неё глубокое впечатление. Она тут же приступила к сбору и уничтожению средств, которыми ещё утром пыталась изгнать дитя из чрева своей воспитанницы. Потом она принялась за гардероб госпожи, чтобы отобрать такие вещи, которые смогут скрыть растущий живот у незамужней девицы. Ворча и бормоча, старая женщина внутри радовалась. Боги сняли с её совести тяжелое бремя творимого греха. Теперь ей надо было охранять две жизни, а не уничтожать одну ради спасения другой. Всё-таки она почти всю жизнь была нянькой, а не судьёй и уж тем более не палачом.

v

      Пролетели зимние и весенние месяцы. И вот когда до появления на свет сына — после разговора с Даайго, у Канны не было сомнений по поводу пола ребёнка — оставались считанные недели, сердце будущей матери с каждым днём тяжелело от тревоги. Сервика успокаивала её, говоря, что испытывать беспокойство на последнем сроке вполне нормально. Помногу раз на дню Канна повторяла со старой няней разработанный уже давно план тайных родов и того, как они скроют младенца ото всех.       В одну из томительных и слишком душных для первого летнего месяца ночей Канна встала с постели с решением наконец-то излить на бумагу признание.       «Мой любимый Братец Соловей!       Я должна тебе признаться…       Уже давно я храню от тебя одну очень важную тайну.       И вот сегодня пришло время раскрыть её.       К концу этого месяца ты станешь отцом…»       Не зная, что ещё добавить, она по привычке подписалась внизу листа «Сестрица Ива» и немедленно, чтобы не передумать, отправила его с глиняной птицей.       Ответ пришёл четыре дня спустя. Это были самые длинные дни в жизни Канны. Ответ Рейма был краток, но он принёс радостный покой в её душу.       «Моя любимая Сестрица Ива,       Ты сделала меня первым счастливцем Эола!!!

Безмерно любящий тебя Братец Соловей»

v

      Столица готовилась к празднику Первых Урожаев. Дворец был наполнен шумом и гамом. Канна и Сервика готовились же к отбытию из столицы в одну из близлежащих деревень, которое они наметили на следующий день после праздника. В той деревне находился небольшой домик, принадлежащий Сервике. Там они планировали провести время, оставшееся до рождения ребёнка и то, которое потребуется, чтобы Канна оправилась после родов. Ребёнка они планировали передать на попечение главному жрецу расположенного близ деревни храма, который был дальним родственником Сервики.       Но дитя оказалось столь же своенравным, как и его родители.       Канна проснулась от острой боли, едва на небе погасли последние звёзды, и утро дня Первого Урожая только начиналось. Обхватив живот руками, она умоляюще произнесла:       — Ещё рано, сокровище моё… Потерпи хотя бы пару дней…       Но очередной приступ боли для будущей матери был неприкрытым отказом. Едва боль притупилась, она жалобным голосом позвала Сервику. Когда старая нянька явилась на зов, то тут же поняла, что происходит.       — Боги великие! — воскликнула она и поспешила к воспитаннице. — Мы должны уйти отсюда…       — Почему?.. — простонала Канна.       — Здесь небезопасно, ласточка моя, — ласково сказала Сервика, чувствуя, как сердце сжимается от тревоги за её девочку. — Нас кто-нибудь может застать, и тогда беды не избежать.       — Но разве во дворце есть подходящее место?!       — Да, — успокаивающе ответила она. — Но ты должна найти силы, чтобы встать и дойти до туда.       — Я постараюсь… но всё-таки куда?..       — Вашему дитя придется появиться на свет в одном из складов дворца.       — Хорошо, — ответила она, но беспокойные нотки не покинули её голос, — но что мы… как быть с ребёнком? Ему нельзя оставаться во дворце!       — Не беспокойся об этом, девочка моя. Твоя старая Сервика придумает что-нибудь…

v

      Ребенок появился на свет в тот самый момент, когда солнце заняло своё место в центре неба. Старая нянька оказалась настолько хорошей повитухой, что ей удалось в столь стеснённых условиях раздобыть достаточно воды и чистой ткани, которой хватило даже сделать грубое подобие пеленки для новорожденного. Как и ожидалось, Канна родила здорового и крепкого мальчика.       — Ты такая молодец, моя девочка! Никогда не видела более красивого младенца, — восхищалась Сервика, протягивая ребенка Канне, чтобы та подержала сына на руках перед неизбежным расставанием, — а уж я-то видела столько малышей, сколько звёзд на небе зимой.       — Он просто чудо, — произнесла Канна, прижимая к своей груди сына, и от охвативших её чувств по щекам побежали слёзы.       — Не плачь, девочка моя, — ласкова гладя по голове, утешала Сервика, — всё будет хорошо…       — А вдруг он потеряется во время переправки в храм… — поделилась одним из своих страхов Канна.       — Не думай о таком, девочка. И даже если это произойдёт, то знай, Боги отметили твоего сына, — в подтверждение своих слов старая нянька расслабила пеленку и отодвинула материю в сторону. Канна увидела на молочной коже груди своего сына родимое пятно, похожее на плод лунного древа. — По нему ты всегда найдёшь своё дитя, — заверила молодую мать Сервика. — Покорми своего мальчика, чтобы он не расплакался от голода и не привлёк лишнего внимания. А затем мы поместим малыша в эту корзину. Она непримечательна, и никто не обратит внимания на старуху с корзиной в День Первого Урожая, а я преспокойно вынесу его в ней из дворца.

v

      План старой няньки с корзиной мог бы удасться, если бы не роковая случайность.       В неподходящий момент старые кости безжалостно потребовали у своей хозяйки отдых, когда она шла через кухонный двор. Сервика присела на одну из скамеек, примостив свою ношу рядышком. Обстоятельства сложились так, что рядом с особой корзинкой оказались похожие, наполненные первыми плодами скороспелых овощей и фруктов. Все корзины были прикрыты крышками. В неподходящий момент старая нянька отвлеклась, чтобы посплетничать с подругами. И в определенно несчастливый момент молоденький слуга взял не ту корзину и отнёс на главный двор, где присутствовали Владыка Эола, его семья и члены Верховного Совет. Они ожидали прибытия жрецов Барто. Правитель пристально следил за тем, как слуги расставляли корзины вокруг специально установленного в центре двора идола Барто.       Когда Владыка Эола находился недалеко от корзины, в которой находился младенец, он прикрикнул на одного из слуг. Его громогласный голос разбудил внука, и из корзины раздался тихий плач. Владыка Эола подошёл к нужной корзине и открыл её.       — Вот так да! — воскликнул он, увидев крепкого и хорошенького младенца.       Но радушная гримаса сползла с его лица, когда он увидел родимое пятно на груди младенца. По спине пробежали мурашки, а в его голове зазвучал зловещий голос ведуньи: «Это был лишь отголосок песни, которую приготовили для вас Силлады. Вы должны опасаться человека, который отмечен плодом лунного древа». Ужас и гнев завладели его сердцем. Он грубо схватил ребёнка, который зарыдал во всю мощь, и воскликнул:       — Чьё это отродье?! Где его мать?! Явись и сознайся!!!       Ошарашенные столь сильной вспышкой гнева правителя присутствующие люди озадачено смотрели друг на друга.       — Я сказал, явись и сознайся!!! — яростно прорычал Владыка Эола.       И тут из толпы вышла, слегка покачиваясь, Канна. Её лицо было бледнее свежевыпавшего снега, а глаза горели странным огнём. Она подошла к отцу и, упав перед ним на колени, взмолилась:       — О, великий Отец, отдай мне моего сына…       — Твоего сына?.. — оторопело спросил он.       — Да, — её ответ прозвучал словно шепот ветра в ветвях дерева. Затем она громко и твёрдо повторила, — Да, Отец!       — Кто его отец?! — рявкнул правитель.       — Я не раскрою его имени, — опустив взгляд, ответила Канна. — Прошу отдай мне моего сына…       — Что ж, получи своё отродье!.. — сказал Владыка Эола и со всего размаху кинул плачущего младенца на землю перед его матерью.       Голова младенца разбилась об каменную плиту, и плач прервался тут же навсегда. Канна с нечеловеческим воем кинулась к сыну и, подхватив его тельце, прижала к своей груди. Качая мёртвого младенца на руках, она рыдала и взывала к Богам. Заметив, какой эффект произвела на присутствующих разыгравшаяся сцена, Владыка Эола приказал стоящим рядом стражникам:       — Заберите у неё этого выродка и его скормите бойцовским псам. А эту бесстыдницу заприте в темнице.